Наступил апрель, Месяц Таяния Снегов. В небе с юга на север, будоража душу курлыканьем, потянулись журавли. Снег стремительно таял, оставляя грязные островки лишь в низинах. Дороги развезло, и ребят подкидывал в школу Ленни Стэндинг, сын Глории, на своём полноприводном джипе.

А Люк Стоун вообще верхом добирался до школы, чёртом вертясь под восхищёнными взорами девиц на пегом тощем жеребце, которого он называл Акичита, Воин.

Дэйв Хоук, как ни странно, больше не попадался мне на глаза, хотя всегда, будучи в городке, я настороженно искала взглядом его высокую фигуру и угрюмое замкнутое лицо.

А в школе появился психолог из Бюро по делам индейцев.

Соглядатай, как решили все.

Дети его избегали, а когда не удавалось, изводили как могли. О, они это умели, да ещё как!

— Айзек Мошьер, — представился он мне при первой встрече. Молодой, немногим старше меня, длинные пальцы теребили роговую оправу очков. Похоже, у психолога тоже были проблемы. — Мне... я...

Ну вот! Я словно увидела себя в зеркале. И тяжело вздохнула. Зрелище было не из приятных.

Айзек Мошьер между тем продолжал:

— Вижу, вам уже удалось установить какие-то контакты, мисс Дайсон. Признаюсь честно, у меня пока ничего не получается. Эти дети...

— А что вас удивляет? — пробормотала я себе под нос. — Вы же васичу.

— Что? — он надел очки и теперь принялся теребить пуговицу своего костюма. — Извините, я хотел узнать, каким образом вы смогли установить с ними такой контакт.

На языке у меня завертелось любимое Люком «иди ты в задницу»... Уоштело, я смогла! Горы истерзанных бумажных платков... старый чемодан, на дно которого я то и дело начинала лихорадочно швырять свои вещи... бесконечные часы в стенах школы, когда после своих занятий я торчала на других, чтобы дать детям к себе привыкнуть... насмешливые взгляды... косые взгляды... презрительные взгляды... безразличные взгляды... непроницаемые взгляды...

Да ещё и Дэйв Хоук!

Что этот психолог хотел от меня услышать? Что такое отношение к себе я считала заслуженным? Да, считала. Меня и этих детей разделяла каменная стена, возведённая век назад — не мной.

Один кирпич в этой стене наконец раскрошился... когда? Наверно, когда, отчаявшись пробудить в отчужденных детских глазах хоть капельку интереса, я захлопнула учебник и решительно произнесла:

— Давайте лучше я поучусь у вас. Я хочу знать язык лакота. Вы научите меня?

И повисло молчание, а потом по смуглому лицу Мэри Гудлак, сидевшей за первым столом, тенью проскользнула улыбка:

— Вам нипочём не научиться, мисс!

— Я способная! — горячо заверила я... и тут они вразнобой засмеялись.

«Уоуапи» — книга.

«Ханхени» — ночь.

«Хола!» — приветствие.

«Агиапи» — хлеб...

Почему-то мне не хотелось рассказывать обо всём Айзеку Мошьеру. Он должен был сам до этого додуматься. А сейчас он был «твинки» — чужак из города. Из Бюро, чьи полицейские беспощадно избивали родителей и старших братьев этих детей за малейшую попытку возмущения — например, тем, что цены в магазинах тут, в резервации, были вдвое выше, чем вне её. Или тем, что в этих же магазинах, с благословения того же Бюро, втихомолку приторговывали спиртным. Или тем, что «беложопые придурки» из города приезжали на своих крутых тачках в резервацию, чтобы развлечься, избивая индейских парней — впятером на одного. Или насилуя симпатичных «скво», индейских девчонок.

— Мисс Дайсон! — тонкое бледное лицо Мошьера заметно напряглось. — Почему вы так смотрите на меня? Боже мой, вы же смотрите, как все они тут...

Я молча повела плечом. Как все они тут.

— Мисс Дайсон...

— Простите, сэр. — Я поднялась с места. — Бюро платит вам за работу... работайте. Или не работайте. Извините, мне некогда болтать.

Когда я невольно оглянулась, он стоял, ссутулившись и глядя в окно.

— Мотали бы вы отсюда нахрен, мистер, — хмуро пробормотала я, захлопывая дверь и сталкиваясь нос к носу с Люком Стоуном, который наверняка всё слышал, потому что в его узких глазах прыгали бесенята. Я вылетела на крыльцо, провожаемая его тихим одобрительным смешком.

Люк Стоун одобрял меня, уоштело!

А вот Кларки теперь едва-едва кивали мне при встрече. Я прямо-таки оскорбила их, перебравшись в «грязную лачугу грязных индейцев».

А я никогда не видела людей добрее и мудрее, чем Луиза и Патрик Рейнберды, в дом к которым меня поселила Глория Стэндинг. Они были совсем старыми, эти люди. Глория сказала мне, что Патрик ребёнком пережил бойню при Вундед-Ни 1890 года, когда восемьдесят пять лет назад отряд кавалеристов целиком вырезал селение лакота, никого не пощадив.

Я позвала Патрика в свой класс, чтобы дать детям возможность услышать его. Дать им живой урок американской истории.

Патрик пришёл — в своём лучшем чёрном костюме со слежавшимися складками на рукавах. Но когда он заговорил о том, что случилось тогда в Вундед-Ни, он больше не был дряхлым стариком с трясущимися руками, напялившим на себя одежду белых. Он снова стал мальчишкой, спрятавшимся от пуль кавалеристов-васичу за трупом лошади, семилетним мальчишкой, прижавшимся к обледенелой земле, которая жадно впитывала его кровь.

— Они убивали нас, как бизонов, — сдавленно произнёс он в наполненном тишиной до краёв классе. — Они убивали и убивали, и я оглох от выстрелов... я лежал, прильнув к земле, и молил Вакан Танку только о том, чтобы это безумие поскорее закончилось — моей смертью. Но Вакан Танка не позволил мне умереть тогда, не позволил и замёрзнуть потом. Один из солдат нашёл меня, завернул в свой плащ и принёс к миссионерам, пока другие солдаты стаскивали в ямы тела убитых. Его звали Патрик. Так я получил имя васичу.

Он наконец улыбнулся, и морщины на его лице, похожие на складки древесной коры, стали ещё глубже.

А я замерла в оцепенении, так же как и дети за своими столами. Но они уже знали то, о чём рассказал Патрик Рейнберд. Знали всё о грохоте выстрелов, о впитавшейся в землю крови, о глубоких ямах свежих могил.

Потому что эта война шла здесь до сих пор, и индейцы были на ней военнопленными.

А я была на их стороне.

…Дряхлый пикап Рейнбердов упорно не желал заводиться. Пока я возилась с ним на автостоянке возле универсама в Мендерсоне, начало смеркаться. Даже в апреле здесь темнело рано.

Представив себе, как пикап заглохнет в темноте где-нибудь на развилке разбитых дорог, я невольно замычала от досады. Когда в конце прошлого месяца обнаружилось, что Патрик Рейнберд не собирается брать с меня деньги за комнату — ни чеком, ни наличными, — я впала в панику и притащила к нему Глорию Стэндинг, чтобы та помогла вразумить старика. Глория, чуть заметно улыбаясь, посоветовала мне в таком случае самой покупать в городе продукты и всё, что нужно для дома. Это решение немного облегчило мою совесть, и теперь я регулярно совершала рейды по магазинам, подозревая, что старики вообще никогда не видели многого из того, что я им покупала. Так что всё уладилось к общему удовлетворению. Вот только пикап никуда не годился.

Машина в очередной раз истошно взвыла мотором и, дёрнувшись, так же в очередной раз смолкла. Я в отчаянии распахнула дверцу, ища взглядом хоть кого-нибудь, кто сможет мне помочь.

Что ж, я нашла.

Дэйв Хоук стоял совсем рядом. С обычной усмешкой на хмуром лице.

Я застыла, всё ещё наполовину высунувшись из кабины и не зная, что предпринять — то ли выскочить и броситься прочь, то ли действительно попросить его помочь. Его?!

Пока я судорожно соображала, что же мне делать, Дэйв, не торопясь, выбросил окурок и подошёл к пикапу. Одним движением руки переместил меня на соседнее сиденье и, по-хозяйски усевшись за руль, захлопнул дверцу.

— Спасибо... пила майа... — как дура, пролепетала я пересохшими губами, и он глянул на меня с вызывающим прищуром.

Вытряхнув из помятой пачки новую сигарету, Дэйв сунул её в рот, чиркнул зажигалкой и, длинно затянувшись, уверенно тронул машину с места, враз набрав скорость. Меня швырнуло куда-то вбок, вдавливая в сиденье, ушибленный локоть заныл, и я невольно охнула, пытаясь приладить ремень трясущимися пальцами.

Дэйв вновь покосился на меня, и от его усмешки я похолодела. Он вновь прибавил скорости на выезде из города, и грязь брызнула из-под колёс, когда пикап свернул с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую в центр резервации. Очень быстро темнело. Я попыталась сесть прямо, изо всех сил сдерживая дрожь. В конце концов, ничего страшного не происходило, Дэйв, возможно, просто довезет меня до Рейнбердов... возможно?

Теперь меня бросило в жар.

Дэйв курил, не глядя больше на меня, небрежно положив одну руку на руль. Эта смуглая рука была вся в порезах и ссадинах, и я совершенно некстати вспомнила, как Люк рассказывал — Дэйв, мол, зарабатывает, угоняя скот. И ещё я так же неожиданно подумала, что эти ссадины некому ни промыть, ни перевязать.

Он затормозил так внезапно, что я, наверно, врезалась бы лбом в ветровое стекло, не придержи он меня за плечо — небрежно, как куклу. Я больно прикусила язык, во рту стало солоно, и слёзы сами подкатили к горлу. Совсем рядом я видела его резкое темное лицо, сузившиеся глаза-угли.

Неожиданно он дернул за удерживавший меня ремень, больно сжав мне грудь твердой ладонью, и я отпрянула, подавляя крик. Он почти беззвучно хохотнул, не спуская с меня жёсткого взгляда:

— Не дёргайся. Хуже будет, дурёха.

Я оцепенела, глядя на него остановившимся взглядом.

«Это происходит не со мной. Господи, не может быть, чтобы со мной... Мамочка...» — бессвязно заметались мысли в моей гудящей, враз очугуневшей голове.

— Не знаю, кому ты там даёшь: Кларку, Бирсу или ещё кому... но сейчас ты дашь мне. Иди сюда!

Оглохнув от ударов сердца, я беспомощно заскребла рукой по двери, пытаясь распахнуть её и вывалиться наружу. Его стальные пальцы сдавили мне плечо, бешеные глаза впились в мои, и меня замутило от ужаса. Я задёргалась, пытаясь вырваться, убежать... Куда?

Дэйв сгрёб меня, как цыплёнка, я закричала, но из пересохшего горла вырвался только слабый придушенный писк. Всё завертелось перед глазами. Распахнув дверцу, он перетащил меня назад, прямо на груду пустых мешков из-под муки — взметнулась пыль, забивая мне рот и нос, — и навалился сверху всем своим худым, но каменно-тяжелым телом. Затрещала одежда, я рванулась из последних сил, отчаянно извиваясь, в ушах зазвенело, бёдра свело судорогой.

Его пальцы жадно шарили по моему телу.

— Говорю, не дёргайся! — прохрипел он, и я задохнулась от пронзительной боли, корчась под его тяжестью. Всё сильнее стискивая мне плечи, он прерывисто дышал, двигаясь внутри моего тела, и мне казалось, что он вот-вот разорвёт меня пополам.

Наконец эта пытка закончилась. Он вздрогнул, скрипнув зубами, и спустя целую вечность медленно разжал пальцы. Раздавленная, полузадохнувшаяся, я зажмурилась, давясь сухими лающими рыданиями. Приподнявшись на локте, он смотрел на меня — я чувствовала этот взгляд даже сквозь сжатые веки.

— Так ты целка, что ли? — изумлённо протянул он.

Я не собиралась ему отвечать, и тогда его ладонь снова больно сжала мне подбородок. Я с усилием раскрыла глаза, наткнувшись на его испытующий взгляд, как вдруг яркая вспышка осветила кузов пикапа.

— Эй, там! Ни с места! — прогремел повелительный окрик. — Полиция!

Придушенно выматерившись, Дэйв мгновенно распрямился и легко, как кошка, метнулся прочь.

— Стой! Ах, ты...

Ругательство. Какая-то возня.

Я зарылась лицом в пыльные мешки, судорожно натягивая на себя разодранную одежду. Всё внутри отзывалось резкой болью на каждое движение, бёдра были залиты чем-то липким. Кутаясь в проклятые мешки, я ухватилась за чью-то протянутую руку, отворачиваясь от слепящего луча фонаря, и выпрямилась на подкашивавшихся ногах.

Я не помнила, как полицейские довезли меня до больницы. Помнила лишь, как сидела, машинально стягивая на груди чужую куртку, и смотрела перед собой. А потом меня вновь ослепил беспощадный стерильный свет, а ноздри защекотал запах дезинфектанта. Я механически подчинялась властным холодным рукам, профессионально ощупывавшим меня, резкий женский голос что-то беспрестанно говорил. Скользкий рвотный ком все ещё стоял в горле, в ушах шумело.

Сухопарая немолодая медсестра, на чьей нагрудной нашивке было написано «Джанет Куртис», протянула мне на маленьком пластмассовом подносе стакан с водой и две какие-то таблетки. Я послушно их проглотила, не спрашивая, что это такое. Сестра вынула из хрустящего пакета простерилизованное платье, от которого несло дезинфектантом, и меня опять замутило.

— Где моя одежда? — еле вымолвила я. — Я хочу надеть её.

— Что вы, что вы, милочка! Это же вещественное доказательство, дорогая...

— Я хочу умыться... — я с отвращением выпустила никелированный поручень кресла, дрожащими пальцами застёгивая на себе чужое платье. — Пожалуйста, оставьте меня одну.

Зеркало над фаянсовым умывальником отразило совершенно незнакомое мне лицо — с распухшими губами, диким тёмным взглядом исподлобья, всклокоченными, как солома, волосами... Классическая жертва насилия. Я вспомнила сверкающую вспышку фотоаппарата — там, возле пикапа, и, снова почувствовав тошноту, плеснула в лицо пригоршню ледяной воды. Стало немного легче.

В дверь деликатно постучали.

— С вами всё в порядке, милочка? Вы сможете давать показания? Вас отвезут в полицейский участок.

...Их было трое в маленьком кабинете. Крупный светловолосый полисмен лет тридцати пяти, широкоплечий, с волевым подбородком, в штатском, но с кобурой на ремне. Ещё один — помоложе, более щуплый, темноглазый, в полицейской форме и с дымящейся сигаретой во рту. И на табурете посреди комнаты — Дэйв Хоук со скованными за спиной руками и свежим кровоподтеком на правой скуле.

Я застыла у порога.

— Не бойтесь, мисс Дайсон. Больше этот подонок никогда вас не тронет. Вы в порядке? Я — лейтенант полиции Томас Шервуд. — Взгляд светловолосого полисмена был почти отеческим. — А это — Кеннет Браун. Сейчас мы запишем ваши показания... Минутку.

Браун что-то тихо сказал, мне послышалось слово «адвокат». Шервуд раздраженно отмахнулся:

— Я позвонил в Бюро, они ищут. Ну ясно, не торопятся, они и не поторопятся, кому это нужно-то?! Да брось ты, Кен, здесь все понятно, остались формальности. Мисс Дайсон...

Я почти не слышала его, глядя на низко опущенную черноволосую голову Дэйва. Он не шевелился, головы не подымал, будто окаменев. Лица его совсем не было видно.

— Успокойтесь, мисс Дайсон. Присядьте, пожалуйста. — Шервуд, бережно, как фарфоровую статуэтку, придерживая меня за локоть, пододвинул поближе табурет. — Не волнуйтесь. — Я закашлялась, и он тут же распорядился: — Принеси-ка воды для леди, Кен.

Я немного отпила из пластикового стаканчика. Даже кока-кола отдавала лекарствами. Но мои руки хотя бы перестали дрожать.

— Итак, мисс Дайсон... Слава Богу, этот мерзавец схвачен, теперь ему конец, всё в порядке. — Что это прозвучало в его красивом сочном голосе: неподдельное ликование или мне показалось? — Все улики налицо, вам осталось только продиктовать свои показания и заявление на имя окружного прокурора. Не беспокойтесь, писать вам ничего не придется, все запишет Кен, вы только поставите подпись...

— Какую подпись? — собственный голос показался мне чужим, как совсем недавно — лицо в зеркале.

— Свою, разумеется, — ещё мягче произнёс Шервуд. — Под заявлением. Вам плохо? Пригласить врача?

— Не надо, пожалуйста... Какое заявление?

— Заявление об изнасиловании, мисс Дайсон. Это формальности, но без них не обойтись. Дело попадает в разряд тяжких преступлений, поэтому...

Дэйв, опустив голову ещё ниже, по-прежнему молчал, и я тоже молчала, глядя на его растрёпанную макушку и широкие худые плечи.

«Он же бешеный»...

«Ему похрен, что его могут убить».

«У него мать убили и отца, когда ему было столько же, сколько мне»...

«И даёт им всем прикурить!»...

«Теперь ему конец, всё в порядке»...

Свирепое ликование в голосе Шервуда, неприкрытое торжествующее злорадство объяснило мне многое. На этот раз Дэйв Хоук — изгой, преступник, никому не нужный мальчишка-отщепенец — попросту сгинул бы в тюрьме... если бы я подписала бумагу, которая так требовалась Шервуду.

Я боялась Дэйва Хоука, ненавидела, готова была задушить... но только собственными руками. А не руками Шервуда, лейтенанта полиции.

Чужака-васичу.

— Не было никакого изнасилования. — Голос мой вдруг стал таким ровным и бесстрастным, что я сама поразилась. — Всё произошло по моей... инициативе. Будьте добры, прекратите это. Можно мне уйти домой?

Вот тут Дэйв взметнул на меня глаза.

Совершенно чёрные.

В повисшей гулкой тишине было слышно только мерное тиканье часов на столе. Очень спокойный, домашний звук.

Шервуд медленно выпрямился.

— Что вы сказали?

— Я ничего не буду подписывать, — твёрдо повторила я. — Я хочу уехать домой.

...Они очень долго кричали на меня. Очень. Сначала один Шервуд, потом оба вместе. Ласково уговаривали. Потом опять кричали. Потом приехал адвокат из Бюро, маленький лысеющий толстяк в очках, представившийся Саймоном Гринфельдом. И они накинулись на меня уже втроем, пока все голоса не слились в один невнятный гул.

— Стоп! — глубоко вздохнув, Шервуд вдруг повернулся к Дэйву. — Что ты сам скажешь, парень? А?

Тот пошевелил разбитыми, запёкшимися губами и наконец хрипло отозвался:

— Да пошёл ты...

Дёрнувшись было к нему, Шервуд наткнулся на предостерегающий взгляд Гринфельда.

— Ладно, сукин сын, мы с тобой потом поговорим!

Они опять что-то невнятно забубнили, а потом кто-то, кажется, Браун, неуверенно бормотнул: «А без её заявления...» — «А как на суде?» — раздражённо бросил Гринфельд, и всё началось снова.

— Секундочку. — Шервуд вплотную подошёл ко мне, присел рядом на корточки — он был так высок, что его лицо пришлось вровень с моим, — заглянул в глаза. — Перестаньте, детка. Я понимаю, вам не хочется проходить через процедуру суда, и так далее... но это же необходимо. Совершено насилие, и вы вновь можете стать жертвой этого негодяя. Дайте же правосудию вступиться за вас, мисс Дайсон... Кристи. Я говорю вам это не как полицейский, а как отец. У меня у самого дочка чуть помладше вас...

Он был таким большим, таким надёжным, взгляд его — таким добрым... Мои глаза предательски наливались слезами, Шервуд это заметил, и голос его стал ещё участливее.

— Этот подонок причинил вам такую боль, почти изувечил... Унизил. Опозорил вас. Нельзя прощать это.

— Мне нечего прощать или не прощать, — прошептала я, смаргивая слёзы. — Оставьте меня в покое... пожалуйста. Он не виноват. Это я... я сама...

— Вы что же, чёрт побери, хотите нас уверить, что хранили девственность только для того, чтобы переспать с этим скотом в грязном пикапе? Так?!

Он выпрямился во весь рост, нависая надо мной, голос его загремел, но вместо того, чтобы испугаться, я разозлилась — до красных кругов перед глазами.

— Это моя девственность, а не ваша, я имею право делать с ней всё, что захочу, и отстаньте от меня, вы не смеете меня здесь держать, и его тоже, а мы поженимся, и это не ваше дело, вы мне осточертели, верните мне машину, я хочу домой! — выпалив всё это одним махом, я подлетела к двери и распахнула её. Браун, оказавшийся рядом, ухватил меня за локоть, и тогда я, развернувшись, с наслаждением вцепилась зубами в его руку.

— Отойди от неё, Кен, это же сумасшедшая, — устало заметил Шервуд. — Хорошо, мисс Дайсон. Ваша машина на стоянке. Вы вправе ехать, куда хотите. Но я советую вам серьёзно подумать... и вернуться сюда. Тем более, что ваш... м-м-м... партнёр на трое суток останется в камере за сопротивление, оказанное при задержании. Итак, подумайте. И...

Не дослушав его, я рванулась прочь по коридору.

Уже у выхода меня догнал запыхавшийся Гринфельд.

— Да подождите же! — чертыхаясь, он заковылял вслед за мной к пикапу. — Вот женщины... Да не буду я вам ничего говорить, ей-Богу! Я хочу вам помочь... довезти вас до дома. Вы, кажется, живёте у Рейнбердов?.. Оставьте эту развалину, у меня «понтиак»! Чёрт вас возьми, упрямая дурёха, вы не доедете в таком состоянии! Вам что, только аварии не хватает?

Зубы у меня звонко клацали. Он крепко взял меня за руку и повёл куда-то в сторону.

— Садитесь!

Он сдержал обещание — ехали мы в полном молчании.

Окна дома Рейнбердов были освещены — старики не ложились, ждали меня. Увидев их встревоженные, такие родные лица, я опять вся затряслась, цепляясь за Луизу... Адвокат, кажется, пытался что-то втолковать Патрику за моей спиной, а я наконец смогла обессиленно разрыдаться, заливая слезами казённое платье, плечо и руки Луизы, постель, куда она с трудом меня отвела. Слёзы лились и лились, смывая боль и унижение, смывая всё. Луиза осторожно раздела меня, укутала одеялом, шепча что-то напевное на двух языках сразу. И наконец нахлынул сон. Всё закончилось.

…Спустя два дня после всего происшедшего я стояла возле окна в своём пустом классе, крепко сцепив руки за спиной и наблюдая, как подымающееся на востоке солнце заливает светом холмы.

Почти целые сутки я спала. И всякий раз, открывая воспалённые глаза, видела около себя Луизу — та молча улыбалась мне, в смуглых морщинистых руках мелькали разноцветные бисеринки. Я смотрела, как рождается на замше яркий бисерный узор под тихое-тихое пение... смотрела, а потом снова проваливалась в сон.

Так миновал день, потом — и ночь, а потом всё на том же пикапе я приехала в школу. Очень рано, задолго до начала занятий. Совсем никого не встретила. Знала, что «мокасиновый телеграф» давно разнёс по резервации захватывающую новость обо мне и Дэйве Хоуке.

Пускай.

Странно, но всё происшедшее стало для меня далёким-далёким. И почти не вызывало эмоций, лишь тупой болью напоминая о себе. Не стыдом, нет. Вот только дети... Мне не хотелось, чтобы всё это обсуждали дети.

Сзади скрипнула дверь.

И ещё раз. И снова. Что ж...

Старательно изображённая мною улыбка отразилась в оконном стекле. Неплохо, могло бы быть хуже. Косметика тоже смотрелась хорошо, а синяк на виске наоборот, почти не различался. Можно было поворачиваться.

Они не садились на места. И не смотрели на меня. Просто молча стояли в дверях. Моё бодренькое «Хола!» застряло в горле. Ну и вот, и что же теперь?

— Мисс Дайсон!

Расталкивая ребят, на пороге появился Саймон Гринфельд, давешний лысый толстяк-адвокат из Бюро. Кажется, я застонала.

— Слушайте, какого чёрта! У этих ваших Рейнбердов нет телефона, я вчера приезжал сам, а этот ваш полоумный Патрик достал какой-то допотопный винчестер, с которым ещё его дедушка на бизонов охотился... Вы намерены наконец подать заявление или нет?

— Или нет, — процедила я сквозь зубы. — А дедушка Патрика охотился с этим винчестером не на бизонов, а на белых поселенцев.

— На адвокатов! — послышалось из угла. Узкие глазищи Люка азартно блестели.

Гринфельд вынул из кармана платок и промокнул лысину.

— Мисс Дайсон, ради Христа, не уподобляйтесь своим... питомцам. Давайте выйдем отсюда, поговорим.

— Не о чем! — отрезала я, сжимая за спиной начавшие дрожать пальцы. — Уходите. У нас сейчас занятия.

— Послушайте...

— Не буду я ничего слушать! Проваливайте! Убирайтесь ко всем чертям! Чего вы хотите? Тоже мне адвокат! Вы такой же адвокат, как я — Марлон Брандо!

Откуда у меня на языке появился именно Брандо, для меня осталось загадкой.

Гринфельд ещё немного потоптался в дверях, потом длинно вздохнул, пожал плечами и вышел. Я молча опустилась на свой стул, дети, тоже молча, продолжали стоять.

В коридоре раздались шаги, и дверь опять отворилась.

Ну вот! Его ещё не хватало... Айзек Мошьер.

— Мисс Дайсон, доброе утро. Разрешите?

— Нет, не разрешаю. У меня урок. — Боже, дай мне терпения... — Прошу вас выйти отсюда, сэр.

— Мне нужно поговорить с вами. Давайте выйдем вместе. Я некоторое время работал в Центре помощи жертвам... э-э-э... — он нервно поправил очки и покраснел.

Цаца какая!

— Выйдите отсюда! — прошипела я, вскакивая. — Или будете сами нуждаться в медицинской помощи... Срочной причём!

— Устроить, мисс?

Люк уже стоял у моего стола: руки в карманах, на бесстрастном смуглом лице — ни тени улыбки, взгляд — как лезвие.

Дверь захлопнулась.

— Давайте сядем на места. — Мой голос был почти спокойным. Почти. — Пожалуйста, Люк.

— Знаете что, мисс, — деловито отозвался он, продолжая стоять рядом со мной. — Следующего мудака спроважу я, идёт? Вы не очень-то умеете, если честно...

— При условии, что ты не будешь непристойно выражаться, — автоматически отреагировала я. — Знаешь ли, это как-то...

Шаги в коридоре!

— Сядьте уже сами и помолчите! — повелительно распорядился Люк. Я покорно присела, хотя больше всего хотелось лечь и умереть. Или, на худой конец, впасть в летаргический сон лет на сто.

Дверь распахнулась.

Рональд Бирс стоял на пороге класса. С непривычным, очень взволнованным лицом.

«Следующего мудака спроважу я»...

В наступившей гробовой тишине мы молча посмотрели на него. Потом на Люка. А потом гробовая тишина сменилась полной противоположностью.

Мы не просто хохотали — мы визжали, стонали, буквально падая на пол и корчась, как в припадке. Класс ходил ходуном, и никто не мог выдавить ни слова. И как же было прекрасно это общее, идиотское, жеребячье ржание!

Больше не было «они и я». Только «мы».

Бирс поднял брови, глядя на наш бедлам, потом очень внимательно посмотрел на меня — я, как и все, не могла выпрямиться, упав грудью на стол, — хмыкнул и, наконец, сам не выдержав, широко улыбнулся.

— Приходите к нам в Центр, мисс Дайсон. Я жду, — только и сказал он, когда наш хохот начал стихать. Потом покачал головой и вышел.

— Ух ты-ы... — протянул Люк, с уважением глядя на меня. — Вы понадобились Рону! Давайте, догоняйте его. Может, у него что важное, и вообще...

— Урок... — слабо воспротивилась я, пытаясь вернуть инициативу.

— Подождёт. Не берите в голову. Уоштело!

Голос его был абсолютно непререкаем.