Ночь медленно вступала в свои права, погружая во мрак небольшую деревушку, что стояла почти на краю утеса. Люди, привыкшие к тяжелому изнурительному труду мирно посапывали в теплых постелях, вполне довольные своей жизнью. Казалось бы, у них есть все, о чем только можно мечтать – работа, семьи, пища и кров.

У них было, вот только у одного паренька, светловолосого и улыбчивого, не было этого. Он остался сиротой, был отдан на попечение каким-то там родственникам, с утра пас овец, а вечерами читал книги, кутаясь в стеганое одеяло в мягких сумерках. В его представлении прочно укрепилось, что он принадлежит другому миру – большому, пульсирующему драйвом и скоростью. Тому миру, что лежал по другую сторону бескрайнего синего моря. Он знал достаточно о больших городах и о богачах, о строении машин и о том, как лучше выдраить палубу на яхте.

- Марк, у тебя же уже есть все, - смеялась в ответ рыжеволосая сестра, глядя вниз. Море жило по своим порядкам, на солнце сияли выскакивающие из волн рыбешки. Даже их жизнь казалась Марку интереснее.

Все изменилось в один миг. Марк запомнил этот миг на всю жизнь.

- Эй, пойдем, - младший брат, который единственный стал Марку родным, тянул его за руку в сторону их деревни, - Скоро празднование начнется, ты все пропустишь!

Младший плаксиво поджимал губы, трепал Марка за полы белой льняной рубашки, бил кулачками по ногам, пытаясь привлечь внимание. Марка, правда, гораздо больше заботило жуткое зрелище: акулы стайками сновали вокруг запутавшегося в сетях китенка, пытаясь урвать кусок побольше. Воняло водорослями, кровью и чем-то еще. Туда-сюда сновали плавники, то появляясь, то вновь исчезая под водой. Большие темные глаза кита молили о помощи, Марк не знал, как ему помочь. Швырнул туда горстку камней, но те плюхнулись в воду в десятке метров от сцены. Плыть туда было опасно – акулы, совсем еще маленькие, такой гурьбой представляли смертельную опасность для любого. Марк дрожал всем телом.

- Пойдем уже, тут каждый день это происходит, - будничным тоном сообщил младший, теребя руку брата. Он и впрямь привык к такому зрелищу – несколько раз в неделю отец брал его с собой в море. Марк предпочитал твердо стоять ногами на земле.

- Да, иди, я скоро приду, - туманно отозвался тот, потрепав младшего по темным волосам, - Правда.

Брат, удовлетворенный таким ответом, устремился вверх по склону. Через несколько минут его и след простыл.

По чистой глади моря растянулось алое пятно. К горлу подступил ком. Марк не понимал откровенной жестокости этого мира. Ему, кажется, вечно везло. Он не видел, как загрызают волки овец, хотя в деревне и разговоров было только об этом. Не видел жестокости в семьях, хотя поговаривали, что в больших городах отцы бьют жен и детей. Марку все это казалось сущим бредом – как такое возможно? Он любил свою семью. Не так беззаветно и чисто, как хотелось бы. Он любил своего младшего брата с огромными глазами, взъерошенной копной волос и желанием быть взрослее. Марк и не думал, что другая жизнь может быть грубой, жестокой, опасной. Да, стремительной и яркой, но ведь не такой, как жизнь этого погибающего китенка.

От собственных мыслей его отвлек истошный вопль откуда-то сверху. Кричал ребенок. Сначала Марк отогнал от себя эту мысль, думая о том, что побеждают стаей даже самого мощного соперника. Крик повторился. Раздался грохот, мелкие камешки посыпались вниз. Марк устремился вверх, моля лишь о том, чтобы все хорошо было дома.

Первое, что он увидел наверху – застилающий глаза дым, черный, удушающий, едкий. Кричали люди, лаяли собаки. Что-то горело, разобрать из-за выступивших слез было сложно. Раздалась автоматная очередь. Марк прижался к земле. По щекам текли слезы. Он полз наугад, прижимая лицо ближе к земле. Наткнулся на что-то мягкое, теплое и липкое. В нос ударил запах железа, смрадило как на побоище. Марк приподнялся на локтях и в ужасе отпрянул в сторону – на земле валялась тушка одной из его овечек. Белая шерсть спуталась в грязный клок, глаза застилала пелена, а на голове, аккурат промеж глаз, виднелась дыра толщиной с палец. Из нее, пульсируя, вытекала кровь. Туши овечек валялись повсюду. Среди них – обезображенные тела людей. Последнее, что увидел Марк – кожаный плетеный браслет с застежками-волками на тонкой детской руке. Он старался не смотреть в глаза собственному брату. Он знал, что увидит в них – такую же мольбу, что видел ранее. Немой крик о помощи. Но в зеленоватых глазах не было ничего – пустота, холодная и безжизненная.

Марк видел, как прострелили голову кому-то из их деревни. Кажется, это был рабочий из аптеки. Их слаженные, словно бы отрепетированные действия пугали, заставляли наблюдать за убийцами. Словно кроли, смотрящий на удава. Выстрел. Осознание, что сидеть дальше там нельзя.

Марк бежал долго, не разбирая дороги. Бежал, падал, бился головой о ветки и деревья, рвал одежду, кричал и вопил о помощи. Бежал несколько часов, останавливаясь лишь на долю секунды, чтобы вздохнуть. Легкие горели, хотелось упасть на землю. Нельзя. Надо двигаться дальше.

К полуночи Марк добрался до железнодорожной станции. Там не было никого, лишь стоял грузовой поезд. На таких в деревню привозили уголь и песок. Марк, недолго думая, превозмогая боль, забрался в пустой вагон и сжался в тугой комок, дав волю слезам. Он найдет этих ублюдков. Найдет и отомстит им за ту боль, которую они ему причинили. Он лично уничтожит каждого.

Поезд тронулся.

- Рядовой, два шага вперед, - подобно выстрелу звучит приказ.

В казарме шумно – парни кричат, улюлюкают, хлопают в ладоши. На полу следы недавней потасовки – пара выбитых зубов да пара-тройка красных пятен. Вояки похожи на почуявших кровь животных. Они сбились в толпу, скалят зубы и выталкивают названного солдата вперед. Тот глумливо ухмыляется, обнажая в улыбке белы зубы. На скуле синеет пятно, относительно новое, не успевшее еще приобрести желто-зеленоватый тон. Костяшки разбиты в кровь.

- Что здесь произошло? – вопрос заставляет всех залиться в истошном, подобном экстазу вое, - Молчать!

Тишина. Гробовая. Каждый второй отводит взгляд, но зачинщик всего этого беспорядка улыбается. Он наслаждается этой победой и видом разбитого чуть ли не в кашу лица оппонента. Прикуривает, не обращая внимания на весь офицерский состав. Права не имеет? Как бы не так.

- Не видно? – глумливо уточняет брюнет, - Не поделили кров. Это мелочи, он завтра будет как новенький. Правда ведь, Винсент? Видите, кивает. Живой, значит.

В тот день Роб остался в армии. Правда, в карцере заперли на сутки, чтобы в себя пришел. Роб точно не помнил, из-за чего началась потасовка. Кажется, Винсент упомянул покойного отца Роба. Или мать. Робу много слушать не нужно было – бил, пока гематомы не появятся на лице, а руки будут ныть от нагрузки. Парни не вмешивались – в казарме давно смирились с тем, что кто-то каждый день получает свои законные оплеухи. Пострадавший, как правило, еще и полы мыл. В случае с Робом, правда, это правило не работало – еще минимум день избитые им отлеживались в госпитале. Сами, как говорится, виноваты.

Роб давно перестал контролировать себя. Он жил адреналином, практически торчал на нем, как торчат на тяжелых наркотиках. Красные всполохи перед глазами были слишком прекрасны для того, чтобы слезть с адреналиновой иглы и вести себя согласно порядку, установленному в армии. Родственнички-то спихнули Роба в армию только для того, чтобы его «импульсивность научили сдерживать», но прогадали – Роб стал еще опаснее. Вдобавок, научился обходиться с винтовкой.

Правда, в редких случаях Робу удавалось промолчать или запрятать агрессию далеко вглубь себя – если дело касалось странного светловолосого типа, Марка. Было в том что-то опасное, пугающее, отталкивающее. За несколько месяцев нахождения в армии тот ни разу не подрался, ни повысил тон и, кажется, не прикоснулся к швабре. Его даже генерал обходил стороной, только что не крестился после встречи. По иронии судьбы кровать Марка была рядом с кроватью Роба, он часто видел, как Марк увлеченно читает какой-то юридический справочник, морщится и делает собственные заметки на полях. Лишних вопросов ему Роб не задавал – тот все равно молчал.

Лишь однажды Роб хотел показать, кто главный среди них. В пылу перепалки Роб повысил на Марка голос и хотел было замахнуться, чтобы разбить идиоту нос, но замер. Тот смотрел на него как-то… Странно. В его глазах читалось одновременно презрение и скука. Но не страх, нет. Марку было скучно: он скрестил за спиной руки, склонил набок голову, словно нахальный птенец, который дразнит лису.

- Ты думаешь, ты неприкосновенен? – прорычал Роб, сделав шаг назад, - Думаешь, раз ты продержался все это время, то сможешь и дальше жить спокойно?

- Именно, - просто ответил Марк, перекатываясь с пятки на носок, - Видишь ли, я тут надолго не застряну. У вас тут, - Марк вздохнул и патетично возвел глаза к потолку, - Скучно. И воняет. Не самое лучшее место для того, чтобы коротать свои дни. Ладно, извини, мне нужно в библиотеку.

Только через несколько часов Роб понял, что в их части нет библиотеки.

Через полгода службы Марк исчез. Бесследно. Офицеры на все вопросы о нем растерянно смотрели друг на друга, делали вид, словно в армии никогда и не было парня по имени Марк. Из списков его имя убрали. Его койку занял подтянутый солдафон, пошедший на контракт ради того, чтобы прокормить свою семью. Робу оставалось лишь плечами пожать, мол, не плевать ли ему?

Роба выставили за дверь казармы через три с лишним года, когда он после насыщенного дня сломал ребро офицеру и нос – генералу. Чудо, что не отдали в тюрьму на растерзание.

- Мистер Икс, вам платить по счетам, - визгливый голос домохозяйки отвлек Роба от невеселых раздумий, - Вы просрочили уже на пять месяцев. Еще месяц, и я лично выставлю ваши шмотки за дверь.

- Мисс Ивори, я прекрасно помню. Вы же знаете, еще не сезон. Оплачу скоро, - пробурчал себе под нос Роб, закрывая дверь. Эта пожилая женщина, мелочная, шумная и излишне суетливая, была, однако, прекрасной домовладелицей и чудесным работодателем. Именно по ее инициативе Роб сейчас проводил часы в клубе снизу. Там каждые два-три месяца проводились подпольные бои, победитель в которых получал жизнь и еще толстенную, набитую деньгами сумку. От желающих поучаствовать отбоя не было, но уже третий сезон подряд Роб выходил оттуда победителем. Большую часть денег он тратил на легкодоступных девушек, алкоголь и оружие. Реже покупал себе дозу-другую какой-то травы, чтобы забыться. По утрам, правда, ненавидел весь мир за то, что происходило накануне, но вслух об этом не говорил. Сам ведь виноват, правильно?

День выдался душным. Природа ликовала в преддверии дождя, который в этой местности был редким гостем. Детишки-оборванцы терялись в толпах осунувшихся рабочих, приставали к редким, забредшим за развлечениями, туристам, прося милостыню. Ребята помладше покупали еду, ребята постарше – дурь. Жизнь в этих местах была далеко от идеальной, жители района были далеко за чертой бедности. Роб в шутку отмечал, что даже «нищие богаче нас». Себя он к нищим не относил, но тесно общался с теми, кто готов был убить за кусок хлеба.

Вообще, Роб любил свой город. Роуэн был довольно большим городом, где бедняки жили рука об руку с богачами. По правде говоря, богачи пытались всеми силами уехать отсюда, но те, кто оставался, были весьма гуманными типами. Они устраивали фестивали и марши, иногда назначали милостыни, общались с нищими, как с равными. Те из девушек, кому повезло родить красавца-сына какому-нибудь богачу, оставались в роскошных особняках, воспитывая бастардов. Роба это забавляло – так активно пытались предложить себя девушки.

Мисс Ивори выделила Робу небольшую комнатушку. У бывшей торговки наркотиками в квартире было уютно – светлый коридор, статуэтка снеговика на низком комоде. Дальше – три комнаты. Гостиная с книжными полками и цветами, мягкие пуфики, кресла и диван, на котором и спал Роб. К слову, в его комнате находилась еще одна роскошь, помимо книг, - огромный телевизор. Точнее, огромный по меркам общества, в котором жил Роб. В сравнении с витринными, его телевизор казался детской игрушкой.

Кухонька представляла собой крохотное помещение с желтым холодильником а-ля хиппи, парой ящиков, плитой и навесными шкафами. На столе, сервированном на трех персон, стояла вырезанная Робом тарелка с фруктами. Чаще всего там, правда, лежали самокрутки, но порой и апельсины доживали там свой век.

Ванная состояла из душевой, раковины, туалета и стиральной машинки. Порошок и все необходимое мисс Ивори хранила в деревянном ящике.

Роб, правда, мало времени проводил дома. Его тянуло на улицу, туда, где кипела жизнь. Днем нещадно палило солнцем, а вечером до их двора доносился дивный запах виноградников, яблок и выстиранного белья.

- Ты готов к бою? – мисс Ивори сидела на видавшей виды скамье. В тонких пальцах тлела самокрутка, седые взлохмаченные волосы спадали на плечи. Роб оглядел ее с ног до головы – смуглая, со впалыми щеками, чуть выпирающими зубами и черными глазами, она выглядела достойно даже в цветастых грязных обносках, которые она по ошибке называла одеждой.

- Да.

- Сегодня будет важный гость, - она затянулась, закинув ногу на ногу и шикнув на внука, - Говорят, он из «озолоченных». Переехал сюда несколько лет назад из Сциаха, сразу после того, как его сравняли с землей. Представляешь? Какой кошмар, моя тетка была оттуда. Любила это место, часто ездили туда. А ее брат и вовсе обзавелся там семьей…

Роб дальше не слушал. Он думал о той деревеньке на юге их страны. Кажется, целую вечность назад он вместе с остальными скорбел о погибших там. И никому не говорил о том, что к уничтожению этой деревеньки он сам приложил руку.

По словам выживших, в деревню ворвался сам Дьявол. Пушки не смолкали около десяти часов, люди были похожи на решето, дома сгорели. Никто не знал, по какой причине уничтожили деревню. Никто не знал, кто это сделал. Король лично посещал руины некогда чудесной деревни, а потом все расследование свернули и пометили грифом «Секретно». Роб иногда думал, что власть имущие деревни пошли на такой шаг, ведь все выбравшиеся получили несколько золотых слитков, огромный особняк и место в Парламенте. Неплохо ведь.

- Он торгует оружием, - продолжала мисс Ивори своим тонким, резковатым голосом, томно прикрыв глаза, - Говорят, у него есть Бесовская Метка, представляешь? Я, конечно, не верю в это…

-Бесовская метка? – Роб вскинул бровь. Мисс Ивори ахнула и приложили ладони ко рту с такой резкостью, что звякнули ее многочисленные браслеты. В ее глазах застыл неподдельный ужас. Роб смотрел на нее с неподдельным любопытством. О Бесовской Метке он раньше никогда не слышал.

- Ладно, чего уж, раз проболталась, - домовладелица поправила свои многослойные яркие юбки, - Бесовской Меткой отмечают самых отвязных и отъявленных преступников, которые убивали, грабили и насиловали. Они не знают, что такое честь и достоинство. Еще его Величество Адриан Первый много веков назад заклеймил первой Меткой некоего Линна, который перерезал горло любимой дочке Адриана. Линн бежал из страны, создал Орден Бесов и они творили беззаконие по всей стране. Знаешь, они один раз отрубили голове ребенку, а потом испекли ее и отужинали. Ты можешь себе это представить?

- Нет, - покачал головой Роб. Он хотел было добавить что-то в духе «Наелись хоть?», но по щекам Ивори ручьем бежали слезы. Она утерла их розовым платком, прижала к лицу руки и зашлась рыданиями такой силы, что тряслось все ее хрупкое тело. Роб, взволнованный ее рассказом, надеялся на продолжение, ведь все прекрасно знали, что рыдания – неотъемлемая часть ежедневного шоу Марии Ивори.

- Орден Бесов изгнали из страны, а прадед Его Величества лично казнил нового председателя Ордена, - закончила мисс Ивори. Роб выдохнул. Не самая душещипательная история, на которую женщина была способна. Мисс Ивори взглянула на часы и улыбнулась.

- Пора на ринг, Робби.