— Вам надо съехать от Кларков, мисс.

Я онемела.

Люк Стоун задержался у выхода из класса, прислонившись спиной к косяку и глядя на меня своими прищуренными тёмными глазами. Нога за ногу, руки в карманах, взгляд исподлобья — точно как у парней, волчьими стаями бесцельно шатающихся по округе, «чи-бунов».

— Люк... почему?

Он чуть повёл плечом, губы дёрнулись в усмешке.

— Потому. Мокасиновый телеграф. Люди болтают, нет ли у вас шашней с Кларком. Мне-то похрен, но он же козёл.

— Люк... — я могла только невнятно мычать.

— Да знаю, знаю. Хреновина это. Вы тут ни с кем не спите, вся из себя такая... виньян тапика.

«Достойная женщина», — машинально перевела я и вспыхнула до корней волос под его недетским, насмешливым, оценивающим взглядом. Дура, дура! Помилуй Бог, ему ведь всего четырнадцать! А я — его учительница.

Откашлявшись, я как могла строго и холодно осведомилась:

— Нет, почему ты озаботился моей репутацией именно сейчас?

Я провела здесь почти полгода. Пять месяцев, восемнадцать дней.

Взгляд Люка снова изменился. Теперь он смотрел на меня, как старик-отец на несмышленую дочку, — снисходительно и с усталой жалостью. Вместо ответа он пожал плечами, и я тотчас поняла, что он хотел этим сказать — раньше ему было «похрен», какая у меня репутация.

Капля камень точит. Все мои усилия доказать этим детям, которых я учу, что я им не враг, наконец возымели действие. И какое! Люк Стоун начал меня опекать!

— Я понимаю... — прошептала я, сглотнув. — Я съеду, Люк.

Он кивнул и, шагнув за порог, бросил через плечо:

— Не берите в голову, мисс. Уоштело!

«Уоштело — хорошо».

Я прижала ладони тыльной стороной к горящим щекам и села, опустошённая. Пять месяцев, восемнадцать дней их пренебрежения, косых взглядов, односложных ответов. И вот нате вам.

Я шмыгнула носом. Хорошо хоть глаза были с утра накрашены, это как-то... стимулировало. Ещё ни разу я не позволяла себе разреветься на людях. Только в своей комнате, то бишь в комнате у Кларков — мокрым носом в накрахмаленную наволочку.

Вообще-то я не плакса. Вернее, раньше не была. Но здесь...

Я б никогда не оказалась здесь, если бы не моя соседка по университетскому кампусу, Дайана Донелли. Вернее, если бы не её привычка всюду таскать меня за собой. Я знала, что нужна ей просто как фон, незатейливый, серенький такой фончик для её персоны, но, как бы там ни было, многие учебные задания мы делали вместе. Редактор студенческой газеты, где мы стажировались, требовал ярких, нестандартных репортажей, и Дайана затащила меня на очень прикольную, как она выразилась, пресс-конференцию, организованную студенческим советом в университетском зале для собраний.

— Будет выступать настоящий индейский вождь, крутой до чёртиков, — взахлёб объясняла она, обшаривая сумочку в поисках диктофона. — Мы зафигачим такой материальчик, что зануда Гаррисон копыта отбросит!

Копыта, однако, чуть не отбросила сама Дайана.

Вождя звали Рональд Бирс. Росту в нем было побольше шести футов, и, когда он, в замшевой, расшитой какими-то узорами одежде, с заплетенными в косы черными волосами, кое-где выбеленными сединой, появился в зале, сразу наступила тишина. Все перестали галдеть и вертеться, а Дайана вцепилась мне в запястье наманикюренными ногтями.

Бирс стоял, неспешно оглядывая нас, а когда заговорил, голос его оказался глубоким и низким. Я слушала, и сердце у меня замирало. Потому что всё, что он говорил, было невозможным.

Немыслимым!

Теперь-то, прожив в резервации почти полгода, я убедилась, увидев своими глазами, что каждое его слово было правдой.

Страшной правдой.

…Когда пресс-конференция закончилась, а Дайана, оправившись от произведенного на неё «настоящим вождём» впечатления, куда-то упорхнула, я отправилась вслед за Бирсом.

Я дошла за ним по пятам до самой его машины, потрепанного серого «лендровера», не решаясь заговорить, хотя то и дело разевала рот, как рыба на суше. В конце концов, я обнаружила, что он остановился и смотрит на меня, и застыла в панике, мечтая провалиться сквозь землю.

— Мисс? — он вопросительно поднял брови.

— Дайсон. Кристина Дайсон, — пролепетала я. — Простите... я только хотела спросить... отнять у вас только одну минутку... вот вы сейчас говорили там, на пресс-конференции...

Бирс стоял и терпеливо слушал моё невнятное блеяние — настолько высокий, что мне пришлось буквально задрать голову. Его чеканное лицо было немолодым и очень усталым, в уголках глаз залегли морщины. И виски его были совсем седыми. Сердце у меня сжалось, и это странным образом придало мне смелости.

— Вы рассказывали про альтернативные школы, которые открывает ваше Движение для индейских детей... для тех детей, которые не хотят ... не могут...

— Не могут обучаться в федеральных школах-интернатах. Число таких детей постоянно растёт, — ему, наверно, надоело дожидаться, когда же я сформулирую свою мысль. — Вы представляете какую-то газету, мисс Дайсон?

— Да... университетскую вообще-то. Но сейчас я представляю не её. Мне хотелось узнать... для себя. — Я глубоко вобрала в себя воздух. — Вы говорили, что в таких школах не хватает учителей?

— Катастрофически.

— Видите ли, я скоро заканчиваю университет, и мне... Я... понимаете, я бы хотела работать в вашей школе!

Я выпалила это, будто прыгнув с обрыва в реку.

— Это невозможно. — Без раздумий, без вопросов он сказал это сразу, едва я закрыла рот. И мягко улыбнулся, увидев, наверно, как вытянулась моя физиономия. — Вы, очевидно, не представляете, мисс Дайсон, о чем вы просите. Вы слишком молоды для такой работы.

— Мне двадцать три!

Он тихо засмеялся. Удивительно, почему он сразу не сел в свою машину и не уехал, а продолжал стоять рядом со мной, привлекая множество любопытных взглядов. Очевидно, я его забавляла.

— Такая работа не сулит вам ни приличного дохода, ни карьерных перспектив, ни...

— Это неважно! — горячо перебила я его.

Он скептически поднял брови.

— А что же для вас важно?

Ожидая, что он опять засмеётся, я почти с отчаянием воскликнула:

— Я хочу приносить пользу! По-настоящему! Знать, что я кому-то нужна!

Я осеклась, обречённо понимая, что это твердит моя собственная ненужность и застарелые комплексы, видные невооружённым глазом.

С тех пор, как погибли мои родители, я мало кому была нужна. Практически никому. Тем, что я сразу не отправилась в приют, я была обязана маминой двоюродной сестре, старой деве Розалии Уилкс. Розалия забрала меня к себе в мои тринадцать лет — неуклюжего застенчивого подростка, — как подобрала бы бездомную кошку. С одним отличием — кошек, которых у неё было ровно двадцать две штуки, она любила, а меня — терпела. Впрочем, как и я её. Я с великим облегчением уехала из её холодного скучного дома — который только эти кошки и оживляли, — поступив в Колорадский гуманитарный университет, и с тех пор мы лишь изредка обменивались открытками к разным праздникам.

Да, я отчаянно стремилась быть хоть кому-то нужной. Но как, как я могла сказать об этом Бирсу?! Я обречённо ждала, что он вот-вот распрощается с такой несчастной дурочкой и уедет.

Продолжая испытующе меня рассматривать, Бирс медленно произнёс:

— Извините, но в вас говорят обычный максимализм юности и романтические представления о будущем. Нам не хватает учителей ещё и потому, что они от нас бегут. Индейская резервация — это страна третьего мира. Наши люди предубеждены против белых и озлоблены, уровень безработицы у нас зашкаливает. Повальное пьянство, сегрегация полиции. Вот в таком мире растут наши дети. Учить их нелегко, потому что белому учителю сложно завоевать их доверие. Они с раннего детства видят от «васичу», от белых, слишком много зла. Когда я упоминал, что война у нас не затихает ни на день, я не преувеличил. Индейцев убивают до сих пор. В меня самого неоднократно стреляли, мисс Дайсон, поджигали мой дом, и я уже сбился со счёту, сколько раз арестовывали по всевозможным ложным обвинениям.

Он говорил всё это так буднично, словно речь шла о результатах последнего бейсбольного матча!

— Я понимаю. Я была в зале во время вашей речи! — воскликнула я, перебивая его и ужасаясь собственной невоспитанности, но ничего не могла с собой поделать. — И ещё я понимаю, что кажусь вам наивной идеалистичной дурочкой!

Он только головой покачал.

— Но я справлюсь! — пылко заявила я, прижимая кулаки к груди. — Испытайте меня, и вы сами в этом убедитесь!

...Спустя два месяца после этой встречи, получив степень бакалавра от Колорадского университета, я получила и работу от Движения американских индейцев. Бирс всё-таки сдался. Меня ждала резервация Пайн-Ридж в штате Южная Дакота и «школа за выживание».

Это название было самым что ни на есть подходящим.

…Часики на руке тихо пикнули, возвращая меня в класс, и я вдруг сообразила, что всё ещё сижу, как пришитая, на стуле после ухода Люка и блаженно улыбаюсь в пространство. Ну не дура ли, в самом деле? Дэйв Хоук со своими дружками уже наверняка подпирает стены где-то неподалёку.

При мысли о Дэйве во рту у меня пересохло. Как всегда. Утешало только то, что не я одна здесь так панически его боялась.

— Он же бешеный, «витко», — спокойно объяснил мне как-то Люк. — Ему похрен, что его могут убить. У него мать убили и отца, когда ему было столько же, сколько мне. Кто? Да не нашли же никого, здесь так всегда бывает. А Дэйв — он на выгоне был, с жеребятами, потому и уцелел. И Совет племени отдал его на усыновление, по квоте. Каким-то беложопым придуркам. А он удрал. Он всегда удирал отовсюду, он — уасака, упрямый! — в голосе Люка звучало подлинное уважение. — Возвращался сюда, его ловили, сажали в разные заведения для малолеток. А потом, когда ему стукнуло шестнадцать, наш сраный Совет уже не мог его в белые тюряги закрывать. И он насовсем вернулся, вселился в свой старый дом, который эти гады у него хотели отобрать. И даёт им всем прикурить!

Люк произнёс это уже не просто с уважением, но с искренним восторгом.

— Когда он вернулся? — с запинкой спросила я.

— Да второй год уже пошёл, — помедлив, припомнил Люк.

Итак, Дэйв Хоук, это исчадие ада, был почти на пять лет младше меня!

— На что же он живёт?

Почему-то я не могла не спросить.

Люк дёрнул острым плечом:

— Да как все. На пособие. Ещё скотину загоняет. — Он ухмыльнулся. — И угоняет помаленьку.

— Люк!

— Чего? — Люк невинно заморгал. — На родео выступает, хотел я сказать. Чего ему, с перьями в жопе перед туристами прыгать, что ли? Он же не какой-нибудь Дядя Томагавк!

Я только рукой махнула.

Дэйв Хоук вновь и вновь возвращался в Пайн-Ридж, потому что здесь была его земля — единственное, что у него ещё оставалось. Но эта земля стала ему мачехой. У половины трудоспособного мужского населения резервации не было работы, и, видя, как подвыпившие парни с сигаретами в зубах, в низко надвинутых шляпах, часами торчат то там, то сям, я ловила себя на чувстве, совсем уж неуместном по отношению к ним, но таком же сильном, как страх.

Жалость.

А между тем у Дэйва Хоука ко мне были свои счёты. Звучало это совершенно смехотворно, но тем не менее. Буквально через две недели после того, как я начала работать в школе и сняла комнату у Кларков, Дэйв и ещё четверо его «чи-бунов» преградили мне дорогу неподалеку от супермаркета, управляющим в котором был мистер Кларк.

Тогда я вся сжалась, как заяц под голым кустом, и сердце у меня забухало где-то в горле. И одновременно — в пятках. Я видела этих парней и раньше — трудно притворяться слепой и глухой, когда тебе свистят вслед и делают похабные жесты, но я как-то ухитрялась.

И вот...

Дэйв, худой и высокий, стоял прямо передо мной, рассматривая меня в упор тёмными раскосыми глазами и чуть покачиваясь на каблуках. И кто только продавал ему выпивку в его неполных восемнадцать, тем более в резервации, где спиртное было запрещено законом! Из-под его распахнутой, несмотря на холод, куртки виднелась замурзанная футболка, черноволосая голова была непокрыта, губы кривились в уже знакомой мне злой усмешечке. Остальные парни тоже ухмылялись и выжидательно молчали.

— Н-ну? — лениво спросил наконец Дэйв. — Доволен Кларк-то?

Странно, но в этот момент, совершенно отупев от испуга, я подумала только о том, как подходит ему это имя — Хоук.

Ястреб.

— Что? П-простите... — пролепетала я.

— Прощаю. — Ухмылка его стала совершенно волчьей. — Я спрашиваю, хорошо ты даёшь Кларку, учительница? Может, и нас чему научишь? А?

Их гогот оглушил меня, из глаз брызнули слёзы. Как он посмел?! Словно во сне, я вскинула руку и изо всех сил ударила по маячившему передо мной наглому лицу, не успев ужаснуться тому, что делаю.

Тут же моё запястье тисками сжала горячая ладонь — так, что кости затрещали. Слёзы полились ещё пуще, но, прикусив губу, я подавила крик, вернее, отчаянный визг, рвущийся наружу.

Через секунду он выпустил мою руку, резко меня оттолкнув, и шагнул в сторону. Примолкшие парни тоже зашевелились, как-то растерянно переглядываясь. Я прижала к груди пульсирующую болью кисть, глядя, как они уходят прочь. Но, пройдя несколько шагов, Дэйв обернулся и негромко бросил, полоснув по мне вызывающим взглядом:

— Увидимся ещё. За тобой должок, учительница. Хейапи!

«Я всё сказал».

Я не представляла, чем вообще могла заинтересовать такого, как Дэйв Хоук. По моему мнению, никто из мужчин, взглянувших на меня однажды, второй раз уже не захотел бы смотреть. Я была невзрачной белёсой мышкой и с парнями не то что никогда не встречалась, но даже не целовалась. Мама говорила, что у меня очень красивые глаза и нежные черты лица, но ведь это говорила мама!

Я никому ничего не рассказывала о происшествии возле универсама. Ни Кларкам, ни Глории Стэндинг, преподавательнице малышей. С Глорией мы немного подружились. Она встречала меня по утрам теплой улыбкой — очень смуглая, коренастая, спокойная женщина с падавшими почти до пояса иссиня-черными блестящими косами. Она была добра ко мне, но всё равно ничем не смогла бы помочь. Я должна была справиться с Дэйвом Хоуком сама. Или уехать отсюда.

Уехать!

Вот мысль, с которой я по ночам проваливалась в сон, наревевшись хорошенько... Уехать поскорее и забыть, забыть всё это — занесённую снегом ледяную злую землю, ледяные недоверчивые глаза детей, молчаливой толпой заполнявших по утрам класс, приземистые домишки, в которых жили эти дети, убогие домишки, ничуть не похожие на шикарный двухэтажный особняк Кларков.

Забыть!

Но я не могла. Как бы настороженно ни относились ко мне, белой чужачке, эти дети, кроме меня, некому было учить их американской истории и английскому языку — обязательным предметам программы. Если бы я уехала, местное отделение БДИ настояло бы на том, чтобы закрыть бунтарскую, альтернативную школу, а учеников вернуть в интернаты. Собственно, и они это знали, поэтому не донимали меня так нещадно, как могли бы. Терпели меня. Но всё равно я оставалась для них врагом. Частью белой системы, человеком, который учил их языку «васичу» — бледнолицых обжор — и истории того, как «васичу» захватили землю их предков.

До сегодняшнего дня, когда Люк Стоун не велел мне немедленно съехать от Кларков, заботясь о моей репутации и выражая общее мнение моего класса.

Из «твинки» — белой чужачки-идеалистки, я стала «ваннаби» — «желающей быть».

Желающей быть как индейцы.

Наступил апрель, Месяц Таяния Снегов. В небе с юга на север, будоража душу курлыканьем, потянулись журавли. Снег стремительно таял, оставляя грязные островки лишь в низинах. Дороги развезло, и ребят подкидывал в школу Ленни Стэндинг, сын Глории, на своём полноприводном джипе.

А Люк Стоун вообще верхом добирался до школы, чёртом вертясь под восхищёнными взорами девиц на пегом тощем жеребце, которого он называл Акичита, Воин.

Дэйв Хоук, как ни странно, больше не попадался мне на глаза, хотя всегда, будучи в городке, я настороженно искала взглядом его высокую фигуру и угрюмое замкнутое лицо.

А в школе появился психолог из Бюро по делам индейцев.

Соглядатай, как решили все.

Дети его избегали, а когда не удавалось, изводили как могли. О, они это умели, да ещё как!

— Айзек Мошьер, — представился он мне при первой встрече. Молодой, немногим старше меня, длинные пальцы теребили роговую оправу очков. Похоже, у психолога тоже были проблемы. — Мне... я...

Ну вот! Я словно увидела себя в зеркале. И тяжело вздохнула. Зрелище было не из приятных.

Айзек Мошьер между тем продолжал:

— Вижу, вам уже удалось установить какие-то контакты, мисс Дайсон. Признаюсь честно, у меня пока ничего не получается. Эти дети...

— А что вас удивляет? — пробормотала я себе под нос. — Вы же васичу.

— Что? — он надел очки и теперь принялся теребить пуговицу своего костюма. — Извините, я хотел узнать, каким образом вы смогли установить с ними такой контакт.

На языке у меня завертелось любимое Люком «иди ты в задницу»... Уоштело, я смогла! Горы истерзанных бумажных платков... старый чемодан, на дно которого я то и дело начинала лихорадочно швырять свои вещи... бесконечные часы в стенах школы, когда после своих занятий я торчала на других, чтобы дать детям к себе привыкнуть... насмешливые взгляды... косые взгляды... презрительные взгляды... безразличные взгляды... непроницаемые взгляды...

Да ещё и Дэйв Хоук!

Что этот психолог хотел от меня услышать? Что такое отношение к себе я считала заслуженным? Да, считала. Меня и этих детей разделяла каменная стена, возведённая век назад — не мной.

Один кирпич в этой стене наконец раскрошился... когда? Наверно, когда, отчаявшись пробудить в отчужденных детских глазах хоть капельку интереса, я захлопнула учебник и решительно произнесла:

— Давайте лучше я поучусь у вас. Я хочу знать язык лакота. Вы научите меня?

И повисло молчание, а потом по смуглому лицу Мэри Гудлак, сидевшей за первым столом, тенью проскользнула улыбка:

— Вам нипочём не научиться, мисс!

— Я способная! — горячо заверила я... и тут они вразнобой засмеялись.

«Уоуапи» — книга.

«Ханхени» — ночь.

«Хола!» — приветствие.

«Агиапи» — хлеб...

Почему-то мне не хотелось рассказывать обо всём Айзеку Мошьеру. Он должен был сам до этого додуматься. А сейчас он был «твинки» — чужак из города. Из Бюро, чьи полицейские беспощадно избивали родителей и старших братьев этих детей за малейшую попытку возмущения — например, тем, что цены в магазинах тут, в резервации, были вдвое выше, чем вне её. Или тем, что в этих же магазинах, с благословения того же Бюро, втихомолку приторговывали спиртным. Или тем, что «беложопые придурки» из города приезжали на своих крутых тачках в резервацию, чтобы развлечься, избивая индейских парней — впятером на одного. Или насилуя симпатичных «скво», индейских девчонок.

— Мисс Дайсон! — тонкое бледное лицо Мошьера заметно напряглось. — Почему вы так смотрите на меня? Боже мой, вы же смотрите, как все они тут...

Я молча повела плечом. Как все они тут.

— Мисс Дайсон...

— Простите, сэр. — Я поднялась с места. — Бюро платит вам за работу... работайте. Или не работайте. Извините, мне некогда болтать.

Когда я невольно оглянулась, он стоял, ссутулившись и глядя в окно.

— Мотали бы вы отсюда нахрен, мистер, — хмуро пробормотала я, захлопывая дверь и сталкиваясь нос к носу с Люком Стоуном, который наверняка всё слышал, потому что в его узких глазах прыгали бесенята. Я вылетела на крыльцо, провожаемая его тихим одобрительным смешком.

Люк Стоун одобрял меня, уоштело!

А вот Кларки теперь едва-едва кивали мне при встрече. Я прямо-таки оскорбила их, перебравшись в «грязную лачугу грязных индейцев».

А я никогда не видела людей добрее и мудрее, чем Луиза и Патрик Рейнберды, в дом к которым меня поселила Глория Стэндинг. Они были совсем старыми, эти люди. Глория сказала мне, что Патрик ребёнком пережил бойню при Вундед-Ни 1890 года, когда восемьдесят пять лет назад отряд кавалеристов целиком вырезал селение лакота, никого не пощадив.

Я позвала Патрика в свой класс, чтобы дать детям возможность услышать его. Дать им живой урок американской истории.

Патрик пришёл — в своём лучшем чёрном костюме со слежавшимися складками на рукавах. Но когда он заговорил о том, что случилось тогда в Вундед-Ни, он больше не был дряхлым стариком с трясущимися руками, напялившим на себя одежду белых. Он снова стал мальчишкой, спрятавшимся от пуль кавалеристов-васичу за трупом лошади, семилетним мальчишкой, прижавшимся к обледенелой земле, которая жадно впитывала его кровь.

— Они убивали нас, как бизонов, — сдавленно произнёс он в наполненном тишиной до краёв классе. — Они убивали и убивали, и я оглох от выстрелов... я лежал, прильнув к земле, и молил Вакан Танку только о том, чтобы это безумие поскорее закончилось — моей смертью. Но Вакан Танка не позволил мне умереть тогда, не позволил и замёрзнуть потом. Один из солдат нашёл меня, завернул в свой плащ и принёс к миссионерам, пока другие солдаты стаскивали в ямы тела убитых. Его звали Патрик. Так я получил имя васичу.

Он наконец улыбнулся, и морщины на его лице, похожие на складки древесной коры, стали ещё глубже.

А я замерла в оцепенении, так же как и дети за своими столами. Но они уже знали то, о чём рассказал Патрик Рейнберд. Знали всё о грохоте выстрелов, о впитавшейся в землю крови, о глубоких ямах свежих могил.

Потому что эта война шла здесь до сих пор, и индейцы были на ней военнопленными.

А я была на их стороне.

…Дряхлый пикап Рейнбердов упорно не желал заводиться. Пока я возилась с ним на автостоянке возле универсама в Мендерсоне, начало смеркаться. Даже в апреле здесь темнело рано.

Представив себе, как пикап заглохнет в темноте где-нибудь на развилке разбитых дорог, я невольно замычала от досады. Когда в конце прошлого месяца обнаружилось, что Патрик Рейнберд не собирается брать с меня деньги за комнату — ни чеком, ни наличными, — я впала в панику и притащила к нему Глорию Стэндинг, чтобы та помогла вразумить старика. Глория, чуть заметно улыбаясь, посоветовала мне в таком случае самой покупать в городе продукты и всё, что нужно для дома. Это решение немного облегчило мою совесть, и теперь я регулярно совершала рейды по магазинам, подозревая, что старики вообще никогда не видели многого из того, что я им покупала. Так что всё уладилось к общему удовлетворению. Вот только пикап никуда не годился.

Машина в очередной раз истошно взвыла мотором и, дёрнувшись, так же в очередной раз смолкла. Я в отчаянии распахнула дверцу, ища взглядом хоть кого-нибудь, кто сможет мне помочь.

Что ж, я нашла.

Дэйв Хоук стоял совсем рядом. С обычной усмешкой на хмуром лице.

Я застыла, всё ещё наполовину высунувшись из кабины и не зная, что предпринять — то ли выскочить и броситься прочь, то ли действительно попросить его помочь. Его?!

Пока я судорожно соображала, что же мне делать, Дэйв, не торопясь, выбросил окурок и подошёл к пикапу. Одним движением руки переместил меня на соседнее сиденье и, по-хозяйски усевшись за руль, захлопнул дверцу.

— Спасибо... пила майа... — как дура, пролепетала я пересохшими губами, и он глянул на меня с вызывающим прищуром.

Вытряхнув из помятой пачки новую сигарету, Дэйв сунул её в рот, чиркнул зажигалкой и, длинно затянувшись, уверенно тронул машину с места, враз набрав скорость. Меня швырнуло куда-то вбок, вдавливая в сиденье, ушибленный локоть заныл, и я невольно охнула, пытаясь приладить ремень трясущимися пальцами.

Дэйв вновь покосился на меня, и от его усмешки я похолодела. Он вновь прибавил скорости на выезде из города, и грязь брызнула из-под колёс, когда пикап свернул с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую в центр резервации. Очень быстро темнело. Я попыталась сесть прямо, изо всех сил сдерживая дрожь. В конце концов, ничего страшного не происходило, Дэйв, возможно, просто довезет меня до Рейнбердов... возможно?

Теперь меня бросило в жар.

Дэйв курил, не глядя больше на меня, небрежно положив одну руку на руль. Эта смуглая рука была вся в порезах и ссадинах, и я совершенно некстати вспомнила, как Люк рассказывал — Дэйв, мол, зарабатывает, угоняя скот. И ещё я так же неожиданно подумала, что эти ссадины некому ни промыть, ни перевязать.

Он затормозил так внезапно, что я, наверно, врезалась бы лбом в ветровое стекло, не придержи он меня за плечо — небрежно, как куклу. Я больно прикусила язык, во рту стало солоно, и слёзы сами подкатили к горлу. Совсем рядом я видела его резкое темное лицо, сузившиеся глаза-угли.

Неожиданно он дернул за удерживавший меня ремень, больно сжав мне грудь твердой ладонью, и я отпрянула, подавляя крик. Он почти беззвучно хохотнул, не спуская с меня жёсткого взгляда:

— Не дёргайся. Хуже будет, дурёха.

Я оцепенела, глядя на него остановившимся взглядом.

«Это происходит не со мной. Господи, не может быть, чтобы со мной... Мамочка...» — бессвязно заметались мысли в моей гудящей, враз очугуневшей голове.

— Не знаю, кому ты там даёшь: Кларку, Бирсу или ещё кому... но сейчас ты дашь мне. Иди сюда!

Оглохнув от ударов сердца, я беспомощно заскребла рукой по двери, пытаясь распахнуть её и вывалиться наружу. Его стальные пальцы сдавили мне плечо, бешеные глаза впились в мои, и меня замутило от ужаса. Я задёргалась, пытаясь вырваться, убежать... Куда?

Дэйв сгрёб меня, как цыплёнка, я закричала, но из пересохшего горла вырвался только слабый придушенный писк. Всё завертелось перед глазами. Распахнув дверцу, он перетащил меня назад, прямо на груду пустых мешков из-под муки — взметнулась пыль, забивая мне рот и нос, — и навалился сверху всем своим худым, но каменно-тяжелым телом. Затрещала одежда, я рванулась из последних сил, отчаянно извиваясь, в ушах зазвенело, бёдра свело судорогой.

Его пальцы жадно шарили по моему телу.

— Говорю, не дёргайся! — прохрипел он, и я задохнулась от пронзительной боли, корчась под его тяжестью. Всё сильнее стискивая мне плечи, он прерывисто дышал, двигаясь внутри моего тела, и мне казалось, что он вот-вот разорвёт меня пополам.

Наконец эта пытка закончилась. Он вздрогнул, скрипнув зубами, и спустя целую вечность медленно разжал пальцы. Раздавленная, полузадохнувшаяся, я зажмурилась, давясь сухими лающими рыданиями. Приподнявшись на локте, он смотрел на меня — я чувствовала этот взгляд даже сквозь сжатые веки.

— Так ты целка, что ли? — изумлённо протянул он.

Я не собиралась ему отвечать, и тогда его ладонь снова больно сжала мне подбородок. Я с усилием раскрыла глаза, наткнувшись на его испытующий взгляд, как вдруг яркая вспышка осветила кузов пикапа.

— Эй, там! Ни с места! — прогремел повелительный окрик. — Полиция!

Придушенно выматерившись, Дэйв мгновенно распрямился и легко, как кошка, метнулся прочь.

— Стой! Ах, ты...

Ругательство. Какая-то возня.

Я зарылась лицом в пыльные мешки, судорожно натягивая на себя разодранную одежду. Всё внутри отзывалось резкой болью на каждое движение, бёдра были залиты чем-то липким. Кутаясь в проклятые мешки, я ухватилась за чью-то протянутую руку, отворачиваясь от слепящего луча фонаря, и выпрямилась на подкашивавшихся ногах.

Я не помнила, как полицейские довезли меня до больницы. Помнила лишь, как сидела, машинально стягивая на груди чужую куртку, и смотрела перед собой. А потом меня вновь ослепил беспощадный стерильный свет, а ноздри защекотал запах дезинфектанта. Я механически подчинялась властным холодным рукам, профессионально ощупывавшим меня, резкий женский голос что-то беспрестанно говорил. Скользкий рвотный ком все ещё стоял в горле, в ушах шумело.

Сухопарая немолодая медсестра, на чьей нагрудной нашивке было написано «Джанет Куртис», протянула мне на маленьком пластмассовом подносе стакан с водой и две какие-то таблетки. Я послушно их проглотила, не спрашивая, что это такое. Сестра вынула из хрустящего пакета простерилизованное платье, от которого несло дезинфектантом, и меня опять замутило.

— Где моя одежда? — еле вымолвила я. — Я хочу надеть её.

— Что вы, что вы, милочка! Это же вещественное доказательство, дорогая...

— Я хочу умыться... — я с отвращением выпустила никелированный поручень кресла, дрожащими пальцами застёгивая на себе чужое платье. — Пожалуйста, оставьте меня одну.

Зеркало над фаянсовым умывальником отразило совершенно незнакомое мне лицо — с распухшими губами, диким тёмным взглядом исподлобья, всклокоченными, как солома, волосами... Классическая жертва насилия. Я вспомнила сверкающую вспышку фотоаппарата — там, возле пикапа, и, снова почувствовав тошноту, плеснула в лицо пригоршню ледяной воды. Стало немного легче.

В дверь деликатно постучали.

— С вами всё в порядке, милочка? Вы сможете давать показания? Вас отвезут в полицейский участок.

...Их было трое в маленьком кабинете. Крупный светловолосый полисмен лет тридцати пяти, широкоплечий, с волевым подбородком, в штатском, но с кобурой на ремне. Ещё один — помоложе, более щуплый, темноглазый, в полицейской форме и с дымящейся сигаретой во рту. И на табурете посреди комнаты — Дэйв Хоук со скованными за спиной руками и свежим кровоподтеком на правой скуле.

Я застыла у порога.

— Не бойтесь, мисс Дайсон. Больше этот подонок никогда вас не тронет. Вы в порядке? Я — лейтенант полиции Томас Шервуд. — Взгляд светловолосого полисмена был почти отеческим. — А это — Кеннет Браун. Сейчас мы запишем ваши показания... Минутку.

Браун что-то тихо сказал, мне послышалось слово «адвокат». Шервуд раздраженно отмахнулся:

— Я позвонил в Бюро, они ищут. Ну ясно, не торопятся, они и не поторопятся, кому это нужно-то?! Да брось ты, Кен, здесь все понятно, остались формальности. Мисс Дайсон...

Я почти не слышала его, глядя на низко опущенную черноволосую голову Дэйва. Он не шевелился, головы не подымал, будто окаменев. Лица его совсем не было видно.

— Успокойтесь, мисс Дайсон. Присядьте, пожалуйста. — Шервуд, бережно, как фарфоровую статуэтку, придерживая меня за локоть, пододвинул поближе табурет. — Не волнуйтесь. — Я закашлялась, и он тут же распорядился: — Принеси-ка воды для леди, Кен.

Я немного отпила из пластикового стаканчика. Даже кока-кола отдавала лекарствами. Но мои руки хотя бы перестали дрожать.

— Итак, мисс Дайсон... Слава Богу, этот мерзавец схвачен, теперь ему конец, всё в порядке. — Что это прозвучало в его красивом сочном голосе: неподдельное ликование или мне показалось? — Все улики налицо, вам осталось только продиктовать свои показания и заявление на имя окружного прокурора. Не беспокойтесь, писать вам ничего не придется, все запишет Кен, вы только поставите подпись...

— Какую подпись? — собственный голос показался мне чужим, как совсем недавно — лицо в зеркале.

— Свою, разумеется, — ещё мягче произнёс Шервуд. — Под заявлением. Вам плохо? Пригласить врача?

— Не надо, пожалуйста... Какое заявление?

— Заявление об изнасиловании, мисс Дайсон. Это формальности, но без них не обойтись. Дело попадает в разряд тяжких преступлений, поэтому...

Дэйв, опустив голову ещё ниже, по-прежнему молчал, и я тоже молчала, глядя на его растрёпанную макушку и широкие худые плечи.

«Он же бешеный»...

«Ему похрен, что его могут убить».

«У него мать убили и отца, когда ему было столько же, сколько мне»...

«И даёт им всем прикурить!»...

«Теперь ему конец, всё в порядке»...

Свирепое ликование в голосе Шервуда, неприкрытое торжествующее злорадство объяснило мне многое. На этот раз Дэйв Хоук — изгой, преступник, никому не нужный мальчишка-отщепенец — попросту сгинул бы в тюрьме... если бы я подписала бумагу, которая так требовалась Шервуду.

Я боялась Дэйва Хоука, ненавидела, готова была задушить... но только собственными руками. А не руками Шервуда, лейтенанта полиции.

Чужака-васичу.

— Не было никакого изнасилования. — Голос мой вдруг стал таким ровным и бесстрастным, что я сама поразилась. — Всё произошло по моей... инициативе. Будьте добры, прекратите это. Можно мне уйти домой?

Вот тут Дэйв взметнул на меня глаза.

Совершенно чёрные.

В повисшей гулкой тишине было слышно только мерное тиканье часов на столе. Очень спокойный, домашний звук.

Шервуд медленно выпрямился.

— Что вы сказали?

— Я ничего не буду подписывать, — твёрдо повторила я. — Я хочу уехать домой.

...Они очень долго кричали на меня. Очень. Сначала один Шервуд, потом оба вместе. Ласково уговаривали. Потом опять кричали. Потом приехал адвокат из Бюро, маленький лысеющий толстяк в очках, представившийся Саймоном Гринфельдом. И они накинулись на меня уже втроем, пока все голоса не слились в один невнятный гул.

— Стоп! — глубоко вздохнув, Шервуд вдруг повернулся к Дэйву. — Что ты сам скажешь, парень? А?

Тот пошевелил разбитыми, запёкшимися губами и наконец хрипло отозвался:

— Да пошёл ты...

Дёрнувшись было к нему, Шервуд наткнулся на предостерегающий взгляд Гринфельда.

— Ладно, сукин сын, мы с тобой потом поговорим!

Они опять что-то невнятно забубнили, а потом кто-то, кажется, Браун, неуверенно бормотнул: «А без её заявления...» — «А как на суде?» — раздражённо бросил Гринфельд, и всё началось снова.

— Секундочку. — Шервуд вплотную подошёл ко мне, присел рядом на корточки — он был так высок, что его лицо пришлось вровень с моим, — заглянул в глаза. — Перестаньте, детка. Я понимаю, вам не хочется проходить через процедуру суда, и так далее... но это же необходимо. Совершено насилие, и вы вновь можете стать жертвой этого негодяя. Дайте же правосудию вступиться за вас, мисс Дайсон... Кристи. Я говорю вам это не как полицейский, а как отец. У меня у самого дочка чуть помладше вас...

Он был таким большим, таким надёжным, взгляд его — таким добрым... Мои глаза предательски наливались слезами, Шервуд это заметил, и голос его стал ещё участливее.

— Этот подонок причинил вам такую боль, почти изувечил... Унизил. Опозорил вас. Нельзя прощать это.

— Мне нечего прощать или не прощать, — прошептала я, смаргивая слёзы. — Оставьте меня в покое... пожалуйста. Он не виноват. Это я... я сама...

— Вы что же, чёрт побери, хотите нас уверить, что хранили девственность только для того, чтобы переспать с этим скотом в грязном пикапе? Так?!

Он выпрямился во весь рост, нависая надо мной, голос его загремел, но вместо того, чтобы испугаться, я разозлилась — до красных кругов перед глазами.

— Это моя девственность, а не ваша, я имею право делать с ней всё, что захочу, и отстаньте от меня, вы не смеете меня здесь держать, и его тоже, а мы поженимся, и это не ваше дело, вы мне осточертели, верните мне машину, я хочу домой! — выпалив всё это одним махом, я подлетела к двери и распахнула её. Браун, оказавшийся рядом, ухватил меня за локоть, и тогда я, развернувшись, с наслаждением вцепилась зубами в его руку.

— Отойди от неё, Кен, это же сумасшедшая, — устало заметил Шервуд. — Хорошо, мисс Дайсон. Ваша машина на стоянке. Вы вправе ехать, куда хотите. Но я советую вам серьёзно подумать... и вернуться сюда. Тем более, что ваш... м-м-м... партнёр на трое суток останется в камере за сопротивление, оказанное при задержании. Итак, подумайте. И...

Не дослушав его, я рванулась прочь по коридору.

Уже у выхода меня догнал запыхавшийся Гринфельд.

— Да подождите же! — чертыхаясь, он заковылял вслед за мной к пикапу. — Вот женщины... Да не буду я вам ничего говорить, ей-Богу! Я хочу вам помочь... довезти вас до дома. Вы, кажется, живёте у Рейнбердов?.. Оставьте эту развалину, у меня «понтиак»! Чёрт вас возьми, упрямая дурёха, вы не доедете в таком состоянии! Вам что, только аварии не хватает?

Зубы у меня звонко клацали. Он крепко взял меня за руку и повёл куда-то в сторону.

— Садитесь!

Он сдержал обещание — ехали мы в полном молчании.

Окна дома Рейнбердов были освещены — старики не ложились, ждали меня. Увидев их встревоженные, такие родные лица, я опять вся затряслась, цепляясь за Луизу... Адвокат, кажется, пытался что-то втолковать Патрику за моей спиной, а я наконец смогла обессиленно разрыдаться, заливая слезами казённое платье, плечо и руки Луизы, постель, куда она с трудом меня отвела. Слёзы лились и лились, смывая боль и унижение, смывая всё. Луиза осторожно раздела меня, укутала одеялом, шепча что-то напевное на двух языках сразу. И наконец нахлынул сон. Всё закончилось.

…Спустя два дня после всего происшедшего я стояла возле окна в своём пустом классе, крепко сцепив руки за спиной и наблюдая, как подымающееся на востоке солнце заливает светом холмы.

Почти целые сутки я спала. И всякий раз, открывая воспалённые глаза, видела около себя Луизу — та молча улыбалась мне, в смуглых морщинистых руках мелькали разноцветные бисеринки. Я смотрела, как рождается на замше яркий бисерный узор под тихое-тихое пение... смотрела, а потом снова проваливалась в сон.

Так миновал день, потом — и ночь, а потом всё на том же пикапе я приехала в школу. Очень рано, задолго до начала занятий. Совсем никого не встретила. Знала, что «мокасиновый телеграф» давно разнёс по резервации захватывающую новость обо мне и Дэйве Хоуке.

Пускай.

Странно, но всё происшедшее стало для меня далёким-далёким. И почти не вызывало эмоций, лишь тупой болью напоминая о себе. Не стыдом, нет. Вот только дети... Мне не хотелось, чтобы всё это обсуждали дети.

Сзади скрипнула дверь.

И ещё раз. И снова. Что ж...

Старательно изображённая мною улыбка отразилась в оконном стекле. Неплохо, могло бы быть хуже. Косметика тоже смотрелась хорошо, а синяк на виске наоборот, почти не различался. Можно было поворачиваться.

Они не садились на места. И не смотрели на меня. Просто молча стояли в дверях. Моё бодренькое «Хола!» застряло в горле. Ну и вот, и что же теперь?

— Мисс Дайсон!

Расталкивая ребят, на пороге появился Саймон Гринфельд, давешний лысый толстяк-адвокат из Бюро. Кажется, я застонала.

— Слушайте, какого чёрта! У этих ваших Рейнбердов нет телефона, я вчера приезжал сам, а этот ваш полоумный Патрик достал какой-то допотопный винчестер, с которым ещё его дедушка на бизонов охотился... Вы намерены наконец подать заявление или нет?

— Или нет, — процедила я сквозь зубы. — А дедушка Патрика охотился с этим винчестером не на бизонов, а на белых поселенцев.

— На адвокатов! — послышалось из угла. Узкие глазищи Люка азартно блестели.

Гринфельд вынул из кармана платок и промокнул лысину.

— Мисс Дайсон, ради Христа, не уподобляйтесь своим... питомцам. Давайте выйдем отсюда, поговорим.

— Не о чем! — отрезала я, сжимая за спиной начавшие дрожать пальцы. — Уходите. У нас сейчас занятия.

— Послушайте...

— Не буду я ничего слушать! Проваливайте! Убирайтесь ко всем чертям! Чего вы хотите? Тоже мне адвокат! Вы такой же адвокат, как я — Марлон Брандо!

Откуда у меня на языке появился именно Брандо, для меня осталось загадкой.

Гринфельд ещё немного потоптался в дверях, потом длинно вздохнул, пожал плечами и вышел. Я молча опустилась на свой стул, дети, тоже молча, продолжали стоять.

В коридоре раздались шаги, и дверь опять отворилась.

Ну вот! Его ещё не хватало... Айзек Мошьер.

— Мисс Дайсон, доброе утро. Разрешите?

— Нет, не разрешаю. У меня урок. — Боже, дай мне терпения... — Прошу вас выйти отсюда, сэр.

— Мне нужно поговорить с вами. Давайте выйдем вместе. Я некоторое время работал в Центре помощи жертвам... э-э-э... — он нервно поправил очки и покраснел.

Цаца какая!

— Выйдите отсюда! — прошипела я, вскакивая. — Или будете сами нуждаться в медицинской помощи... Срочной причём!

— Устроить, мисс?

Люк уже стоял у моего стола: руки в карманах, на бесстрастном смуглом лице — ни тени улыбки, взгляд — как лезвие.

Дверь захлопнулась.

— Давайте сядем на места. — Мой голос был почти спокойным. Почти. — Пожалуйста, Люк.

— Знаете что, мисс, — деловито отозвался он, продолжая стоять рядом со мной. — Следующего мудака спроважу я, идёт? Вы не очень-то умеете, если честно...

— При условии, что ты не будешь непристойно выражаться, — автоматически отреагировала я. — Знаешь ли, это как-то...

Шаги в коридоре!

— Сядьте уже сами и помолчите! — повелительно распорядился Люк. Я покорно присела, хотя больше всего хотелось лечь и умереть. Или, на худой конец, впасть в летаргический сон лет на сто.

Дверь распахнулась.

Рональд Бирс стоял на пороге класса. С непривычным, очень взволнованным лицом.

«Следующего мудака спроважу я»...

В наступившей гробовой тишине мы молча посмотрели на него. Потом на Люка. А потом гробовая тишина сменилась полной противоположностью.

Мы не просто хохотали — мы визжали, стонали, буквально падая на пол и корчась, как в припадке. Класс ходил ходуном, и никто не мог выдавить ни слова. И как же было прекрасно это общее, идиотское, жеребячье ржание!

Больше не было «они и я». Только «мы».

Бирс поднял брови, глядя на наш бедлам, потом очень внимательно посмотрел на меня — я, как и все, не могла выпрямиться, упав грудью на стол, — хмыкнул и, наконец, сам не выдержав, широко улыбнулся.

— Приходите к нам в Центр, мисс Дайсон. Я жду, — только и сказал он, когда наш хохот начал стихать. Потом покачал головой и вышел.

— Ух ты-ы... — протянул Люк, с уважением глядя на меня. — Вы понадобились Рону! Давайте, догоняйте его. Может, у него что важное, и вообще...

— Урок... — слабо воспротивилась я, пытаясь вернуть инициативу.

— Подождёт. Не берите в голову. Уоштело!

Голос его был абсолютно непререкаем.