Голос Аирис в трубке звенел от радости.

— Не видела тебя сто лет! Конечно, встретимся. Чур на нашей крыше!

— Замётано... Я там буду через пятнадцать минут, ты — часа через полтора... Итого в десять тридцать!

— Чего ты там себе воображаешь? — донеслось воинственное. — Да я доберусь быстрее тебя!

— Посмотрим, посмотрим! Если это будет так, то я покажу тебе нечто потрясающее.

— Я убежала!

С Аирис я познакомился на одной из западных крыш, довольно давно. Сидел себе вечером после работы, отдыхал, заваривал свежий пуэр. Вдруг сзади, из дверцы, которая вела внутрь здания, послышалась возня.

Я напрягся — не всегда люди рады тебе на крыше. Вроде свободное пространство, но многие злятся, а то и нападают — а там уже попробуй докажи, что ты здесь без злого умысла.

Дверь распахнулась и из неё показался потёртый кожаный рюкзак — существо вылезало спиной вперёд. Покряхтев, вылезло полностью, сверкнуло белыми кедами, отряхнуло пыльные брюки, осторожно прикрыло за собой дверь, издало победный вопль, огляделось и только после этого увидело меня.

Увидело... И тут же помчалось знакомиться, воинственно размахивая карими косичками, которые вылезли из под упавшего на плечи капюшона.

Уже потом я понял, что за этой воинственностью — весёлая безумная неумная сила и стремление поспеть везде и всюду, а тогда даже испугался — бежит такое ко мне, улыбается во все зубы, косичками размахивает... И чай уже вроде заварен, не сбегу — не бросать же чайник...

Аирис лазала по крышам пару лет. Без задней мысли и особой цели — она была в числе тех, кто самостоятельно сбегал с асфальтового мира, чтобы просто посидеть на крыше наедине со своими мыслями, помечтать, помолчать. Я с такими встречался не слишком часто — их крыши начинались ночью, так меньше шансов оказаться замеченным. Прыггов то у них нет, не убежать...

Ей тогда только-только стукнуло семнадцать. Несмотря на это, с ней было весело и интересно — часто удивляла меня, ещё чаще радовала. С ней приятно было приятно встретится на какой-нибудь крыше или в кафе, прогуляться, поболтать обо всём сразу и ни о чём толком. Расстаться, ощущая приятное послевкусие.

Однажды мы подумали, что нам можно встречаться — между делом, во время обычного разговора, на какой-то очень красивой и просторной крыше, без антенн и проводов.

— Что думаешь? — смеясь, словно забавной шутке, спросила она, чокаясь со мной стаканом свежего пуэра. Небольшой мешочек, котором было сто грамм весу, стоил три моих обычных дневных зарплаты. Потому я и подумал, что пить его в одиночку — это маразм и преступление.

— Думаю, что это будет только после явного знака от судьбы. — пуэр будто обнял меня тёплым пушистым одеялом. Большинство сортов заряжают энергией, а этот напротив — давал расслабление, вместе с тем ясность. Хотелось красиво и витиевато философствовать. — Как ни крути, а каждая новая связь, а в особенности между мужчиной и женщиной — это как прочный канат, с бухты барахты её не построить.

— Трус. — она показала язык. — Какие же вы мальчишки трусы, когда можно просто взять и...

— Вот и нет. — я состроил рожу. — с тобой слишком хорошо пить чай. Вдруг окажется, что ты его не любишь, и просто притворялась?

— Тогда ты, по меньшей мере, узнаешь правду! — рассмеялась она.

— Ну уж нет, меня и нынешняя устраивает. — заявил я, отпив ещё чая.

С того дня минуло около полгода, и больше мы эту тему не поднимали. Может быть, тогда просто чай развязал нам языки?

Вот и крыша — та самая, на которой мы и познакомились.

Добежав, я остановился. Что бы такого придумать? Ведь не выигрывать всерьёз этот спор...

В итоге устроился на крыше через дорогу. Она на этаж выше, с неё наша была как на ладони — я лег, уставился на неё и решил подождать, пока Аирис придёт, обойдёт крышу в моих поисках, порадуется своему успеху и примется ждать. Тут и появлюсь я, весь из себя опоздавший...

— Кого высматриваешь? — вдруг прошептали справа.

Да! Она лежала рядом, очень внимательно вглядываясь туда же, куда и я.

— Одну особу жду. — я наконец справился с удивлением. — Она должна появиться во-о-он на той крыше.

— Так давай подождём её вместе? — пододвинулась она поближе. — В этом деле главное — не спугнуть!

Какое то время мы оба лежали и сосредоточенно наблюдали.

— Ну ладно, сдаюсь. — наконец выдохнул я. — Как ты здесь оказалась?

— Тише, тише... — ещё серьёзней насупив бровки, зашикала она. — Сейчас придёт. Смотри в оба.

— Да хватит уже! — расхохотался я во весь голос.

Она тоже прыснула в рукав, а потом засмеялась — звонко, как течет весенний ручей.

***

Я заварил чаю. Аирис приняла чашку пуэра из моих рук и начала жаловаться.

— Меня родители замучали. Всё спрашивают, кем я хочу быть.

— Ну и что же ты им отвечаешь?

— Да не знаю я... Это нормально — в семнадцать лет не знать, чем заниматься?

— Я и сейчас не знаю, если честно. — признался я, заливая кипятком чайник. — И знать не хочу, и очень этому рад. Но если ты вздумаешь стать Курьером, знай — я буду тебя всеми силами отговаривать. Перспектив никаких — знай бегай себе по крышам и горя не знай.

Эх... А у самого бабочки в животе, даже сейчас, после стольких лет. Как может надоесть такая работа? Это же образ жизни — вольной, свободной...

— А я бы хотела летать, как ты... — протянула она.

— Ха! — нагло заявил я. — Спорю на что угодно — у тебя ноги отвалятся через неделю!

— Спор принимается! — Аирис в шутку боднула меня в грудь, и тут же погрустнела.

— У папы на работе какие-то проблемы... -заговорила она глухо. -Говорит, словно взбесились все. Вся злость льётся наружу.

То-то за последний месяц — уже второй Гештальт. Ну-ну...

— А ещё экзамены скоро... — Аирис несчастными глазами посмотрела на меня. — Что делать? Можешь мне объяснить?

— Чай пить. — резонно ответил я. — А то остынет.

Аирис тут же повеселела.

— Я после твоего чая весь день скачу, как газель! — отхлебнув, улыбнулась она. — И сплю крепко.

— А ты думаешь, почему я так прыгаю? Понимаешь, сколько я его хлебаю, чтобы через улицы сигать?! Один глоток пуэра увеличивает прыгучесть следующего прыжка на полметра. — я скорчил умное лицо и поднял палец вверх. — Выпил литр — и иди, скачи! А повесил баллон чая за спину — как раз хватает, чтобы добраться до другого конца района!

— Лопнув по пути? — прыснула Аирис.

— И не один раз! — подтвердил я.

Мы сидели, болтали и иногда разбавляли слова чаем. Она рассказывала о своей жизни, я о своей. Она — о том, что происходит в Городе, я — о том, как он прекрасен с крыш.

Обычно так и сидели до самого вечера — когда с человеком хорошо, то и время останавливается, только чтобы через несколько часов вдруг тыкнуть в бок «Эй, а вы не слишком заболтались?». С Аирис мы и вовсе могли говорить дни напролёт.

— Тебе не пора ли готовиться к понедельнику? — оторвавшись от очередной кружки и посмотрев на небо, я обнаружил, что скоро уже солнце сядет.

— Пора, но так неохота... — потянулась она. Встала, с грацией кошки прошлась по крыше, пошла к самому краю, посмотрела вниз. — А если ты отсюда спрыгнешь, то они... — указала она на прыгги. — Тебя спасут?

— Не думаю. — помотал я головой. — Пятнадцатый этаж всё таки. Безопасно только максимум со второго-третьего этажа. Кто-то из наших с пятого умеет приземлятся. Но я не рискую.

— На самом деле, мне действительно пора — уроки нужно делать. — она подошла и легко толкнула меня в грудь. — Ты беги. Я чуть позже. Люблю перед уходом смотреть, как ты летаешь...

Я улыбнулся, кивнул, развернулся и сорвался с места, на бегу выставил на перчатке максимальный коэффициент прыжка, готовясь на последнем шаге сжать кулак. Через эту улицу хватило бы и меньшего, но надо же порадовать подругу!

И полетел через улицу по высокой дуге...

«Дневник Двери, запись 213.

Давным-давно, ещё до приюта, когда я был совсем маленький, мама часто брала меня с собой на работу. Дома оставить не с кем — у бабушки всё постоянно валилось из рук — куда уж там, за мной успеть! А отца я и не помнил вовсе.

Моя мама состояла швеёй на Городском заводе — в то время на нём ещё работали люди. Из всего детства я лучше всего помню, как она сидит за огромным швейным станком: отверстия в потолке тёчёт огромный поток нитей. Они проходят через станок, разделяются на нитки поменьше или соединяются в нитки толще. Пальцы мамы бегают по станку и вот нитки соединяются в ткань с замысловатым узором. За причудливой игрой постоянно меняющегося плетения я наблюдал часами.

Бегающие по станку пальцы мамы, делающие её работу похожей на игру пианиста, шум цеха и беспрерывный поток нитей, которые тёкли и не кончались, переплетаясь и расходясь...

Иногда казалось, что нитей столько, что из них можно свить верёвку, на которой можно будет добраться до небес. Особенно, если верёвка будет с красивым плетением. Ведь не лезть к небесам на обычной верёвке

Уж не знаю, на какой верёвке добралась до небес мама. Надеюсь, она была достаточно красивая...»

_______________________________

— Майк... Гештальт.

Я секунду помолчал, прощаясь с надеждой провести в покое остаток дня. Закрыл дневник, сунул в рюкзак, прикрыл глаза — конец мая, до полудня далеко, на крыше тепло и уютно, сидеть бы еще и сидеть на солнышке греться... Обнимает ласковый ветер, где-то внизу машины шумят, люди суетятся, но это все не про меня... У меня задачки посерьезнее.

— Где?

— Южный.

— Южный... — я издал короткий стон. — Почему только сейчас сказал? Обычно «радуешь» еще с утра.

— Сам узнал только что: парень написал письмо в мэрию, а я его перехватил... Советую поспешить, там на этот раз люди гибнут.

— Люди гибнут — это аргумент... — задумчиво проговорил я, поднимаясь на ноги и потягиваясь. — Но если нужно было бы поспешить — ты бы не ходил вокруг да около, про Гештальт сказал бы сразу, а так мне уже прямо сейчас понятно, что у меня ещё есть возможность зайти в чайный магазинчик по пути, а то у меня пуэр кончается.

— Не знаю, как ты там это понял... — начал недовольно бухтеть Алекс.

— Да по голосу твоему. — мягко перебил его я, выплёскивая остатки воды на траву. Пора было заниматься делом, а не болтать. — Чересчур спокойный.

— Я бы не доверял своему голосу!

— А меня он ещё не подводил. — по-доброму хмыкнул я, упаковывая чайник с термосом в рюкзак и закидывая его за плечи. — Друг мой, дай ты мне уже адрес, а я уже на месте решу, чему верить и верить ли вовсе...

***

Разумеется, в чайный я не побежал. На ходу прибавил мощности подошве обуви, тут же ощутив толчки, которыми начал отдавать прочный металлический настил крыши при каждом шаге. Сейчас коэффициент прыжка равен 2.0 — это значит, что сила, с которой я отталкиваюсь, увеличивается в два раза, в два раза мощнее подбрасывая меня вверх. Такая вот волшебная обувь — лично бы расцеловал того, кто её изобрел. На боку каждого кроссовка воздушно-летящим шрифтом нанесена фирменная надпись «Preegg» — за эту надпись кроссовкам прижилось название «Прыгги».

Удобная одежда курьера не сковывает движения, не трепещет на ветру. Полностью белые штаны, футболка и толстовка сшиты специально, чтобы не ощущаться при самом широком движении, вместе с тем облегая тело, чтобы не цеплять углы зданий и случайные торчащие гвозди.

— Но откуда в Южном то? — спросил я на бегу, касаясь кончиками пальцев шершавых кирпичей, пролетающих мимо. — Он же пустой уже 8 лет.

— Учиться нужно было лучше. — проворчал Алекс, чем то увлечённо хрустя. — Если бы ты прилежно читал учебники, то знал, что там осталось два дома, в каждом несколько десятков жителей!

— Я не учился в школе. — пробурчал я, перемахивая через длинные провода, протянутые по крыше из конца в конец. — И всё равно: в Городе 10 миллионов человек, а мозги свернулись у тех, кто живёт отдельно от остальных, дружной парой десятков?

— Да! И я думаю, здесь есть взаимосвязь...

— Есть она или нет, Гештальт от этого не исчезнет. Ты меня отслеживаешь? Я хочу выбежать, чтобы сразу с ходу прыгнуть на здание библиотеки. Которое рядом с моим бывшим приютом. Не уверен, что бегу туда...

— Судя по твоей точке на карте, ты бежишь совсем в другую сторону. А хотя стоп...

Я уперся в кирпичную стену, которая была завешана колючей проволокой, повернул направо и спикировал сперва на двухэтажную пристройку рядом с домом, а потом во двор, на бетонные плиты. Это был внутренний двор городской библиотеки — старого обшарпанного здания с полукруглыми окнами, за которыми виднелись стеллажи книг. Плиты вокруг покрыты трещинами, из которым торчит радующая глаз упрямая зелень травы.

Это длинное здание очень кстати построено лесенкой, этажи нарастают по одному на квартал, а потом библиотека врастает в стеклянное офисное здание, гордо возвышаясь над ним на один этаж, словно праздную победу культуры над офисным рабством.

Все шесть этажей были облеплены этой культурой: каменными львами и голыми младенцами, за что местные жители с теплотой в голосе называли здание Библиотеки «историческим».

— Было то же самое, что и в прошлый раз, Майк. — ряд помех, а после ты бежал уже у здания. — немного растерянно произнёс Алекс.

— Ты еще не привык? — усмехнулся я в наушник.

Город горазд на выходки, но они, по большей части, добрые...

Немного поправил контакты на кончиках тонких черных перчаток с красной прошивкой. Через них управлялись прыгги. Соединяешь большой палец и мизинец на правой руке — коэффициент растёт. На левой — падает. Вначале набираешь нужное увеличение, следя за количеством кликов, что раздаются в наушнике. Потом сжимаешь кулак — и подошва обуви немедленно меняет свойства, на заданную величину. Становясь или прыгучее, или напротив, ближе к подошве обычной обуви.

Увеличил коэффициент и с одного прыжка забежал на крышу.

В глаза тут же ударило Солнце. Я недовольно крякнул, достал из внутреннего кармана толстовки лёгкие чёрные очки и вставил их к прорезь тканной маски, которая закрывала моё лицо, вместе с остальным костюмом делая меня безликой чёрной тенью.

Побежал по крыше, выстукивая на её алюминиевом покрытии чёткий, мерный ритм. Иногда в ритме появлялись короткие, стремительные паузы — когда я на ходу перемахивал через протянутые через крышу провода, трубы вентиляции и прочие надоедливые мелочи, мешающие бежать прямо и спокойно.

Я немного углубился в Западный район, сменил десяток домов, а после — добежал до крыши, на краю которой стоял крупный памятник безрукой полуголой женщины, гордый взгляд которой был устремлён в небо, и взял курс на Периметр, отделяющий Западный район от Южного.

Пару раз ругнулся про себя, когда от трубы, от которой я хотел оттолкнуться, а после и от верхушки крыши, за которую я зацепился руками, отвалилось по куску кирпича. Западный — всё-таки довольно хрупкий район. Но нельзя его в этом винить, что угодно станет хрупким, если это создать и оставить на пару тысяч лет.

Если верить учебнику истории Города за шестой класс — мой последний, после которого я бросил школу, с Западного района когда-то давно начали строить Город. После стройки перетекли на другой берег реки, образовали там Центральный район. Если Западный стоял на шаткой водянистой почве, то в Центральном строители решили оторваться и поставили задачу добраться до небес. Соревнование пошло по высоте зданий — там и появились покрытые стеклом и сияющим металлом небоскрёбы, самые большие из которых становились отдельными городами в Городе, с магазинами, жилыми кварталами и даже парками на крышах.

Уже после Город подобрался вплотную к широкому спуску, с которого виднелся океан. А после... со свистом скатился с этого спуска, образовав на нём Восточный район — огромную лестницу из крыш, между которых причудливыми завитушками бегали дороги и тропинки.

Позже, если верить истории, появился Юг, на склоне, как продолжение Центрального и Западного. Последним — Север.

Поэтому Запад — самый старый, самый ветхий район из всех, и он напоминает об этом каждой растущей трещиной в стенах домов, которые до поры до времени успешно латают. Каждым осколком старого асфальта, который власти медленно меняют, будто играя в мозаику, разрозненными квадратами метр на метр.

Но дома района все равно остаются самыми красивыми из всех. По слухам, во времена начала постройки большое внимание уделялось именно внешнему убранству зданий, потому каждый дом Запада был невысок, но фасадом более всего напоминал дворец — величие и пышность в каждой резной лепнине, в которой виднелись и узоры, и даже дети с цветами. На гривах львов, составляющих эскорт некоторых крыш, ещё сохранилась позолота. Величие истории прослеживалось в каждой декоративной колонне, которая делала обычную стену — лестницей на крышу, для умелого Курьера. А для прохожего — просто красивой стеной, на которую так приятно таращиться.

Не только дома обильно украшались каменной роскошью. Множество статуй в сквериках и парках, и даже на простых улицах, фонтанов на площадях много говорили о вкусах возводивших Город людей. Мы уже не узнаем, что они хотели передать в спокойных взглядах каменных изваяний и от чего так любили фонтаны. Как и личности, которые должны были остаться навечно, запечатлевшись в образе статуи, уже канули в историю — надписи у оснований статуй почти полностью стёрлись, кое-где можно было разобрать лишь отдельные буквы. Да и те с трудом.

Как и останется навсегда загадкой — почему именно львы используются в украшении фасадов? Но все признаки того, что у Города есть прошлое, бережно хранятся и даже восстанавливаются властями в самом крайнем случае — любое вмешательство в каменную, но такую хрупкую старую культуру считалось кощунственным, а Западный район по праву считался её хранителем.

Старая культура — а значит и наша, пускай даже сейчас куда выгоднее, да и нужнее отремонтировать два дома, чем сделать одну самую завалящую статую. Дома и те не строятся — заброшенная гигантская трехсот-этажная стройка в Центре стала последней, которая планировалась властями. И та заглохла, сумев только стать безжизненным бетонным километровым скелетом, без стен и стёкол.

От старых времён, когда ещё не было Запада, как такового, а сам район и был Городом, остались настолько ветхие постройки, что их не рушили то ли из нехватки средств и времени, то ли из простого уважения к истории. Хотя какое тут уважение? Да и к чему?

Дверь расположена достаточно близко к периметру с Южным. Иначе я бы бежал сейчас к Метро — чтобы пробежать Западный из конца в конец, как и практически любой другой район, понадобится целый день. Даже если в прыггах...

Вот я почти на месте. Мягко спрыгнув на очередную крышу, между вентиляционной коробкой и круглой антенной, выставил прыгучесть на 1.1. И побежал в сторону края, на ходу выставив увеличение в 5 раз. На самом краю крыши, за мгновение до последнего шага, что отделяет критическую точку разбега от прыжка и полета над твердью асфальта, сжал руку в кулак, включив Q.

Меня подкинуло вверх и вперёд... за несколько секунд полета над улицей, я только и успел заметить, как моя тень пронеслась по машинам и прохожим.

Прыгги не только увеличивают прыжок, но и гасят энергию падения. Потому, встретив ногами крышу, я просто побежал дальше, не останавливаясь. Приземление на жёсткую обивку крыши по ощущениям походило на прыжок с полуметрового стула.

Коэффициент я сбавил до единицы ещё в полёте, и задействовал сразу после приземления, чтобы не ускакать по крыше, как мячик.

Одна крыша, другая... Меняется покрытие, меняется наполнение, меняется и бег. У каждой крыши свой вкус — где-то покрытие скользкое, на некоторых стоят ряды антенн и приходится лавировать между ними, или оббегать. Есть крыши, словно созданные для бега — твердый шершавый шифер и отсутствие антенн с проводами дают возможность и разогнаться, и даже отдохнуть на бегу.

Одышки практически не было — после нескольких лет моей работы можно бежать несколько часов кряду, почти не уставая, только изредка останавливаясь, чтобы глотнуть воды.

От крыши к крыше. Только ветер шумит в ухе — в том, которое без наушника. Влетит иногда в глаз в обход очков блик из очередного окна, которые переливаются, как стёклышки калейдоскопа. На бегу панорама Города напоминает мне именно калейдоскоп, который я вращаю ногами. Чем быстрее вращаю, тем скорее крутится пейзаж, тем быстрее меняются дома, мелькают рекламные плакаты и где-то там, внизу иногда мелькают улицы с прохожими, машинами и витринами магазинов — я вижу их только в тот краткий миг прыжка между крышами. Особо не приглядываюсь, что там внизу может быть интересного?

Погода как никогда подходила для хорошей пробежки — чистое синее небо и свежесть.

Южный и Северный районы обнесены высокой серой бетонной стеной, на уровне 6 этажа. Официальный проход — только через КПП, где ты показываешь паспорт и доступ на территорию. Центральный район, как и Западный, как и Восточный, открыты для посещения каждому. А вот Северный, к примеру, это район, в котором 16 лет назад вспыхнула анархия и бунтующая группировка норовила подмять под себя весь город. После переговоров, власти решили отдать район группировке, дав всем желающим неделю на том, чтобы выехать из района, после чего закрыть его и оставить в консервации.

Там свой закон, свои правители и своя жизнь. На удивление, за пределы района вышли далеко не все, многие остались и по сей день живут там по правилу «кто выжил, тот и прав». Группировка вскоре разделилась, на горизонте замаячили ещё парочка, и у каждой была своя претензия на власть и территорию. Территорию в итоге поделили, но стычки за улицы, да и просто за интересы происходят почти каждую неделю. Если вы живете в доме возле границы с Северным, то вместо будильника у вас — выстрелы и крики, а иногда взрывы.

Там можно купить любой наркотик. Ходят слухи о целых подвальных лабораториях, которые работают только на создание кокаина, героина и кислоты. Оно и понятно — жить в условиях беззакония и постоянной возможности нападения, грабежа и хоть как то не расслабляться — невозможно.

Наркотики просачиваются и за пределы района — и не без участия предприятия, на котором работаю лично я. Но об этом чуть позже...

* * *

Южный район тоже известен печально, только здесь иная печаль. Лет восемь назад он не отличался от Западного, в котором живу я — обычный район, полный домов, парков и людей. Отличие было одно — в нём работала Труба, которую сейчас заменила такая же в Центральном районе.

Труба начинает новый день, выпуская в темень ночного неба светлый, светящийся изнутри светло-голубой столп дыма. Если стоять не дальше одного квартала от Трубы и в этот момент прислушаться, то можно услышать тихий звенящий гул.

Когда дым касается небосвода, тот начинает светлеть, начиная от Трубы и постепенно расходясь к горизонту. Совсем светло становится к полудню, только с высоких крыш в Центре можно заметить, как над горизонтом висит темный ободок ночи. Но еще пара часов и все небо сияет чистой синевой.

И Труба умолкает до самого вечера, когда небу срочно требуется погрузиться обратно во тьму. Тогда она вновь источает столп — на этот раз тёмный как смоль. Только в непроглядной смоли проглядывается чёткий синий оттенок, а ещё, если присмотреться к струе тёмного неба, что стремится вверх, можно увидеть мелькающие в нём белые искры — звёзды. Уносимые потоком, они разбегаются по небу, всякий раз образовывая на небосводе новый рисунок.

Труба прикреплена к Заводу, на котором дни и ночи работают люди. То же было и в Южном. До катастрофы люди были довольны — всегда есть простая, хоть и примитивная работа, да ещё в том же районе, в котором они и жили. Но 14 сентября навсегда останется чёрным днём. Вернее, тёмно-синим... В ту секунду, когда Труба должна начать выпускать ночное небо, вдруг раздался взрыв — взлетело на воздух главное здание Завода. По району прошлась ударная волна, половина домов пропала в облаке пыли. Впоследствии облако провисит ещё неделю. Но хуже взрыва оказалось облако химиката, оно быстро распространилось от Завода, за считанные часы поглотив и заразив весь район.

Позже, те единицы, которым посчастливилось поселиться в тех двух домах, состав стен которых не пропускал химикат внутрь своих стен, рассказывали в сети, что это было по-настоящему страшно: слышать стоны и видеть из окон буквально распадающихся на части людей.

Через неделю — неделю болезней, живого разложения и смертей — выжили те самые единицы. Улицы Южного района до сих пор покрыты высохшими трупами, а в домах обширного района и по сей день не тронуты вещи нынешних мертвецов. Другое дело, что охотников до добра нет, костюмы защиты стоят огромных денег и один только незамеченный гвоздь, торчащий из стены откроет доступ в самые потаённые участки тканей человека, которые сгниют за пару дней... Так что дураков нет.

Через полторы недели пришли отряды спасения, оставили на каждый выживший дом по 2 костюма защиты, и объяснили, что переселение в благополучные районы, из соображений безопасности, невозможно. Но жить в своих домах, не выходя за их предел без костюма — безопасно. Еда же с этого дня жителям будет поставляться бесплатно — за контейнерами с ней и бутылями с водой, также за любыми необходимыми вещами нужно будет лишь раз в неделю приходить на КПП.

Так и стоит Южный район — пустынный, безлюдный, и полный невидимой смерти на уровне первых трёх этажей. Но я там был — безо всякого защитного костюма. Просто не нужно опускаться ниже трёх этажей, вот и всё...

***

Перед последним прыжком пришлось выставить почти максимальный коэффициент — x11. Дома последней улицы Западного района отделялись от остальных двойным расстоянием — ряд домов перед ними были одноэтажными забегаловками, которые разделяли поток людей надвое.

Я штопором ввинтился в воздух, сгрупировавшись в тот момент, когда ноздри почуяли жареное мясо и картошку, - запах ровным потоком шел в небо из вентиляционных труб забегаловок.

На крыше я, наконец, встал и отдышался. Достал воду из рюкзака, половины бутылки сразу как не бывало. Теперь придётся подумать головой, причём не мне...

— Майк, я смотрю по карте, ты добрался до границы? — весело заговорил наушник.

— Да, я на том самом доме. Готовься взламывать систему.

— Пройдись по крыше, осмотрись. Если тебя кто-то заметил, то наш залаз окажется во всеобщем доступе — а это было бы обидно...

— Алекс, я лично придушу любого, кто разузнает этот маршрут. — успокоил его я. — К тому же, говоря начистоту, кроме тебя мало кто может взять и взломать этот несчастный кран.

— Ну ладно... подключайся. Мне что-то нервно...

Нервно ему... За монитором.

Пробраться в Южный район невозможно... Как и в Северный — как я уже говорил, они отделены высокой 50-ти метровой гладкой бетонной стеной, до которой не допрыгнуть даже на прыггах, с конца крайнего дома. Стена врыта в землю на 15 метров, её толщина — полтора метра. В каждый из районов ведёт по одной двери, каждая из которых охраняется. Южный район и вовсе практически герметичен.

Маршруты в места, в которые невозможно пробраться, попросту бесценны.

И они всегда есть. Нет маршрута — значит его либо не ищут, или ищут плохо, или смотрят не туда!

К стене до Южного я долго присматривался — с того момента, как район закрыли, во мне проснулось трудно объяснимое желание в полном одиночестве побродить по крышам этого мёртвого района, в котором, по слухам, нет ни людей, ни машин, ни каких-либо намёков на постороннюю жизнь. А что до смерти на улицах, над которыми я прыгаю безо всякой опоры... когда плата за ошибку — смерть, то каждое движение приобретает особую сладость. Пусть и с горьковатым привкусом.

Не найдя ни единой зацепки, я совершенно серьёзно начал думать начать вбивать штыри от самой земли и доверху... но работа была бы поистине грандиозной, да и меня бы заметили ещё в начале работы и всё тут же пошло бы прахом. А допрыгнуть до края стены не получалось даже с самого большого разбега и полного коэффициента x12 — я пробовал и чуть не сломал ногу, отделавшись свернутой лодыжкой — впервые за все время ношения прыггов. При всём при этом, хоть и долетев до стены, я опускался аккурат на треть её высоты.

Не я один искал способы пробраться в Южный... Но в итоге только мне пришла в голову использовать стрелу строительного крана с работающим механизмом подъёма и поворота, что лежала на крыше со времён застройки улицы. Такие краны использовались в тех домах, в которые регулярно доставлялись крупные грузы — установить на крышу кран и использовать его оказывалось в некоторых случаях дешевле, чем всякий раз доплачивать и за доставку груза и за разгрузку.

Кран стоял на крыше пятиэтажного предприятия, которое занималось продажей огромных сейфов... в сложенном состоянии он был метров пять в высоту. Установщики, вместо того чтобы защитить механизм от постороннего воздействия, даже панель управления поставили на крыше! Чистого воздуха в их дома...

Достав кабель с нужным портом из кармашка на боку рюкзака, в котором постоянно лежала всякая нужная всячина, я подсоединил смартфон к пульту управления. Экран немедленно загорелся светло-зелёным и в нём появилось окошко ввода пароля.

— Алекс, пчела залезла в улей. Добывай мёд...

— Скажи ещё «залезла и отложила в нём личинку»! — перебил меня ехидный голос из микрофона. — Ты меня от раза к разу убиваешь своими метафорами!

— А ты меня цинизмом и отсутствием лирики. — не растерялся я. — Взламывай давай, хакер...

— Да и вообще, мы ещё не в улье, а только у самого основания дерева, так что про мёд говорить рановато... Секунду...

Секунд сто спустя, экран, перед которым я до сих пор нетерпеливо стоял, удовлетворённо пикнул и на нём появился интерфейс управления.

— Спасибо, Алекс.

— За спасибо газировки не попьёшь!

— С меня ящик... А хотя зачем он тебе, если у тебя целый магазин! Ну всё, я пошёл. Смартфон спрячу где-нибудь здесь, так что отключаюсь. На связь выйду, как только вернусь.

Если и проникать на закрытую территорию, то только на правах кота. Серого неуловимого невидимого кота.

По мановению пульта, кран послушно развёрнулся на всю длину «руки», повёрнулся к Периметру и приподнялся. Стал мостиком, который сократил расстояние до стены раза в два. Поставив таймер отключения крана на минуту, я отошёл на противоположный конец крыши.

У движения по разным поверхностям разный вкус... нужно ощутить, чтобы почувствовать.

Вот мои подошвы стучат по шиферу магазина, каждым шагом ощущая устойчивое трение и поддержку.

Вот по металлической руке крана. Каждый шаг полон осторожности и словно нанизан на леску — стоит шагнуть чуть правее или левее, нога провалится и я полечу с третьего этажа. Я нутром чувствую, как мой бег отдаётся по всему механизму, самую чуточку погашаясь — и прибавляю мощности подошвам.

За пять метров до конца прыгаю, прицелившись на самый кончик металлической балки. В полёте группируюсь и прибавляю мощность обуви на максимум, тут же приводя её в действие.

Касание. Через короткий миг мощная сила мягко щёлкает по ступням, единой упругой волной пройдясь от лодыжек до бёдер, выстрелив мной вверх и вперёд!

Набираю высоту.

Вытянувшись струной, перелетаю через стену периметра, чуть касаясь его ладонями, словно приветствуя. Переношу движение дальше, за установленные кем-то глупые пределы...

Лечу дальше, на крышу, которая находится прямо за стеной — до неё метров пять, но я вижу, что долечу.

Падаю... Удар! Прыгги вывели энергию падения за пределы подошвы, старое гладкое металлическое покрытие пойти мелкими волнами и даже треснуть.

Теперь можно встать и вдохнуть сухого мертвого воздуха и оглохнуть от тишины. Ни шороха, ни скрипа, ни крика, ни жужжания мухи. В звенящей тишине до меня донесся тихий раскатистый грохот — вернулось эхо от моего приземления.

Привет, Южный. Давно не виделись.

Я увяз в полной тишине как муха в меду. Вся жизнь, люди, звуки, Аирис, Алекс и другие курьеры остались по ту сторону стены, оставили меня наедине с пустыми крышами и стоячий воздухом, который был подобен воде в стакане у кровати мертвеца.

Передо мной простираются крыши. На первый взгляд, один в один как в Западном — настилы черепицы, уровни домов, по которым можно подниматься-опускаться, но... Совсем не было зелени. В Западном растут деревья посреди дворов-колодцев, а на бегу по длинной крыше-проспекту, можно протянуть руку и сорвать листок тополя или ясеня. Здесь же только кое-где торчат когтистые деревянные скелеты, словно лапы из асфальта.

На самих крышах сказалось время — само собой, их никто не ремонтировал. Если в Западном железные листы кое-где заменили на прочный пластик, черепицу на прочный шифер, то здесь под ногами многое крошилось и ступать приходилось осторожно.

По краю лучше вовсе было не гулять. Кирпичи в домах на краю шатались — не дай Бог рухнешь вниз.

А внизу тускло-желтый туман, и на улицах, и на домах. Через него пробивается асфальт, а вот металла совсем не видно: ни машин, ни дорожных знаков — похоже, туман их растворил, как плоть на телах в первые пару месяцев катастрофы. Только скелеты остались.

Я закрыл глаза и вдохнул.... На секунду показалось, что вокруг ночь, настолько было глухо. Открыл глаза, зажмурился от солнца. Как и раньше, Южный приветствовал меня молчанием миллиона мёртвых, каждый из которых подмигнёт пустой глазницей, стоит подойти к краю крыши и посмотреть вниз, на асфальт. Но этого зрелища мне и так хватило сполна, когда я был здесь в первый раз.

Каждая из улиц — братская могила с безымянными трупами. Каждая квартира —, саркофаг, где каждый захоронен с тем, что успел накопить при жизни. Каждый вдох ниже третьего этажа — последний. Если тут же вырваться, то после него ещё можно дышать, но дыхание будет идти по убывающей, с каждым разом звуча всё более отрывисто, отсчитывая секунды до мучительной смерти, а она наступит очень скоро. Все начнется с кровавого кашля, потом кровь пойдет из ноздрей и глаз, польется из горла наружу и внутрь.

Единственный звук, который можно услышать сегодня посреди Южного района — стук собственного сердца, что стучит в полном одиночестве.

К слову, дома целы, только побиты окна и витрины первого этажа, и самую чуточку — второго. Их разбили в страшные дни заражения.

Вот что такое — Южный район.

Но я здесь был как дома. Мне с трупами чай не пить, а то, что тихо — так это настолько хорошо, насколько только может быть... Ничто не отвлекает. На асфальт я и так не опускаюсь, по доброй воле.

Путь до цели не слишком отличался от того, что я проделал до стены, за единственным исключением — я бежал, слыша только стук собственных шагов по крышам, и более внимательно приглядывался к точкам, с которых прыгал и на которые приземлялся — устойчивые на первый взгляд конструкции могут быть и хрупкими. Могу и не упасть, но сломать или подвернуть ногу здесь — тоже фатально.

Один раз не доглядел... Верхняя площадка пожарной лестницы, которая казалась крепкой, после моего приземления заскрипела и рухнула вниз, я еле успел уцепиться за край крыши. Повис на одной руке, посмотрел на улетевший вниз металл и только выдохнул... обошлось!

Еще меня не вел Алекс, поэтому маршрут я намечал сам и дом нашел не сразу. Улица Лейгири, 31 — примерно понимал, в какой это стороне, но без навигатора на смартфоне не сразу сориентировался. Несколько раз подходил к краю дома и искал табличку на углу дома напротив, стараясь не смотреть на всё, что лежало на асфальте.

Добежал. Дома как дом — тёмно-коричневые красноватые кирпичи, плоская крышу, по всему периметру выложенный из кирпича бортик. Алюминий крыши потемнел от времени, и кое-где погнулся. На чердак ведут несколько маленьких окошек, а с чердака должны быть люки в подъезд... Таких домов и в Западном квартале пруд пруди.

Я сиганул сюда с дома через улицу, прошёлся по крыше, прислушался... Кипиша не было. Интересно, удивятся ли жители дома, когда я к ним заявлюсь? С момента заражения они хоть раз видели человека снаружи? Хотя им же доставляют провизию...

Но здесь Гештальт, и вначале я должен побыть на крыше, а для этого мне нужно кое-что интересное... Я снял рюкзак, залез во внутренний непромокаемый кармашек и достал маленькую капсулу с белым порошком внутри. Кокаин — самый чистый, какой можно достать.

В моём деле без него никуда.

Сунул капсулу в рот, тут же раскусил.

Горечь растеклась по языку и деснам онемением, устремилась по пищеводу... Секунду спустя чувства встряхнулись. Мир стал резким и четким. Мысли похолодели, забегали быстрее.

Я протянул руку, ощутил насколько упругий вокруг воздух. Нащупал текущие вокруг потоки. Чуть поболтал, заставил течение двигаться ровнее. Ух, сколько же здесь узлов... И все застарелые — выходят из дома, и кончаются в нем же.

Зажмурившись, прошелся по крыше, слыша эхо каждого шага ещё до того, как кроссовки касались металлических пластин.

Вдохнул... воздух вокруг был полон упругих светлых нитей — они идут во все стороны разом, пересекаются, задевают друг друга, переплетаются и расходятся. Каждая такая нить — это действие, мысль, воспоминание, взгляд, вздох... все, что здесь когда-либо было. В этом узоре можно прочитать то, что случилось здесь. Если уметь читать.

Почти сразу наткнулся на место первой смерти. Несколько нитей дрожжали не так, как остальные — от них веяло отчаянием и болью, безысходностью. Я протянул руку, пощекотал пальцами первую нить, та нежно затрепетала в ответ. Намотал её на палец, поднёс к носу, и осторожно вдохнул, всеми силами стараясь не чихнуть — цепочка событий защекотала ноздри, каждый факт был маленьким ворсистым волоском на её поверхности: от ярко-синего цвета кед юной девушки, что поднялась на защитное ограждение на крыше, до стука её сердца и аромата дыхания, в котором ясно чувствовалось выпитое утром молоко. Но мне нужно не это...

Вот она подходит к краю крыши. Встаёт и шагает вниз... Мне даже не нужно смотреть на тротуар, чтобы увидеть позу, в которой она встретила асфальт.

Выдох...Отматываю назад. Девушка взлетает обратно, встаёт на ограждение, её светло-русая причёска из растрёпанной ветром вновь принимает расчёсанный и аккуратный вид. Опускает ногу на крышу, идёт спиной вперёд, проходит мне за спину...

Медленный вдох... Каждый шаг словно в замедленном кино. Идёт к краю крыши. Я замираю, задерживаю дыхание, поворачиваюсь и смотрю ей в глаза. Она стоит — слепок происходящего, кадр, что переплетен из десятков тысяч толстых и совсем тонких нитей, каждая из которых говорит мне о том, что, как и когда здесь случилось — нити события, нити происходящего, Нити Причин. Где то здесь, в этом узоре, есть та, которой здесь быть не должно — ведь девушки ни с того, ни с сего, с крыш не сигают. Эта нить меня и интересует.

Эйфория от кокаина позволяла мне быть безжалостным. Чуть улыбнувшись, я откинул прочь туфли девушки. Дунул, и отлетело прочь её платье. Щелчок пальцами, и девушка стояла передо мной абсолютно обнажённая, улетела даже её тень.

Но мне нужен не соблазн молодого тела, мне нужна чистая правда. Причина, которая заставила её прыгнуть вниз. Мысль, ощущение, слово или образ. То, что попало в голову несчастной девушки, не сумевшей разглядеть навязанное желание посреди своих.

Мне нужен незакрытый гештальт, который вышел за пределы сознания человека, переняв часть его воли — а вместе с ней и способность жить отдельно. Отделившись, Гештальт осознал себя, как условие, которому необходимо завершиться. Как формулу, которой нужно решение.

Но если хозяин мертв, как он может завершиться? Вот он и ищет очередного носителя, вплетаясь в его Плетение, пропихивая в его мысли — чужие. И человек начинает делать то, чего никогда не хотел.

Нужно подобрать к нему ключ, ту логику, которая сумеет его разрешить. Подобрать гирьки нужного веса, формы и цвета, чтобы уравновесить камень, который нарушает хрупкое равновесие на весах, человеческой психики. Создать событие, сказать слова, которые дадут сгустку воли понять: то, зачем он существует, исполнено

Тогда он исчезает. Разглаживается, как воронка в чашке с водой через миг после того, как капнуть в неё каплей масла. Иначе — кочует по окружающему пространству, от одной головы к другой, заражая их чужой мыслью и заставляя делать то, чего человек сам бы делать никогда не стал.

Сложно сказать, к чему это может привести... Ну, например, к десятку шагнувших с крыши людей.

Внимательно взглянув в глаза девушки, я выдохнул, дал прекрасному голубоглазому образу подойти вплотную. А затем полностью отдался во власть кокаиновой эйфории, громко рассмеялся и безжалостно отбросил все лишнее: руки, ноги, грудь, талию, волосы, нос... пока не остались только два прекрасных голубых глаза, обрамленные ресницами. Тогда я помотал головой и окончательно не оставил вокруг себя ничего, кроме этих глаз.

Исчез ход на чердак, провалилась крыша, улетело за горизонт небо, и тогда глаза вдруг моргнули и раскрылись до размеров огромного экрана. Он замерцал и разделился на огромное количество маленьких ячеек, каждая ячейка венчалась кончиком Нити.

Не все они поддавались, когда я смотрел на них, только самые последние — событие недели, или месяца... Но мне нужен был этот день. Я нашёл нужную ячейку, протянул руки, аккуратно поддел ногтём нужную Нить, дал ей прилипнуть к кончику пальца... и аккуратно потянул на себя.

Нить щёлкнула и распалась на тысячу таких же. И каждая из них — это отдельное событие, мысль, действие и чувство, что пережила сегодня девушка... Вот пробуждение, вот мысли о симпатичном парне с первого этажа, вот душ... Воспоминание о сне, лёгкое возбуждение и стыд. Запись в дневнике...

Ориентироваться в них было сложно, но мне это и не было нужно. Подул на волоски, заставил их зашелестеть и повиснуть в воздухе. Расслабил внимание, и стал смотреть сквозь них, на все сразу и не на один из них в отдельности. Где то здесь есть следы постороннего.

Опять же — и посторонних хватало. Вот строгая мать, запрещающая ходить на первый этаж. Вот невыносимое желание, а вместе с ним строгий запрет выходить за пределы дома. Хм, как бы ещё один гештальт на образовался, хотя... нет, у девочки маловато сил — желание ушло вместе с ней.

Подобные хотелки увязывались в картину мира девочки. Вот мама — я её слушаюсь, хоть временами и не хочу. Но она моя мама, и я потому я её слушаюсь.

Хочется выйти из дома. Но там опасно — а потому нельзя и я не выхожу.

Я хочу пойти к Саше. Но это стыдно и неудобно — а потому не пойду.

Прыгну с крыши, иначе нет сил жить... Вот оно!

Не дыша, я аккуратно протянул палец к тоненькой, уже тающей нитке. И осторожно, чтобы не порвать, потянул её на себя.

У этой нитки даже запах был какой-то «не такой», не этого узора. У неё не было причин быть здесь.

То, что я тяну к себе — не Гештальт, тот со смертью девочки вышел за пределы её сознания и продолжил искать новое вместилище. Но это был его след и по нему уже можно нащупать какие-то подсказки.

Не удержал! Поторопился! Потянул слишком сильно и уже сама по себе седеющая, тающая нитка натянулась и лопнула с тихим хлопком, оставив после себя облачко пыли... Черт побери! Я резко наклонился и с силой вдохул эту пыль, пока она не разлетелась в воздухе!

Образы, из которых состояло облако, просвистели через мою носоглотку и на краткий миг мелькнули в голове, прежде чем пропасть навсегда: старое, расстроенное пианино, чья-то рука в моей руке, крыша, на которой я стоял сейчас, и последний образ: полные страха глаза, что удалялись от меня всё дальше и дальше, и которые я внезапно больше жизни захотел удержать — хотя бы на секунду.

Напоследок возник — еле различимый образ — я только и успел увидеть, что образ женский. По ощущениям — лет 35-40. В самое последнее мгновение уловил взгляд образа — ясные глаза со жгучей тоской... Словно махито с чайной ложкой перца чили.

Я оглушительно чихнул и оказался опять на крыше, на четвереньках, у самого края. Закашлялся, отошел подальше, достал флягу и вылил в себя не меньше литра воды из фляжки.

Пианино, рука и женщина с ясным тоскливым взглядом. Не густо, но попробуем.

***

Спустился на чердак и сперва не поверил: на нем было больше жизни, чем на улице. Обычно наоборот. Здесь терпкий запах смолы и чистый воздух — за чердаком явно кто-то следил. Оно и понятно: когда вся твоя жизнь проходит в одном доме, будешь использовать каждый метр, не то что целый чердак...

Белый порошок из капсулы продолжал действовать и я с первого раза различал оттенки запаха и мог с лёту сказать, откуда какой идёт. Кроме того, до меня доносились отголоски эмоций с этажа внизу, просачиваясь сквозь щели в полу.

Так уж на меня действует кокаин. Я чувствую не просто чётче, но и больше — вижу ниточки, которые образовывают события, выстраивают цепочки мотивов, создавая мир. Они же пронзают человеческое сознание, образуя то, что мы зовём личностью и эго. Выходя за пределы человеческого кокона, в котором переплетаются особенно плотно, при каждой мысли выходят за его пределы и связывают человека с остальным миром.

Эйфория от кокаина длилась как и положено — минут 5, а вот эта чуйка оставалась со мной пару часов.

Полтора года назад, на вечерней Курьерской вечеринке, один из наших принёс с собой груз, за который попытался не заплатить его владелец. Груз шёл на Север, одному из бандитов — они решил получить наркотики, а денег не отдать. Курьеру хватило наглости и ловкости убежать, прихватив при этом и посылку.

Там было полтора килограмма чистого кокаина и немного травки. Само собой, всё это пошло по кругу... Ещё до того, как пакет перешёл ко мне, десяток Курьеров зачем то стащила флаг со шпиля ближайшего комитета Управления, и дружно вышла в окно, удалившись в сторону Метро, задумав какую-то шалость... Ещё не зная, как действует на человека белый порошок, я только руками пожал. Вдохнул его сам. Для пробы, немного — не больше половины нынешней капсулы.

Тут же почувствовал нечто постороннее, витающее в воздухе. Секунду спустя «оно» вошло в моего друга — он встал и неожиданно пошёл на кухню жарить курицу, хотя до этого к плите не подходил и на шаг. Это был первый гештальт, который я ощутил и закрыл — не понимая никаких принципов, на голой интуиции. С этого и началось...

Не то, чтобы видел в этом некое предназначение, но работа была безусловно полезной — я чистил мир от мусора, который очевидно портил всем жизнь. Очень скоро втянулся. Да и как такое забыть? Просто жить дальше, делая вид, что этого нет?

Вот такую пользу обществу я и приношу. Правда, общество об этом не знает. Я считаю, это просто отлично.

Остальным от белого порошка просто становится весело. Не малейшего понятия не имею, с чем это связано...

Одно но — из плетения миллионов Нитей каждый раз приходится вытаскивать себя силком. Возвращаться в привычные образы и формы сознание обычно не желает...

На чердаке я уже не висел в огромном Плетении, видя всё вокруг, как узор из миллиона нитей, а стоял на своих ногах, слышал скрип сухих многолетних досок и щурился, привыкая к полумраку. Чувствовал всё равно больше, к примеру, прямо сейчас кто-то на меня смотрел. Парой широко раскрытых испуганных голубых глаз.

Через секунду от деревянной пристройки в центре крыши скользнула маленькая рыжая молния и исчезла в тёмном углу в другой части чердака.

— Эгей! — неуверенно сказал я. Мол, смотрите, я совсем такой же, как и вы — две руки, две ноги и голова ещё вроде есть.

Ответа не услышал. Напротив, всё окончательно стихло. Сосчитав до десяти, я начал подбираться к углу, всматриваясь в темноту перед собой. Самое интересное, что ничего я не видел и не чувствовал — хотя должен, если здесь кто-то есть. Сквозь землю, что ли, провалилось дитё?

Именно так и оказалось: в углу чердака был люк в полу. Я попробовал открыть... не поддавался. Вот засада! Не проламывать же теперь пол, чтобы...

Люк вдруг распахнулся, а из него высунулся внушительный крепкий старичок боевого внешнего вида, в руках которого был внушительный кухонный нож.

— Ах ты ж шантрапа! Кто тут ходит?

В крови взыграл адреналин, который, вкупе с кокаином, дали хорошую встряску. Я не стал отпрыгивать и делать испуганное лицо, а, напротив, сел на колени прямо напротив старика и наклонился почти вплотную. Тот неожиданности даже чуть отпрянул, но моя дружелюбная улыбка на пол лица разоружили его и против воли заставили улыбнуться в ответ.

От старика за километр веяло только искренним желанием добра и страхом, что нож придется пустить в ход. Он готов говорить до последнего, а ножом махать, только если я дам прямой повод. Это обнадёживает...

— Доброго дня, я из Запада, по делу.

— К нам из-за Периметра уже года два как никто не приходил. — подозрительно начал старичок, потрясая ножом. Хотя я ясно видел — просто пугает. — А сейчас уже второй за два дня. Чего вы зачастили?

Упоминание о первом визитёре я легкомысленно отбросил.

— Не знаю, кто у вас там был первый. Но я действительно по делу.

— По важному? — подозрительно прищурился старичок.

— Да. — твёрдо ответил я, кивнув головой для верности. — У вас люди гибнут, насколько я слышал.

Старичок глянул уже иначе. Забавно было: этот сухонький жилистый человечек высовывался из люка по пояс, а вёл себя так, словно возвышался надо мной широкоплечим детиной. Интересный персонаж...

— Гибнут. — ответил он уже тише. — А когда было иначе? Не у всех есть терпение жить в этой коробке.

— Можно пройти то? — подтолкнул я ситуацию.

— Да подожди ты, пройти... — махнул старичок рукой и почесал ножом за ухом, раздумывая.

— Дед. — улыбнулся я. — А ведь он у тебя пластиковый.

Он на секунду осёкся, а после проворчал себе что-то под нос и сунул муляж ножа за пахуху.

— Да хоть из пластилина! — сварливо ответил он. — Будешь шалить — безо всяких ножей огрею! А зовут меня Гарин, и я такой же дед, как ты внук. Лезь давай.

И исчез в люке. Я хмыкнул и нырнул следом. Старичок мне определённо нравился.