Тамилу озадачила такая постановка вопроса. Хотя бы потому, что в её окружении никто рожать не собирался. Разве что Корженевская могла бы. Но та была из рода таких дам, что дала бы прикурить самому Ганнибалу Лектеру, вздумай он покуситься на её ребёнка.

— Зарезала бы вора, — сухо сказала Тамила.

Пожилая женщина еле слышно охнула и даже забыла, что хотела что-то сказать. Девица чуть рассеяно похлопала ресницами и уткнулась в свой мобильный, будто там резко возникло что-то очень важное.

Старик неодобрительно посмотрел на Тамилу и покачал головой, мать с ребёнком сделала вид, что ничего не слышала. Сама Тамила понимала, что ответ оказался резким, но, тем не менее, была довольна, что все вмиг замолчали, перестав приставать с дурацкими разговорами.

Вагон плавно остановился, и с тихим шипением открылись двери. Тамила встала и покинула его, радуясь, что скоро будет дома.

И снова показалось, что кто-то еле слышно прошептал её имя.

Глава 2. Голосами прошлого

Москва, 27 лет назад

В парке было шумно, людно и празднично. Ярко и нарядно одетые мужчины и женщины смеялись и громко разговаривали, обходя Тамилу и её родителей. Праздник. Улыбки на лицах, громкая музыка, радостный визг детворы.

Тамила с любопытством глазела по сторонам. Такие выходы у них бывали нечасто, поэтому на душе становилось радостнее в два раза. В правой она сжимала ладонь мамы, в левой — папы.

Оба сегодня выглядят не так, как обычно. Мама надела коричневое платье, прям как шоколад, и приколола брошку-бабочку с разноцветными крыльями. Те едва заметно подрагивали и ослепительно сверкали в свете фонарей, заставляя жмуриться или отворачиваться.

Тамила долго разглядывала брошку, считая, что её сотворил настоящий волшебник. Мама смеялась и говорила, что это всего лишь «аметисты и гранаты». Ни первое, ни второе слово четырёхлетнему ребёнку не понять, поэтому Тамила решила, что это всего лишь какие-то заклинания, благодаря которым потом получаются такие красивейшие вещи. И когда она вырастет, то у неё будет множество такие украшений, которые она сможет менять хоть каждый день. Только все равно казалось, что всё же есть что-то такое, что заставляет маму быть в напряжении и внимательно смотреть по сторонам. Причем старается она это делать так, чтобы отец ничего не заметил.

Сам отец — в строгом тёмном костюме. Почему-то кажется, что именно так должен выглядеть самый настоящий папа. Не так красиво, конечно, как мама, но так… солидно и уверенно. Тамила, по словам обоих родителей, выглядит, как «настоящая принцесса». Розовое платье с оборками, которые колят коленки, стоит только сесть на скамеечку, пышные банты на тёмных волосах и маленькие туфельки.

— Золушка, — сказал папа, улыбаясь и глядя на неё. — Самая настоящая Золушка. Разве что кареты нет.

— С каретами сейчас сложно, — рассмеялась мать.

На удивление, она делала это искренне и открыто, что бывало так редко. Родители вообще тогда часто говорили друг с другом резко, громко и неприятно. И всегда хотелось закрыть уши ладонями, чтобы не слышать ругань.

Тамиле уже читали сказку про Золушку, однако ей эта история совсем не понравилась. Ведь прежде чем стать принцессой бедной девушке пришлось страдать и терпеть очень много плохих вещей. Единственная, кто Тамиле нравился в сказке, это тётушка волшебница. Она добрая, красивая и… волшебница. Этим всё сказано и ведь это же так здорово! Наверно, такая же, как и тот, кто сделал маме бабочку с «аметистами и гранатами». Мама, кстати, говорила, что это всего лишь камни. Но Тамила не верила ей. Камни она видела во дворе возле дома. И на дороге, ведущей к большому магазину с конфетами и печеньем. Камни большие, серые и некрасивые. А тут глаз отвести нельзя. Поэтому никакие это не камни!

— Хочешь сладкой ваты? — спросил папа и кивнул в сторону низенькой женщины-продавщицы возле столика.

Тамила радостно подпрыгнула, норовя повиснуть у родителей на руках, и закивала.

— Хочу! — возвестила она тем непререкаемым тоном, которым могут говорить лишь маленькие, точно зная, что взрослые обязательно исполнят их желания.

В этот раз даже мама не ругалась и не говорила, что много сладкого — очень вредно, а открыла кошелёк и вынула деньги. Вата оказалась по-настоящему вкусной. Казалось, что её можно есть на завтрак с обедом и ужином. Тамила решила тогда, что вата эта особенная, праздничная. Оттого и настолько вкусная. Вот если, например, прийти завтра, то уже всё будет совсем иначе, ничего подобного попробовать не удастся.

На миг сказка, правда, исчезла. В толпе Тамила заметила странную женщину, которая неотрывно на неё смотрела. Внимательно, цепко и нехорошо. Не взгляд, а острые иголки, которые впивались в кожу. Потом незнакомку закрыл собой какой-то высокий человек, и та исчезла из поля зрения. Вместе с неприятными ощущениями девочка выбросила из головы и незнакомку.

Руки после лакомства стали сладкими и липкими. Такими, что так и хочется вытереть их о надоевшее платье. Особенно о гадкие оборки. Кто и зачем их придумал? Хоть мама и говорила перед прогулкой, что так красивее, Тамила ее совершенно не понимала, считая, что взрослые совсем ничего не знают о красоте. Вот мама красивая, но оборок у неё нет. И папа тоже. Так зачем же они?

Руки ей вытерли чистым платком, который пах мамины духами, и сказали, что принцессы должны быть чистыми. Тамила в жизни не видела ни одной принцессы, поэтому ничего возразить не могла, но уже стала считать всех принцесс занудами. Тем же платком ей пытались вытереть губы и щёки, но Тамилу это совершенно не интересовало.

— Мама! Папа! А мы пойдём кататься?

Родители только переглянулись и как-то синхронно вздохнули.

Она увидела карусель, раскрашенную в голубой, жёлтый и зелёный цвета. На смешных пони сидели дети и ездили по кругу. Пони, разумеется, не живые, а карусельные. Совсем не страшные и маленькие. Живую лошадку Тамила видела той осенью. Хорошая лошадка была, ласковая. С тёмными печальными глазами, мягкой густой гривой и бархатным на ощупь бочком. Но покататься на ней так и не получилось. Когда Тамилу попытались посадить на лошадку, девочка начала кричать и плакать. Тогда почему-то не получилось объяснить, что лошадку жалко, она живая и не должна возить тяжести.

Возможно, расскажи Тамила о своих соображениях, её сумели бы успокоить, но, увы, никому это не пришло в голову. И даже когда детство осталось в далёком прошлом, будучи взрослой женщиной, Тамила всё равно не могла заставить себя сесть на лошадь или прокатиться в повозке, запряжённой симпатичными пони. Порой детские убеждения так же сильны, как и детские страхи.

В какой-то момент мать начала часто озираться, теребить в руках сумочку и крепко хватать дочь за руку, держа так, будто должно произойти что-то страшное, от которого придется убегать

Отец недовольно посмотрел на неё. И в то же время взгляд у него немного растерянный, он всё время смотрел в сторону, будто не желая видеть своих жену и дочь.

— Володя, людей становится слишком много, — с нажимом произнесла мать. — Погуляли и хватит, пора возвращаться.

Отец тяжело вздохнул, уходить ему явно не хотелось:

— Ань, ну чего ты? Даже до вечера ещё далеко. И день такой хороший.

Мать сжала руку дочери ещё сильнее, и Тамила ойкнула от неожиданности:

— Мам, больно!

— Отпусти её, — тихо сказал отец. — Прогони свою паранойю хоть сейчас.

Мать зло сощурила глаза и сказала так, что по спине у девочки побежали мурашки:

— Паранойю? Ты хочешь повторения, да? Повторения? Одного раза уже было мало тебе?

Отец бросил взгляд на Тамилу:

— Не сейчас, — коротко сказал он, а потом наклонился и взял дочь на руки. — Смотри, — это уже матери, — так будет всё в порядке. Давай, ещё пройдёмся чуть-чуть. И пойдём домой, честно.

Мать рассерженно фыркнула, но поймав непонимающий взгляд Тамилы, будто смирилась и молча пошла за отцом. Тамила же рассматривала людей вокруг, стараясь не думать о странном разговоре родителей.

Чуть вдалеке, возле раскидистых деревьев, в тени маленькой аллеи, опять стояла высокая женщина. Совсем худая, можно даже сказать — вытянутая, напоминающая злодейку из книжки, которую вчера на ночь читала мама.

Женщина вдруг резко повернула голову, отчего у Тамилы ёкнуло внутри. Лицо разглядеть нельзя — сплошное размытое пятно, и только глаза сверкали. Большие, чёрные, прожигающие насквозь. От них стало жарко и холодно одновременно. А ещё вдоль позвоночника пополз влажной змейкой страх, от которого онемели губы и нельзя было произнести ни слова. Женщина подняла руку и указательным пальцем поманила Тамилу к себе.

— Ты мне ухо оторвёшь, — неожиданно послышалось бурчание отца.

Тамила виновато убрала руку, понимая, что вцепилась в него изо всех сил.

— Но там…

— Опусти её, — устало сказала мать. — Большая уже, сама должна ходить. За руку со мной пойдёт.

Отец хмыкнул:

— Да перестань ты бояться каждой тени!

— Ты мне так уже говорил! — в голосе матери появились опасные дрожащие нотки. — С самого начала!

Тамила увидела прилавок с мороженым и потянула мать за юбку:

— Мам, купи мороженое, а?

Начавший уже набирать обороты скандал резко затих. Чтобы купить мороженое, пришлось встать в очередь. Мать потянула Тамилу за собой. Людей много, среди очереди мальчишки-подростки затеяли возню, и тут же со всех сторон посыпались возмущения и ругань. Тамила отошла на шаг от матери, чтобы посмотреть, что же там такое происходит и что так громко все это обсуждают.

— Интересно, да?

От хриплого ледяного голоса сердце ушло куда-то вниз. Тамила подняла голову. Свет солнца ослепил, не давая разглядеть склонившуюся женщину. Крик «мама» застыл где-то в горле.

— Ну что, маленькая, узнаёшь меня? — голос незнакомки звучал почти ласково, однако у Тамилы всё сжалось от ужаса.

Она сделала маленький шажок назад.

Женщина протянула руку и коснулась плеча Тамилы. Кожу обожгло холодом, будто через тонкую ткань платья приложили кубик льда.

— Пойдём со мной, — мягко, но настойчиво произнесла женщина.

— Тамила! — резкий крик отца.

Незнакомка резко дёрнулась, съёжилась, мигом уменьшившись. Зыркнула на Тамилу и моментально скрылась в толпе.

Отец подошел к девочке и отвел в сторону:

— Стой рядом со мной, а то мама нам даст…

Договорить он не успел, подошла мать и протянула Тамиле рожок с мороженым. Но есть почему-то уже не хотелось. Она взяла когда-то бывшее желанным лакомство и вдруг неожиданно сама для себя произнесла:

— Мам, пока вы тут стояли, меня тётя пыталась увести.

— Что? — Глаза матери расширились от ужаса. — Какая тётя?

— Ну, такая… — Секунда на раздумия. — Страшная.

Мать быстро встала и бросила отцу:

— Как ты мог от неё отойти?! Ты же сам говорил, что в порядке всё будет! Где твой порядок? Куда ты смотришь?

— Да я… — начал он.

— Так всегда! Тебе плевать на неё! И на меня тоже! Что тебя вообще интересует? Да… — Она сдавленно всхлипнула и, схватив Тамилу за руку, быстро пошла вперёд, проходя между людьми.

— Анна! — крикнул ей вслед отец.

Но мать только ускорила шаг и не стала его слушать ничего слышать. Тамила обернулась.

Никогда она не видела его таким потерянным.

Дрёма сидела на Боровицкой башне и плела узоры снов.

С длинных тёмных пальцев свисали нити тьмы, прочные и шелковистые, чуть колыхались на ветру. Миг — ожили, потянулись друг к другу, сплелись в мерцающий звездной пылью узор, завязались продолговатыми узелками. Каждый из них — момент пробуждения каждого из жителей многомиллионного города.

Дрёма коснулась рубиновой звезды, та ярко замерцала, просвечивая сквозь туманную плоть. А горит-то как, жарко горит, окаянная! Оттого все сны москвичей сегодня будут страстными и горячими, полными запретов и сладости.

— Шалишь? — совсем рядом прозвучал тихий голос. И не разобрать: мужской или женский, только знай себе растворяется в шуме ветра.

— И не думала, — ответила Дрёма, задумчиво глядя в сторону Александровского сада. Гуляют, надо же. Не спится им ночью. Впрочем, ночи сейчас на зависть летним. Не замерзнуть, не озябнуть. А если и так, то любовь греет многих.

Собеседник устроился рядом. Подул на звезду Боровицкой башни, приглушая сияние. И вот уже огненный рубин стал кирпично-красным, под цвет стен. В поле зрения возникла рука, длинная и полупрозрачная, чуждо-нечеловеческая. Прошла сквозь узор снов, впитывая и вбирая ночную тьму и звездный свет. Легко преодолела расстояние до Храма Христа Спасителя, словно его и не было вовсе, ласково погладила купола. Те тут же загорелись неистовым золотом, ярким, живым, настоящим — не чета электрическому свету.

— Так лучше, — сказал собеседник.

Дрёма пожала теневыми плечами и продолжила плести узор. У снов ведь есть душа и есть плоть. Душа, как и у людей, спрятана хорошо и надёжно, её так просто не поймать. А вот плоть можно разрушить вмиг. Этим и пользуются кошмары, стремящиеся оторвать кусок плоти из снов и старающиеся тут же занять её место, чтобы потом отравить разум спящего.

— У нас чужие, — помолчав, сказал собеседник.

— Они всегда тут, — ни капли не удивилась Дрёма. — Ещё с тех пор, как этот холм Ведьминой горкой звался.

Холм, словно почуяв, что о нём говорят, тяжело вздохнул. На мгновение растворились во тьме здания и Боровицкая площадь, растаяли Кремлёвские башни. Деревья стали выше, зашумели тысячами голосов древнего бора. Воздух пропитался запахом хвои, ночной свежестью и дымом костров. Языческое капище никуда не делось и в двадцать первом веке, просто надёжно спряталась под веками и современными материалами, под следами людей и заслоном памяти.

— Да… — выдохнул то ли собеседник, то ли ветер. — Но я чувствую, что быть беде. На твою территорию заглядываются.

Дрёма легонько тряхнула плетением, во все стороны разлетелись серебристые и изумрудные искры. Закрыли деревянных идолов, спрятали огни древнего капища. А потом и вовсе видение исчезло, и современный город заиграл всеми красками ночной жизни.

— Посмотрим, — сказала она. — Коль станет тяжко, позову. Знаю, как выкликать тебя.

И покосилась лукаво. Фигура собеседника колыхалась рядом, окутанная туманом и смолистой тьмой. Что поделать, не любит он обретать конкретный облик, кога поднимается в высоту.

— Но я и не буду сидеть сложа руки, — предупредил он. — Да и знаешь ты не всё…

Дрёма снова пожала плечами. Узелки на плетении превратились в хрустальные колокольчики, мягко зазвенели при ударе друг о дружку.

— Твоё право. Твой город. Не всё, что ты знаешь, знаю я. И наоборот. Но ведь так и должно быть, не так ли?

В ответ — тишина. Он не шевельнулся, но Дрёма сумела разобрать кивок. Так-так, дают ей волю, пусть и будут следить.

— Смотри, сама признала…

— Конечно.

Спустя несколько секунд она снова осталась в одиночестве. Посмотрела на полыхающие золотом купола Храма Христа Спасителя, покачала головой.

— Вот же ж… Всё по-своему норовит сделать. А то, что меня слепит, так ему всё равно. Ну, ничего, Гюрг, мы ещё поговорим…

И накинула на храм своё плетение.

***

День пролетел на невероятной скорости, практически ничем не отличаясь от предыдущего. А вот вечер тянулся: медленно, душно, не желая уступать место ночи.

Тамила сидела на балконе и молча смотрела на заходившее солнце. Тонкая сигарета в длинных пальцах тлела, выпуская сизый дымок. Во рту растеклась горечь табака с привкусом вишни. Мать всегда говорила, что курить такие сигареты могут только интеллектуалы, непризнанные гении и извращенцы. Тамила не относила себя ни к одной из этих категорий, однако мать периодически приписывала ей их все сразу.

— Ты могла бы быть учёным, — глухой голос матери, кажется, отталкивается от серых стен квартиры, дрожит, миг — и рассеется пылью. — Сколько собрала красных дипломов? Один, два? У тебя золотая медаль лежит в коробочке. Зачем?

Каждый разговор с ней — очередное напоминание, что из блестящего талантливого ребёнка ничего не вышло. Ничего — это экономист, это цифры в глазах, это прокуренный голос, деньги каждый месяц, часть которых получает мать, и безразличие ко всем выговорам.

В гости к родителям Тамила старалась ходить нечасто. Собственные недостатки не казались столь удручающе огромными, когда глухой голос вновь начинал повторять:

— Ты бы могла… Ты же раньше… Почему же не сейчас?

Вопрос стекает расплавленным железом. После не остаётся ни мыслей, ни желаний — только пепел и пыль. Так бывает в местах, где века назад прошёл поток раскалённой лавы. В местах, где больше ничего не будет.

Сигарета догорела, кончики пальцев обожгло. Тамила поморщилась, потянулась за пачкой и достала новую. Налетел прохладный ветерок, шевеля каштановые волосы. Вся она — сухая, стройная, смуглая, с карими в черноту глазами. И движется резко и быстро, никакой пластичности и очарования. Да и… сложно быть нимфой в тридцать два. Уж скорее дриада, не старая, но уже не мечтающая о юности.

Тамила сделала глубокий вдох, только надышаться всё равно не вышло. Прохладный ветер, но какой… неправильный. Духота смеялась над людьми, ветер ничего не мог с ней поделать.

Щёлкнуло колёсико зажигалки, табачная горечь снова полилась вишнёвой горячей струёй в горло. Внизу слышался скрип ржавых качелей, ещё из тех, что поставили несколько лет назад. Металлический столб, еле крутящееся колесо на его вершине и две мощные цепи, прикреплённые к нему. На свободных концах цепей — узкие доски. Дети садятся на последние, доисторические качели начинали крутиться, хрипя от старости. Внизу вдруг звонко закричал ребёнок. Тут же раздался громкий окрик женщины:

— Борька, стой! Куда на дорогу?! Ну, я тебя сейчас!

Ребёнок замолк, Тамила глянула вниз. Мальчик лет пяти растерянно стоял посреди дороги и смотрел на приближавшуюся женщину в зелёном платье. Из-за поворота, сверкнув фарами, будто хищник глазами в темноте, повернула приземистая машина.

«Идиот какой-то, — подумала Тамила, — фары не забыл включить, а объехать детскую площадку ума не хватило».

Машина рыкнула, молодая женщина ухватила ребёнка, моментально забыв, что хотела наказать, и метнулась в сторону. Машина на скорости пронеслась мимо. Женщина в зелёном не двигалась, молча глядя ей вслед.

Тамила чуть нахмурилась. Почему-то вспомнился вчерашний разговор в метро. Истеричная девица и cтарая сплетница — не та компания, о которой нужно думать. Разговор с ними был странным.

Украсть ребёнка. Она затянулась, выпустила дым. Таким может заниматься кто угодно. Органы там, что-то иное. Достаточно на свете богатых бездетных пар, готовых отдать любые деньги за младенца.

Она передёрнула плечами и раздавила окурок в пепельнице. Сволочи. Всё равно таким нет прощения. Из корыстных целей они делают несчастными настоящих родителей.

Тамила прикрыла глаза. Настроение ни к чёрту. Внезапно пришло воспоминание. Даже не вспоминание, а его тень, вытянутая и трепещущая, такая бывает от пламени свечи, которое сдувает ветер.

Внизу снова кто-то закричал, но она уже не стала смотреть туда. Нечего. Бабки на скамейках у подъезда завтра преподнесут все новости на блюдечке с голубой каёмочкой. Вновь раздался скрип ржавых качелей, залаяли собаки, непутёвый Борька, кажется, опять выскочил на дорогу — слышны крики его матери. Можно бесконечно наблюдать. Ничего не изменится.

Тамила открыла дверь и вошла в комнату. До этого кондиционер не зря работал около часа, чтобы ночью можно было спокойно спать. Но спать ей не хотелось. Она прошла на кухню, взяла тусклую турку, сыпанула кофе, залила водой и поставила на огонь.

«Надо бы почистить турку», — рассеянно подумала Тамила, глядя на готовящийся напиток.

— Нелепые аристократские замашки, — прозвучал в ушах голос отца, хриплый, странно звучный, будто в трубу кто насыпал песка. Вроде всё слышно, но при этом есть ощущение фальши и неправильности. — Варят кофе бездельники и гурманы, как твоя мать.

С матерью они разошлись, когда Тамиле было тринадцать. Это официально. А разлад пошёл на пять лет раньше. Художник, дитя свободы и сторонник временных заработков так и не смог научиться жить в семье, воспринимая себя её частью. Было вообще удивительно, как они жили вместе до этого. Отец, Владимир Антонович Соловей, не способен был говорить вместо я — мы, вставать по утрам, ходить каждый день на работу и следовать правилам. Остальное — пыль, мелочи жизни. Поэтому сваренный кофе был ему непонятен.

Тамила сняла турку и перелила напиток в чашку. За окном кто-то пронзительно взвизгнул, рука дрогнула, коричневая ароматная жидкость полилась на светлый пластик стола.

Она ругнулась, ухватила первую попавшуюся под руку тряпку и принялась вытирать.

У отца было всегда так же. Не пролить, не разбить у него не получалось. Обязательно случалось что-то такое, что потом приводило к скандалу. В последнем обычно победительницей выходила мать.

Отец, поджав губы, уходил к себе в комнату и закрывался, не желая никого слышать.

После этого они могли не разговаривать несколько дней. Хуже всего в это время было то, что про Тамилу оба словно забывали. Такие дни казались серыми и блеклыми, а по ночам приходило чудовище. Оно почему-то пахло сиренью, сладостями и… страхом.

Среди темноты не получалось его разглядеть, однако Тамила очень хорошо знала, что чудовище рядом. Оно дышало на ухо, от этого было тепло и щекотно, но по позвоночнику ползли мурашки, и хотелось кричать. Только нельзя было размыкать губ, иначе чудовище метнется сгустком тьмы вперёд, войдёт в глаза, оплетёт с ног до головы и утянет за собой. Куда — Тамила не знала и не пыталась узнать. Играть в молчанку с чудовищем было страшно, но правильно. Каждый вёл свою партию, зная, что второй не нарушит правил.

Тамила всегда хотела, чтобы бесшумно открылась дверь, и в комнату вошла мать. Или отец. А чудовище, испугавшись взрослых и света, рассеялось, как чёрная пыль. Но никто не приходил. Тишина в доме била по нервам, оглушала бешеным стуком собственного сердца.

Тамила иногда беззвучно плакала, но не смела выйти сама.

Нельзя. Чудовище будет против, оно хочет играть. От запаха сирени становилось дурно, желудок делал кульбит, тошнота подбиралась к горлу, а перед глазами появлялись цветные тени. Что было потом — она не помнила, просто просыпалась утром. С лучами солнца кошмары таяли, рассказывать о них было боязно.

Мать в мистику не верила, могла жестоко засмеять, а отцу, кажется, было абсолютно всё равно.

Потом чудовище ушло, исчезло быстро и бесшумно, как надоедливый сосед, который вдруг решил сменить квартиру. Скучать никто не будет, но и совсем забыть не сумеют.

Тамила привела в порядок стол и принялась за кофе. Он уже подостыл, поэтому можно было насладиться напитком не обжигаясь.

Она присела на диван. Кухня была обставлена неплохой мебелью даже по столичным меркам. Зарплата позволяла приобретать хорошие вещи, но никак не людей. Тамила невольно задумалась, пытаясь понять, почему вспомнилось чудовище из ночных кошмаров. Да и как оно появилось — никогда не задумывалась. А ведь появилось же. Пришло из ниоткуда быстро и мягко, будто и не отходило от детской колыбельки.

Кофе вдруг показался горьким, сигаретный дым и тот приятнее был. Тамила поморщилась, встала и вылила остатки в раковину. Незадавшийся день продолжался дрянным вечером. Но чудовище…

В детстве ей снился сон. Особенно, когда жёлтый фонарь светил прямо в окно, и казалось, что раскаленные электрические лучи проникают в маленькую комнатку, она видела его совсем близко.

Сгусток тьмы появлялся возле шкафа с книгами, замирал, словно прислушиваясь и проверяя, есть ли рядом с ним кто-то. Сердце стучало в ушах, ладони становились влажными, Тамила впивалась пальцами в одеяло, под которым было нестерпимо жарко. Тьма не двигалась, живой кляксой замирала в комнате, а потом вдруг вздрагивала, вытягивалась веретеном, трепетала, как под порывом ветра. Хотелось истошно кричать, но голос пропадал.

Из тьмы выползало чудовище: медленно и неторопливо. Возле тьмы появлялся белый червь и какая-то странная тёмная согнутая палка.

Тамила хрипло выдыхала, понимая, что палка — это лапа, а червь — изогнутый коготь.

Проходил миг, и чудовище резко прыгало на потолок. Металось вправо, потом влево, слышался пронзительный стрекот и тут же резко обрывался, будто кто затыкал Тамиле уши берушами. Звук больше не повторялся, но чудовище продолжало метаться по потолку и стенам. Его можно было видеть только краем глаза и лишь в движении. Девочка холодела, пошевелиться не было сил. Стрекот пронзал стрелой и неожиданно переливался в вой сирены скорой помощи. Потом слышались с улицы возбуждённые голоса.

Тамила не шевелилась, но в какой-то момент вдруг понимала, что чудовище исчезло. встать и подойти к окну она всё равно не осмеливалась. Лежала, боясь вздохнуть. Сон был слишком похож на реальность. Потом становилось спокойнее, и остаток ночи проходил спокойно. Правда, наутро она узнала, что у соседа случился сердечный приступ, и вызывали врачей.

Тогда почему-то подумалось, что он тоже видел чудовище, но не сумел смолчать и закричал. Поэтому оно его и забрало, а её — нет. Сон или реальность? Тамила никому не рассказала о своих мыслях, решив, что всё равно никто не поверит.

Чашка чуть не выскользнула из рук.

Тамила быстро закрыла кран. Посуда бьётся к счастью и опустошению бюджета. Поставила чашку на место, решив, что бодрящих напитков на ночь лучше все-таки не пить, а то детский страх может вернуться.

Неожиданная трель телефонного звонка заставила вздрогнуть.

— Кого ещё на ночь глядя, — прошипела Тамила сквозь зубы.

Телефон она не любила, считая, что говорить по нему можно только по рабочим вопросам или с очень близкими людьми. Последних у неё было слишком мало, а о работе сегодня уже думать не хотелось.

Она глянула на определитель. Корженевская. Лиза не считает, что почти ночь — это повод не беспокоить, она вообще не любила условности.

Тамила взяла трубку.

— Ты там долго ещё собираешься киснуть? — поздороваться подруга даже не подумала. — Помнишь, что на выходных мы записались на семинар по сновидению?

Тамила кивнула, но потом спохватилась и ответила:

— Да, помню. Надеюсь, что не буду работать. Столько всего…

На семинар они собирались давно, поэтому пропускать его не стоило. Но если совсем не будет сил, то сидеть, как выжатый лимон, нет смысла.

— И думать не смей, — обрубила Лиза. — Ничего не знаю. Соберёшься и пойдёшь. Ты меня уже второй месяц за нос водишь.

Тамиле стало стыдно, подруга была права.

— Хорошо, договорились. В эту субботу — обязательно.

— Вот и ладушки, — повеселела Корженевская. — Завтра тебе я ещё позвоню. Добрых снов.

— И тебе.

Тамила посмотрела в окно, за которым уже была ночь. Уверенность, что придут именно добрые сны, почему-то быстро растаяла.