(Продолжение истории о Минаксе.

Дети семьи Ламбер выросли. Напоминаю, Малик — альфа, Бран — омега.)

Запись из дневника Тима Ламбера:

<i>«Человечество напоминает мне сифилитика в стадии ремиссии. Вот только…близок тот день, когда болезнь напомнит о себе и мы воочию увидим, как от существа, что еще недавно называлось «человек», начнут отваливаться куски плоти…» </i>

Пролог

— Когда ты планируешь отойти от дел, дядя? — выделил Реми Ламбер так не свойственное ему обращение «дядя», глубоко затянулся и выпустил струйку серого дыма в потолок.

Ему порядком надоели визиты вежливости зачастившего к ним родственника и по совместительству главы Мойры.

Альфы сидели за закрытыми дверями кабинета Реми в доме главы Корвуса.

— Твой сын очень красивый, — игнорируя вопрос, Самюэль Дюка вернул фоторамку с семейным фото Ламберов на стол.

<center>***</center>

Самюэль Дюка в свои шестьдесят семь лет выглядел все еще молодо, но чувствовалось, что в старике появилась не присущая ему ранее мягкость. Но больше всего интересовало Реми, отчего старик к нему зачастил?

У Дюка, который вот-вот должен был отойти от управления кланом Мойра, был уже выученный готовый наследник, введенный во все сферы деятельности группы как на официальном поприще, так и на ее теневой стезе.

Это был не первый его наследник. К сожалению, первенец Дюка не пережил свое восемнадцатилетие, схлопотав в потасовке пулю при очень интересных обстоятельствах. Деймос был вторым его ребенком, сыном от истинного омеги, который умер при родах, оставив сорокадвухлетнего Самюэля с младенцем на руках.

Альфа настолько был потрясен смертью пары, что долгое время отказывался брать ребенка на руки. В его душе разгорелся пожар, когда ему сообщили, что его любимый, Райан, умер. Это пламя не мог потушить ни алкоголь, ни проститутки. Боль отравляла сердце альфы подобно быстродействующему яду, радиации, не оставляя после себя ничего, кроме иссушенных земель. И первое, что в сердцах выкрикнул озверевший, бросившийся к мертвому омеге альфа: «Выкинь его в окно!», когда перепуганный акушер осторожно попытался протянуть новорожденного отцу.

«Верни мне моего Райана!» еще долго сотрясало стены одного из госпиталей Минакса. Увы, даже те, кто правят в «городе грехов», не могут быть абсолютно счастливыми. Город, так или иначе, сдерет с тебя звонкую монету за право плавать в его мрачных сладких глубинах.

Дюка не был благородным альфой, скорее, сыном шлюхи, ублюдком, не имеющим права получить наследство отца. Он стал во главе клана Мойры, взяв супругом омегу, сына прошлого главы группировки. И чтобы отвоевать себе право считаться наследником, а не нахлебником, Сэм в буквальном смысле «рвал жилы», поднимая «Хемлок-Инн» и увеличивая сферы влияния Мойры.

Вместе со слабым здоровьем истеричным мужем, Самюэлю в наследство достался один из притоков, подпитывающий Минакс жизненной силой — проституция, торговля людьми, а позднее и алкоголь. И, естественно, образ жизни изменил альфу — обточил, обласкал, закалил.

Минакс принимает только сильных правителей. Эта «шлюха» откусит тебе член, если поймет, что ты недостоин держать ее руку или, наоборот, подарит самый крышесносный минет в твоей жизни, принимая как хозяина.

Минакс таил угрозу для каждого, будь ты гость, бандит или менеджер среднего звена. Города, подобные Минаксу, ставшие оплотами старой-новой империи, утопали в исковерканной морали современности, предлагая развлечения на самый изощренный вкус. И, вероятно, на приветственных панно этих обвешанных побрякушками, наштукатуренных, вульгарных городов должны красоваться слова упавшей и канувшей в лету империи: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Вот только столетия стерли с лица Земли не только некоторые континенты и страны, но и прошлое, воспоминания, обернув все в пыль.

Так и Дюка выгрыз свое право стать главой клана Мойры, убивая, подставляя, унижая и пытая. И теперь Минакс послушно прогибается под альфу там и тогда, когда ему этого хочется.

Но… Минакс все-таки получил свою плату за величие, изъял ее, как умелый воришка банковскую карточку из кошелька. Омега, первый супруг Самюэля, подаривший глупого и взбалмошного наследника ему и Мойре, случайно издох под одним из своих многочисленных любовников. Как потом печально рассказывал об этом Веберу и Ламберу сам Дюка: «Игры с асфиксией никого до добра не доводят». Версия о том, что глава Мойры наконец сам избавил себя от истеричного супруга, осталась за кадром.

А уже через полтора года после этого Дюка женился второй раз, только уже на своем истинном. Омега был практически мальчишкой по сравнению с сорокалетним Дюка, всего каких-то двадцать лет. Он был студентом первого курса филологического факультета, наверное, одного из немногих вузов на окраине Минакса, принимающих на обучение омег. А через два года при родах омега умер, пошатнув Мойру, словно вылеплена она была не из камня, а из песка.

Реми хорошо помнил то время. Его как раз только привезли из Европейского округа в Минакс, ввели в группировку и начали знакомить с делами, готовить как преемника. Он много времени проводил с отцом-альфой и, как выяснилось, с дядей, Дюка. Отец Реми даже забрал младенца из больницы, запретив практически обезумевшему брату приближаться к ребенку.

Первый сын Дюка, Моне, которому было одиннадцать лет, злорадно и едко выплюнул в лицо своему безутешному отцу-альфе: «Так тебе и надо. И мелкого гаденыша удави, как папу моего». Моне тогда, едва ли не впервые, обратил на себя внимание Сэма, который понял, насколько же ему противен собственный сын от никчемного первого мужа.

Злобный взгляд мальчишки заметили все, в том числе и отец Реми, поэтому, твердой рукой отодвинув племянника от бокса с ребенком, альфа строго-настрого запретил ему приближаться к младенцу, если тот не хочет отправиться на преждевременную встречу с папой. Глава Корвуса мог быть удивительно убедителен, особенно если это касалось членов семьи.

Сэм был в бешенстве, слепая ярость к собственным детям душила его, а ненависть вырывалась из горла хрипами, слезами и проклятьями. Он кричал, срывая горло, разбивал пальцы в кровь, стирая их о больничные стены, цеплялся за белый холодный кусок материи, скрывающий некогда прелестное и родное тело. Он не принимал правду, отрицал ее, как и само существование родившегося сына. Он был на грани, тонкое лезвие, по которому бежал отчаявшийся альфа, кончалось, а все более изрезанные ноги орошали Минакс жертвенной кровью.

Мойра словно взбесилась: пускала кровь своим притокам, затягивала узлы на шеях клиентов и врагов, обращая их в жертвоприношение алчному до грехов городу. Резкий отток капитала встряхнул Мойру, буквально выломав ей пальцы, заставив, вынудив раненого зверя, коим был Дюка, выползти из своей норы и набросить наконец петлю на свои боль и ненависть. Набросить и затянуть.

Глумливая улыбка на вульнарно накрашенных ядовито-красных губах Минакса с каждым днем приближения падения Дюка становилась все шире. Альфа не желал ни видеть, ни слышать о ребенке, не отходил от охладевшего тела истинного три дня, пока глава Корвуса лично не вытащил из морга и не отвесил пару-тройку ударов впавшему в пропасть отчаяния брату.

Отец Реми никогда не встречал истинного, его разум всегда оставался расчетливым и холодным, и понять истерику младшего брата он был не в состоянии. Но и позволить тому сгинуть возле трупа тоже не мог.

Лишь спустя несколько месяцев альфа смог собрать себя в кучу. Расколотое сердце так и осталось лежать на холодном, выложенном черно-синими квадратами полу морга. Его восстановить было уже невозможно, но Ламбер и беседы с психологом помогли понять, что у него остался кусочек от любимого омеги — сын. Собрав себя по кусочкам, отмывшись от горя, смрада шлюх и алкоголя, он понял, что не может предать истинного, оставив их сына. Как бы там ни было, этот малыш — половинка сердца его дорогого и любимого Райана.

И вот, через три месяца после рождения ребенка, Самюэль Дюка стоял на пороге дома Ламберов. Он впервые посмотрел на малыша и…заплакал. Именно так плачут мужчины — тихо, но надрывно в душе, позволяя вросшей в лицо маске разлететься вдребезги, а боли выйти из берегов.

У мальчика были глаза папы-омеги, такие же большие и нереально синие, как гладь океана. Невероятный цвет глаз резко оттенял белые, как молоко, волосы, которые так любил целовать Дюка перед сном своему истинному. Это были волосы его Райана. Боль вновь пронзила сердце. Разлом дымил, щерился, вот только глубже стать уже не мог. Вставленные в края раны зажимы удерживали ее от дальнейшего расширения. Злости не было, осталась необъятная тоска. Такая черная, глухая, что только блеск молочно-белых волос тонкими змейками разбавлял окружавшую Самюэля ночь.

— Как назовешь, Сэм? — спросил глава Корвуса, встав рядом с остолбеневшим братом.

— А…

— Он твой сын. У меня нет права давать ему имя.

— Деймос, — просто ответил альфа и сделал шаг к сыну. — Деймос, пойдем домой.

Красивое, но так неподходящее мальчику с ангельским лицом и дьявольским характером имя. Хотя, возможно, этот ребенок был и благословением, и проклятьем Дюка, демоном, отнявшим самое дорогое.

Сейчас наследнику Мойры двадцать пять лет. Он высок, широк в плечах, мужественен и до неприличия красив. Его белоснежные волосы достигают лопаток, и молодой альфа стягивает их в хвост. А ультрамариновые глаза заставляют замирать сердца прохожих, обращая их в камень, как не безызвестный Василиск.

Несмотря на фантастическую красоту этих синих омутов, выдержать прямой холодный сапфировый взгляд Деймоса Дюка способен не каждый. Так же, как и не каждый знает истинную сущность мальчика, не побоявшегося в семь лет выпустить пулю в своего нелюбимого старшего брата, узаконив таким образом свое право наследования. Так же, как не каждый знает о том, что впервые оружие в руки попало к Деймосу в шесть лет, и он проникся к нему искренней любовью. Такой настоящей и безграничной, на какую способны только дети.

Он тайно научился стрелять, и в семь лет ему не составило труда убрать с дороги глупого, недалекого Моне, который так же искренне ненавидел мальца, но врожденная трусоватость пасовала перед холодными синими океанами глаз Дэймоса, которые, словно руки, сжимали горло Моне всякий раз, стоило братьям встретиться взглядами.

Ребенок, наверное, умер в Деймосе еще при рождении, поэтому у него не было сомнений, когда с непроницаемым лицом бывалого киллера он спускал курок. Мальчик словно родился с огнестрелом в руках, орудуя пистолетом или автоматом, как художник кистью.

И сейчас он много времени уделял новым видам оружия, разрабатывая и испытывая его на тайных полигонах Мойры. Мало кто знает, что отношения между отцом и сыном так и не наладились, и Деймос продолжает тихо ненавидеть Дюка за отнятое детство и семью.

Хотел ли он семью? Молодой альфа не мог ответить, ему ее заменил клан, оружие, проститутки, нянчившиеся с ним в перерывах между клиентами, деньги, а впоследствии и власть. Да и сам Самюэль не стал «отцом года», хотя и отдавал сыну немало своего внимания.

Тем не менее, мало кто знает, что наследник Мойры втайне от отца создал свою ветку телохранителей, набрав туда верных друзей со студенческой скамьи. Это его собственный элитный спецотряд, его тени и ищейки — хакеры, солдаты и иллюзионисты. Эти люди способны перевоплотиться в кого угодно и выполнить что угодно, словно для них нет ни дверей, ни кодов. Пять человек, абсолютно верных и исключительных.

Вы спросите, зачем, ведь у наследника в руках половина Минакса. Все просто — амбиции. Деймосу претила проституция и аукционы рабов. Он хотел посвятить себя страсти — оружию. Но оружейным бароном был Корвус. Близкий и далекий одновременно.

<center>***</center>

— Я планирую передать все дела Деймосу. Он готов. Его воля и хватка еще покруче моих будут, — после длинной паузы Самюэль ответил на озвученный ранее Реми вопрос.

— Думаю, тебе давно пора на заслуженный отдых, Сэм, — Ламбер плеснул им в опустевшие бокалы еще виски. — Парень твой давно готов, да и клан за ним идет, насколько я знаю.

— Идет, — согласился альфа, делая глоток.

Реми не сводил взгляда со старика, чувство, что Дюка не договаривает что-то, практически плавало уже перед носом.

Заметив этот цепкий взгляд главы Корвуса, Самюэль добродушно улыбнулся и, отставив бокал, сложил руки в замок на коленях.

— У меня есть предложение, Рем.

Когда дядя использовал форму «Рем» его имени, это всегда имело такой же эффект, как «дядя», произносимое им самим в редких особых случаях.

Опрокинув одним махом все содержимое своего бокала, Ламбер присел на подлокотник кресла и внимательно посмотрел на старика.

— У тебя очень красивый сын, — снова повторил альфа, и Реми напрягся. — У него уже началась течка?

Реми схватил бутылку и отпил прямо из горла, отрицательно мотнув головой. Ему не нравилось направление разговора. Альфа чувствовал, как натягивается струной тело от прокатившегося по нему напряжения.

— Давай поженим наших детей, — старик осторожно улыбнулся, наблюдая за расширяющимися глазами Реми.

— Что?

— Деймос — альфа, а твой Бран — омега. Получится отличный союз.

— Ты захотел подмять под себя Корвус? — Бутылка с грохотом опустилась на стол.

— Как я могу, Рем? Ты все равно поставишь во главе империи Корвуса Малика. Этот альфа рожден управлять Минаксом. Он безжалостен к врагам и в нем уже чувствуется сила, не мне тебе рассказывать, — картинно отмахнулся старик. — Что ты предложишь Брану?

Рем встал, ноздри сердито раздувались, но доля правды в словах старого пройдохи была.

Бран — омега. Любимый, нежный цветочек, с изящным подтянутым телом, как у его супруга, с миндалевидными серыми глазами и волосами цвета вороньего крыла, отливающими ночной синевой. Его смуглая кожа и чуть полноватые губы и вправду делают его красивым парнем, но…омегой.

Сильный, расчетливый, мужественный Малик в свои пятнадцать лет проявляет себя как будущий глава группировки, не чураясь соприкасаться с грязью Минакса и его пороками уже сейчас. Чего стоят только его походы по омегам-сверстникам и регулярные драки — парень не вылезает из тренировочного зала, буквально пожирая новые виды рукопашного боя. А его умение работать с ножом скоро можно будет воздвигнуть в статус искусства.

Он также периодически заявляется на вечеринки течных шлюх в бордели Мойры, где к будущему главе Корвуса и племяннику главы Мойры особое отношение. Уж о его похождениях Реми наслышан. Малик — полная противоположность своему мягкому брату Брану, который любит книги, сладкое и носит очки из-за врожденной близорукости, а ведь они двойняшки.

Мягкий красивый омега привлекал внимание, притягивал взгляды, и Малик с детства тенью следовал за младшим братом. Он никому даже смотреть не позволяет в сторону Брана, сразу в драке отбивая желание альф пялиться на «его сокровище», как он сам говорит.

Как отца, Реми радовала такая связь между братьями, но нужно и правда подумать о будущем мальчика. Все, что может предложить Ламбер сыну-омеге, это образование и то далеко не любое. А примитивное, не требующее от омеги никаких особенных знаний.

Увы, омеги ограничены и в правах, и в возможностях. Его сын не исключение. Даже статус, деньги и власть не способны изменить мировой уклад в один момент. Последствия войны, правда, уже не такие плачевные, как были, но мало кому хочется перемен и равноправия для омег, которых в некоторых городах даже за людей не считали. Так, скот, валюта, не более.

Да чего уж далеко ходить — Реми бросил взгляд на Самюэля, главу Мойры и короля проституции Минакса. Его бордели полны омег и бет, и львиная доля персонала вообще не слышала такого слова, как «образование», некоторые не умеют ни читать, ни писать. И не сказать, что сам Дюка стремился их этому научить.

Мысленно фыркнув, Реми еще раз окинул дядю взглядом, а ведь этот представитель альф не самый плохой хозяин и человек. В памяти всплыл Бриар Вебер, чудовище, пожиравшее Минакс изнутри.

Ламбер сжал горлышко бутылки и поднес ее к губам. Жадный глоток виски разогнал кровь, опаляя стенки желудка. Реми перевел взгляд на стену.

— Мне нужно подумать.

— Думай, — улыбнулся Дюка.

<center>***</center>

— Сэм? Я согласен, — ответил Ламбер, откидываясь на спинку своего кресла. Голова Реми раскалывалась от выпитого накануне, от мыслей, что дятлами долбили кору головного мозга, от осознания случившегося. — Давай встретимся и обсудим детали.

С момента разговора прошло около месяца. Реми, может быть, и забыл бы об этом, по его мнению, глупом предложении, но случилось то, что заставило его не только вспомнить слова Дюка, но и согласиться с ним.

Неделю назад у него с супругом, Тимом, состоялся очередной разговор о взрывном характере Малика.

— Он избил парня на год старше. Вся школа гудит, — взволнованный омега заламывал руки, расхаживая перед мужем. — Рем, это уже ни в какие ворота… Парень в больнице со сломанной челюстью, отбитыми почками, сломанной рукой и… — омега сглотнул, — отрезанным ухом.

Реми Ламбер изогнул бровь, посмотрев супругу в глаза.

«А вот это уже перебор», — подумал альфа, невольно возвращаясь в годы своей юности. «Наследственность», безжалостно громыхнуло в голове.

— И за что парню так досталось? — Реми старался говорить спокойно, ему хватило испуганного и встревоженного лица Тима.

— Этот альфа пытался ухаживать за Браном, — выдавил супруг и устало упал в кресло, прикрыв ладонью глаза.

<center>***</center>

Из дневника Тима Ламбера:

<i>«Иногда мне кажется, что этот мир обречен. Природа отвешивает нам пощечины за костыли, на которые мы ее поставили. Мстит и смеется, тыкая носом в наше же дерьмо.

Медленно, но верно островки исчезают под водой. Под мутной жижей, которую и океаном назовешь с натяжкой.

А что творится с демографией? Напыщенные мегаполисы вываливают свои достоинства, чтобы померяться, у кого длиннее, в то время как люди семимильными шагами опускаются на гниющее дно подземных городов.

Мы вымираем. Нет, не так. Мы агонизируем, как неизлечимо больной, и ожидаем, когда же раковые клетки прервут наше жалкое существование…»</i>

Стоит ли говорить, что Тим Ламбер прекрасно осознавал положение вещей, и там, где его муж старательно прикрывал от него — не в меру чувствительного, по мнению альфы — правду, Тим давно видел истину. Видел, но молчал. Ничего не предпринимал в надежде, что волнение не разрастется до масштабов бури.

После родов зрение омеги быстро покатилось по наклонной. И сейчас Тим бы не видел ничего, если бы не проведенная десять лет назад операция. К сожалению, восстановить зрение до прежних ста процентов было невозможно, но Тим был благодарен природе и медикам за оставленные сорок.

Естественно, очки никогда не снимались с его прекрасного носика. Да и о последующих беременностях пришлось забыть. Природа поставила на нем крест — жирный и не подлежащий оспариванию. Течки были, а беременности больше нет. Врачи лишь развели руками, боясь упоминать даже всуе прошлое исчезнувшего человека.

Омега прекрасно знал, что зрение он потерял в связи с инцидентом в прошлой жизни. Вот только…не с тем, про который так упорно отказывается вспоминать Рем, а с тем, который бы он и сам вспоминать не хотел.

<center>***</center>

То утро оказалось для Тима роковым. Пять лет Реми Ламбер тщательно создавал новую жизнь человеку с именем — Тим Ламбер. Пять лет Реми взращивал в Тиме чувства, которых жаждал. Пять лет Реми не слышал из уст своего истинного краткого имени из прошлого — Рем. Пять лет альфа был и художником, и скульптором. Он с филигранной точностью мастера-огранщика наносил грань за гранью на свой необработанный алмаз личность Тимура Монти, которым парень уже не являлся.

Реми полностью изничтожил прошлое «я» молодого человека, сотворив из омеги желанный аксессуар высшей пробы. Иногда Тиму-Тимуру казалось, что ему не хватает только пробы и бирки с ценой. А так выставочный экземпляр современного Пигмалиона, способный украсить канувшие в лету дворцы шейхов, был готов. Пять лет Тим был тем, кого хотел в нем видеть Ламбер, был тем, кого Реми спроектировал для себя и под себя, но увы, не был фотографом Тимуром Монти.

То утро спустя пять лет вернуло к жизни «убитую» душу погребенного заживо человека.

Тим привычным движением потянулся на кровати и прижался к широкой груди супруга. Понимание того, что что-то не так, пришло не сразу. Тим несколько раз попытался открыть глаза, дабы развеять устланную перед ними тьму, но темнота отступать не пожелала. Когда наконец до молодого человека дошло, что глаза его раскрыты, но вокруг черный непроницаемый кокон, скорлупа, в которую его «упаковал» Реми, затрещала.

Из тьмы, окружившей его, медленно появлялись демоны. А вместе с демонами и страх. Панический. Липкий. Одуряющий. Перед внутренним взором как наяву встало чудовище — голодное, жестокое и бессмертное. Желтые безумные глаза вырывали из омертвевшей памяти воспоминания. Те самые, страшные, уродливые картинки, которые бы не видеть даже в гробу! Те самые, которые подсовывали ему под нос невыносимый запах полыни и собственной рвоты! Те самые, которые сковали горло скользкими языками зависимости, прервав жалкий стон. Тим заскулил, уткнувшись в плечо супруга, а потом по его побелевшему лицу покатились слезы.

Буквально через пять дней Тиму Ламберу, супругу главы Корвуса, была сделана операция на глазах. Повязку он не снимал еще сутки. В итоге, шесть дней мрака. Шесть дней на пути к прошлому. Шесть дней «дороги домой», дороги к себе. Именно эти, погруженные во тьму, словно в бездну, дни разбили возведенные до небес Реми и психологами стены.

Начиналось все с капель. Каждая новая упавшая на дно иссушенной реки памяти капля добавлялась к предыдущей. И так длилось до тех пор, пока капля за каплей не образовался ручеек, затем — ручей, который впоследствии разлился полноводной рекой, смывшей остатки крепостной стены его памяти.

Вспоминать было ужасно. Перед глазами встал высеченный в белом мраморе образ голодного зверя — Бриара Вебера. Наверное, в тот самый момент, когда в перекошенной шизофреническими картинками памяти появилось имя «Бриар Вебер», Тим вспомнил все. Вспомнил и закричал, заметавшись на кровати, забился в руках мужа и завыл, подхваченный ураганным ветром воспоминаний.

А самое главное, он ощутил страх. Ужас от осознания того, что даже гния в земле, чудовище, которым был Вебер, продолжает пожирать его, продолжает взыскивать плату за жизнь.

На молодого отца вновь накатило острое суицидальное желание, вот только… дети, повисшие на его руках, будто приковали к земле, к себе.

Реми больше не казался Тиму прекрасным принцем, он был таким же, как и все альфы — эгоистичным и жадным. Он не мог больше смотреть на альфу так, как раньше, ведь то, что связывало их, долго ли, много ли — пять лет, оказалось ложью. Ну, может быть, не совсем ложью, но и «недоправдой» это не назовешь. Иллюзия.

Иллюзия счастья и иллюзия обмана сплелись в толстую тугую косу. Тим оказался в этой косе той самой третьей прядью. Между ними образовалась тонкая трещина, готовая в любой момент разрастись до масштабов каньона, опоясывающего бывшую Аризону.

Прошлое больно наступило на пятки, едва ли не вытерев об омегу ноги. Тиму Ламберу потребовалось время, дабы просто не сойти с ума — перестать шарахаться от шорохов, справиться с приступами паники в замкнутых пространствах, научиться закрывать глаза, не опасаясь встретиться со своим кошмаром. Тим встал перед выбором — позволить себя поглотить восставшим воспоминаниям или переступить через них и жить дальше. Выбор не был легким.

В новой жизни Тим ничего не имел, даже имени. Уйти от Ламбера не представлялось возможным, да и как бы он смог, будучи связанным меткой, которая бы просто дожрала его вдали от истинного партнера, трахающего его каждую ночь и шепчущего любовные клятвы.

Только сейчас Тим в полной мере осознал, почему с завидной регулярностью альфа обновлял метки на теле омеги, ставя свои подписи. Рем просто-напросто боялся, что однажды память поднимет свою голову и Тим пожелает уйти от него. Уйти вопреки…

Опасения были не безосновательны, учитывая состояние Тима и его желания в тот момент, когда картина, кажущаяся все время размытой, стала приобретать четкие очертания.

Реми таскал омегу по врачам, чувствуя раскол, испытывая зародившийся страх. Страх за себя. Реми не хотел снова остаться один, без него, без Тимура. Но психологи разводили руками — стресс, страх перед вынужденной слепотой еще не прошел, дайте ему время, окружите заботой. Рем из кожи вон лез, старался все время быть рядом, даже увез на неделю всю семью к океану. И в один из дней боги, или демоны, смилостивились над ним — Тим сам поцеловал его, тихо шепнув, «все уже хорошо».

Тим не ушел. Почему? Просто он уже далеко не тот человек, которым был. Тимура Монтессори нет. Тимура Монти нет. Тимура Вебера тоже больше нет. Наверное, осознав все это, он решил оставить себе жизнь, кажущуюся удобной на данный момент. Жизнь с Ламбером и сыновьями.

И если он не мог до конца смириться с эгоистичным поведением Реми и простить его за Пигмалиона, то дети поставили жирную точку в его душевных терзаниях. Да, именно Малик и Бран каторжными гирями удерживали Тима подле себя. И за это он был благодарен Ламберу. Он был рад обрести смысл жизни. Снова. Пусть и такой ценой.

<center>***</center>

Тим Ламбер завел дневник. Он не делился с супругом внезапно открывшейся правдой, в глазах альфы списывая все на напряжение, стресс и кошмары, вызванные слепотой, операцией и прочим, прочим, прочим…

Постоянная запись своих переживаний и кошмаров, каждодневных деталей, подбрасываемых памятью, помогла ему переварить свалившуюся на голову информацию. Переварить и принять. Трансформировать страхи и кошмары в заметки эпистолярного жанра.

Его краткими историями будут восхищаться любители ужасов, а его имя будут произносить только в связке «агнец страха».

Тим Ламбер писал под псевдонимом «Двуликий». А первые истории увидели мир в одном из журналов средней популярности. Вот только стоило первым двум выпускам сыскать славу благодаря «Кошмарным воспоминаниям безумного», как ему посыпались предложения из других журналов, которые предлагали свои площади для публикаций. Итог — три журнала и три ветки ужасов, увидевшие мир из-под пера Двуликого. «Острие ужаса», «Кошмарные воспоминания безумного» и «Длани страха» стали сборниками коротких рассказов, сковывающих душу пугающими подробностями и омерзительными деталями.

Жизнь приобрела смысл. Место фотоаппарата занял лэптоп, а снимки сменили напечатанные листы. Работа стала его вектором, указывала направление.

Из рассказов Двуликого (Тим Ламбер):

<i>«[…]Не было раздирающей пустоты. Была оглушительная, насыщенная действиями реальность. Была скользящая по стенам гибкая змеиная тень. Неживые глаза в красной коробке. Был лязгающий звук металлических сочленений. Тихий надрывный вой. Или пронизывающий до костей немой плач… Красная лента на краю раскуроченной кровати. Был снег, солью рассыпанный вокруг вросшей в землю твердыни. Зола, укрывающая неотпетые могилы. Был шип, пустивший корни в сердце. Не вытащить…не вытравить… И колючки, запутавшиеся в волосах. Был запах… Несмываемый, липкий. Было желание…содрать с себя кожу, а за ней и слои мышц, вплоть до костей. Все это нуждалось в чистке. Или в тотальном уничтожении[…]

[…]Не было покоя. Была медленно, капля за каплей, падающая на лоб боль. Сводящая с ума своим разномастным однообразием. Высверливающая в парализованном сознании дыры, впрыскивающая яд, растекающийся ртутными лужами ненормального губительного блаженства и мнимого спасения… И капканы, перебивающие позвонки. Не было ускользающей надежды. Была откупорившая свой зловонный кран безысходность. Пожирающая сотнями голодных ртов синева… Синева неподдающегося контролю отчаяния… И еда по часам. И ее отсутствие. Не было жизни. Был вакуум. Тягучий, вязкий, плотно набитый осколками разноцветного стекла вакуум. Калейдоскоп ярких картинок, не отображающий ничего. Ничего особенного. Было Ничто. Сплетенное из тростника и обвязанное нитками НИЧТОжное существование… мое прозябание подле дьявола, не оставившего мне ни единой целой кости в теле, ни единой здравой мысли в голове[…]»</i>

Тим писал, борясь с давящим в груди чувством. Заглядывал в натертые до блеска зеркала, но смотрел в истрескавшуюся гладь отполированного стекла. Гладь, что не показывала его целостного, только кусочки, несобранный пазл.

Этот миг воскрешения и раскладывания себя по полочкам был не только отдушиной, способом справиться с трясиной прошлого, но и попыткой обрести подлинную независимость в финансовом плане. Что-то подсказывало Тиму, что деньги ему понадобятся…

<center>***</center>

— Малик, нам нужно поговорить, — опершись плечом о дверной косяк, Рем замер в дверях комнаты старшего сына, разглядывая, как парень бинтует себе сбитые в кровь кулаки.

Малик бросил на отца быстрый взгляд и, продолжая зажимать в зубах край бинта, кивнул отцу, приглашая войти.

Реми прикрыл за собой дверь и подошел ближе к сыну.

— Что случилось в школе? — спокойно спросил альфа.

— Попросил одного парня не приставать к Брану, — молодой альфа тихо зашипел от боли в бинтуемой руке.

— Попросил? — уточнил Реми. — Это когда ломал ему челюсть? Или когда отрезал ухо?

— Ну я же его не убил, — альфа вновь закусил и натянул зубами край нового эластичного бинта. — Хотя мог.

— То, что ты наследник Корвуса, не дает тебе права чинить самосуд и бесчинствовать.

 Малик скептически выгнул бровь, всем своим видом спрашивая — «Серьезно, что ли?» 

— Малик, так нельзя.

— Да ладно? — альфа сжал и разжал пальцы морщась. — Я не позволю какой-то мрази трогать своими грязными руками младшего брата.

— Он младше всего лишь на пятнадцать минут, — заметил отец.

— Он мой младший брат! — зарычал альфа и прервался, так как дверь без стука распахнулась и в комнату влетел встревоженный растрепанный Бран.

— Зачем?! — выкрикнул омега. — Малик, зачем ты снова это сделал?!

Альфа подскочил и схватил за плечи своего брата.

— Бран, он распускал свои руки, — как можно спокойнее ответил молодой альфа, поглаживая худые плечики омеги. — Он целовал тебя, — голос Малика треснул, став почти рычащим, а когда у Брана заалели щеки, то по лицу альфы заходили желваки.

— Это был просто поцелуй, — Бран отвел в сторону глаза, не обратив внимания на реакцию брата. А вот Реми заметил. И напрягшиеся пальцы старшего сына, и потемневшие от раздражения глаза, и тихое утробное рычание.

— Ты целовался с кем-то еще? — стальным голосом спросил Малик, и Бран поднял на него глаза, потом резко отвел взгляд, посмотрев на отца, и отрицательно мотнул головой. — Говори мне правду, Бран! — зарычал альфа, сдавив в руках тонкое тело омеги.

— Нет! — выкрикнул Бран, — Это был мой первый поцелуй! От меня и так все шарахаются! Ты избиваешь каждого альфу, который ко мне приближается! Малик! Пожалуйста! Я хочу быть как все!

— Ты не можешь быть как все! Ты Ламбер! Ты Корвус! Ты мой брат, мой, слышишь?!

Бран обиженно поджал губы, в глазах младшего отразилась вселенская обида, он резко крутанулся и, вырвавшись из рук брата, бросился из комнаты. Через минуту альфы услышали, как захлопнулась соседняя дверь, дверь комнаты Брана.

Малик сжал кулаки, скрипнул зубами и, вспомнив, что он в комнате не один, резко обернулся к отцу.

Реми Ламбер монолитом стоял на том же месте, что и прежде, его каменное лицо не изменилось, но проницательный Малик уловил во взгляде отца то, что хотел никогда в нем не увидеть. Осознание.

— Ты портишь ему жизнь, Малик, — нарушил затянувшуюся паузу Реми.

Лицо молодого альфы на миг потемнело, выпустив свою истинную сущность. Но лишь на миг.

— Он мой брат. Я его защищаю, — выдохнув, спокойно ответил Малик, не отрывая пытливого, цепкого, как у дикого пса, взгляда от отца.

<center>***</center>

— Я рад, что ты принял мое предложение, Рем, — Самюэль с удовольствием отпил из предложенного бокала виски.

— В последний раз я видел Деймоса перед тем, как ты отправил его учиться в И-дзин. Лет тринадцать назад? — Реми глотнул виски и чиркнул зажигалкой, оранжевый огонек облизал край его сигареты, и альфа с удовольствием затянулся.

— Грустно, что наши дети так ни разу и не встретились лично, — Дюка поддержал Ламбера, тоже вытряхнув из пачки сигарету. — Но, это никак не относится к делу. Деймос и Бран поженятся, — Сэм выдохнул тонкую серую струйку дыма.

— Не раньше, чем Брану исполнится двадцать, — прервал старика Реми. — Я отправляю парня в Танси, в академию для омег, — альфа затянулся и выпустил дым через нос, наблюдая за реакцией Дюка на свои слова.

— В Танси? Насколько мне известно, это закрытая школа и оканчивают ее в двадцать один, — Дюка прищурился, прожигая взглядом Реми. — Академия Лета? Странный выбор, — Самюэль изогнул бровь.

— Верно. Сейчас Брану пятнадцать, ему рано замуж. Я хочу, чтобы мальчик получил образование. И только в Танси ему смогут дать, — альфа одним глотком опустошил свой бокал, — приемлемое, — сказав это, Рем поморщился.

От формулировки было гадко и самому. «Приемлемое» — это самое характерное образование для омег, которые впоследствии составят пару богатым обеспеченным альфам — политикам, бизнесменам, докторам и всему высшему сословию, «украшающему» напудренные города.

Академия Лета — своего рода «рассадник дорогих аксессуаров», призванных скрасить жизнь сильным мира сего. Ламберу было даже немного гадко отсылать его именно в Танси, но более закрытого места он не нашел, а значит, Лета — лучший вариант.

— Потом, когда он вернется, сможет стать достойным партнером твоему Деймосу, — альфа сузил глаза, словно подводя итог их разговору.

— Что ж… будь по-твоему, — кивнул Дюка и поднял бокал с остатком алкоголя вверх, салютуя.

<center>***</center>

Тим полностью разделял решение отправить Брана в академию Лета. Он хоть и продолжал играть приевшуюся роль омеги главы Корвуса, прекрасно видел неоднозначные взгляды Малика в сторону брата. Видел и понимал, чем это чревато. Отцовское сердце болело за сыновей. За обоих, несмотря на то, что нрав Малика с каждым годом становился все тяжелее, все жестче, а расстояние между ним и сыном неумолимо росло.

Старший сын стал относиться к отцу-омеге снисходительно, только изредка задерживая на нем странные, неопределенные, нечитаемые взгляды. Его слова не достигали молодого альфу, как и просьбы, доводы. Малик только отмахивался, приобнимал за плечи отца-омегу, чмокал в щеку или макушку и скрывался за дверями тренировочного зала, собственной комнаты или дома.

Тим чувствовал, как связь между ними тает, а его мальчик превращается в очередное чудовище, лелеющее в душе собственные эгоистичные желания. Его мальчик станет очередным преемником пороков, будет править Минаксом, Инферно, развернувшим свои широкие множественные языки на территории проклятого куска тверди, окруженного радиоактивным пеплом.

Бран… Бран был совсем другим. Тим Ламбер жалел мальчика, ведь у него были проблемы со зрением с самого рождения. И если сначала омега не знал, почему его сына постигло такое несчастье, то сейчас он мог ответить на этот вопрос с уверенностью. Бран напоминал ему себя, и он очень хотел оградить его от миазмов Минакса.

Только вот оказалось поздно. Он читал это в глазах Малика всякий раз, когда взгляд старшего брата останавливался на младшем.

Единственное, что смог сделать для Брана Тим, это согласиться с Реми и отправить его в Танси, полностью понимая, что для Малика это решение равносильно повешению и молодой альфа им этого не простит.

Свинцовое тяжелое небо Минакса сегодня было особенно мрачным. Тучи толпились в одной точке словно специально и сталкивались между собой, как набившиеся в монопоезде люди. Грозный громовой раскат накрывал кладбище с завидной регулярностью, словно прибой, то принося рычащие звуки, то утаскивая увязшее в них молчание.

Сильный дождь стеной отгораживал группу окаменевших у могилы людей от внешнего лоска «города грехов». Хотя многие бы поклялись, что видели рядом с могилой Самюэля Дюка ту самую блудливую разрисованную шлюху, сейчас затянутую в строгое черное платье, скрывающую лицо за черной вуалью, только красные развратные губы неизменно кривятся в насмешливой улыбке. Тонкие пальчики с красными коготками аккуратно лежат на плече приемника Мойры, облаченного в черный строгий траурный костюм. Блудница с гордым именем Минакс признала следующего главу над собой, благословляя его на могиле прошлого короля Мойры.

Многие бы поклялись, что чувствовали удушающие эманации прогнивших трущоб Минакса и его пропитанное трупными ядами дыхание здесь, на кладбище, и, словно подтверждая это, морщили носы. Все, кроме Деймоса Дюка, который будто и не замечал незримого присутствия въедливой заносчивой потаскухи, сверля взглядом гроб, засыпаемый мокрой землей.

Вот и все. Человек, причастный к его рождению, окончательно покинул его, и оставил ему — Мойру. Уголки губ Деймоса были слегка приподняты вверх, полностью выражая свое отношение к смерти человека, которого он называл отцом в своей жизни от силы несколько раз.

Его нелюбовь к отцу-альфе сейчас трансформировалась в холодное раздражение. Ведь даже в своем посмертии Самюэль Дюка посмеялся над свободой сына, навязав ему брак. И не с кем-нибудь, а с омегой из семьи Ламбер. Он ни разу не видел двойняшек Ламбер. Знал только, что у главы Корвуса старший сын альфа и младший — омега. И вот теперь, когда тень отца-альфы больше не стоит за ним, он рассчитывал вдохнуть полной грудью пропитанный гнилью и дешевым парфюмом воздух Минакса, но нет. Ему всучили договорной брак.

Он уже успел ознакомиться с завещанием старика и с условиями предстоящей свадьбы. Омеге должно исполниться двадцать лет, раньше вступить в брак ему не позволит отец, глава Корвуса, Реми Ламбер. Сейчас этому мальчишке шестнадцать, и он учится в Танси-сити, в закрытой академии Лета.

Деймос уже приказал своим доверенным лицам личной охраны раздобыть всю информацию на омегу по фамилии Ламбер, а также фотографии и все, что можно о его жизни в академии. Вскоре у него будет легальное, и не очень, досье на Брана Ламбера. Альфа хищно улыбнулся, и это смотрелось намного страшнее в сочетании с его красивым лицом.

<center>***</center>

Год спустя.

Деймос Дюка приехал в Танси-сити с единственной целью — посмотреть на паренька, которого ему навязали в мужья. С тех пор, как омега попал в академию, кроме кратких вырванных из закрытой сети учебного заведения строк, информации о нем не было. Словно всех омег академии Танси скрывали, прятали, стирали из поля зрения заинтересованных в них людей. До момента выпуска все студенты академии Лета превращались в призраков.

Уставший от разглядывания фотографии, на которой парню пятнадцать лет, Деймос решил навестить будущего супруга лично. Внешность молодого омеги не впечатлила альфу. Да, Бран был изящным мальчиком, невысоким, стройным, смуглым, с чернильными волосами. Но вот этот унылый стянутый на затылке хвост и очки в черной широкой оправе, вкупе со скучной формой средней школы, смущали Деймоса, раздражали. Не сказать, что отталкивали, но смущали.

В Мойре омеги были шлюхами, товаром, охотно продающимся как в борделях, так и на аукционах. Они были искусны, развязны и развратны. Омеги же, которые делили постель с Деймосом, тоже были теми, кто умело доставлял удовольствие господину.

Деймос не заботился об удовольствии омег, да и зачем? Это просто дырка (ну ладно, несколько дырок) для снятия напряжения, инкубатор для наследника и просто способ хорошо провести время не сдерживаясь, трахая их до бессознательного состояния. Поэтому альфу так и подмывало поехать и посмотреть на это скромное девственное чудо в очках и школьной форме. Может быть, ему даже понравится увиденное, ведь за последний год, изучив всю доступную информацию по Корвусу, молодой глава Мойры начал считать навязанное предложение о браке не таким уже и неприятным.

Деймос Дюка склонялся к мысли, что старик поступил мудро, заключив договорной брак. Таким образом он давал своему сыну право «подмять» под себя Корвус на вполне законных основаниях. А учитывая страстное увлечение оружием, Деймос, спустя месяцы обдумывания, счел это предложение отца подарком судьбы. Даже если он не полюбит мелкого Ламбера, этот пацан сможет дать ему наследника и, возможно, Корвус на блюдечке с голубой каемочкой. Алчная, амбициозная натура альфы, словно напавшая на след ищейка, призывно выла и брала курс на обнаруженную жертву.

Танси-сити встретил альфу весенней прохладой и ярким издевательским панно на выходе из аэропорта «Добро пожаловать в лоно Танси-сити». Деймос искривил губы в циничной улыбке и опустил на глаза темные очки. Солнце уже поднялось высоко в небо, но, несмотря на середину апреля, погода стояла прохладной. И даже обдувающий Танси ветер не мог унести из города запах впитавшейся в стены и брусчатку крови. Стоило вдохнуть глубже, и на языке оседал ее металлический привкус.

Деймос сплюнул, закинул в рот мятную конфету и сел в арендованный Мойрой автомобиль. Альфу сопровождал его личный телохранитель и близкий друг Риз. Стоило альфам сесть в авто, как у Дюка зазвонил мобильный.

— Все готово, — раздалось в трубке вместо приветствия.

— Начинайте. Мы будем на месте через пятнадцать минут, — альфа взглянул на часы и удовлетворенно улыбнулся.

Риз посмотрел на своего друга и главу в зеркало заднего вида и, отметив нетерпение во взгляде мужчины, вдавил педаль газа в пол.

До условленного места, что находилось на окраине Танси-сити, машина с главой Мойры долетела за двенадцать минут. Альфы как раз успели к «представлению». Сегодня, двадцать первого апреля, все студенты академии Лета участвовали в благотворительном ежегодном вечере, устраиваемом для детей-сирот, которыми полнились приюты Танси-сити.

Город, в котором омеги рожать начинали еще в тринадцатилетнем возрасте, закрывал для слабого пола все двери, запирая их в домах мужей или борделях, славился своей высокой рождаемостью, равно как и высокой смертностью. Город был известен своими нелегальными клиниками, в которых омеги делали аборты, своими «черными трансплантологами» и «госпиталями повышения рождаемости», больше напоминавшими тюрьмы. И если Минакс был роскошен в своем изобилии развлечений и извращений, призывно вилял бедрами и кокетливо расставлял ноги перед всеми желающими, то Танси был притягателен в своей мрачной покорности. Город из стекла специально пытался казаться чище, девственнее, чем он есть на самом деле.

Сегодня было решено повести сирот, не знающих своих отцов, в кинотеатр, где и дожидался свою жертву Деймос. По всем правилам, полностью арендуемый кинотеатр должен был быть свободен от посторонних, и даже охрана была приставлена из академии. Вот только у одного человека были совсем другие планы на этот вечер.

Подобраться к парню у Дюка не было другой возможности. Здание академии представляло собой хорошо укрепленный форт, такой даже осаду выдержит, а если учесть еще и внутреннюю охрану из хорошо обученных бет и забитый доверху боеприпасами арсенал, то не только осаду. Система пропусков была на удивительно высоком уровне. Даже хакеры Мойры не могли ее обойти, постоянно всплывали «подводные камни» то в паролях, то в ключах, то в базах данных. Словно академия намеренно прятала всю информацию. Омеги не покидали стены академии. Сами звонить или связываться с домом не могли, только по закрытой линии принимали звонки от родных, которые «прятали» там своих омег, в отведенные для этого дни. Так что у альфы остался один выход — наведаться самому и под шквал аплодисментов восторженной толпы взглянуть в лицо своему невзрачному суженому.

Все эти меры предосторожности, работающие, как точный часовой механизм, основанный на комбинациях случайных чисел, только разжигали в альфе инстинкт охотника, хищника, выслеживающего добычу. Зверь требовал загнать жертву, впиться в нее когтями и взглянуть в лицо, которое так тщательно спрятали от мира.

А может, омега далеко не красив или туп, бесплоден или искалечен? Иначе зачем запирать сына на другом континенте, если он любим? Деймос хотел развеять сомнения и, наконец, определиться, что ему со всем этим делать? Позволить себя женить или избавиться от мальчишки? И если он выберет второе, то сделает это сегодня же.

Группа вооруженных подготовленных альф при помощи дымовых шашек с наркотическим веществом обезвредила охрану внутри здания кинотеатра, снайперы сняли всех на внешнем периметре, и можно было сказать, что с проникновением отряду наемников повезло. Ведь если бы не фактор неожиданности и подкуп одного из сотрудников академии, шума могло быть больше.

Деймос Дюка прошел следом за своим отрядом, удерживая наготове пистолет с глушителем, с которым сам альфа не расставался даже в кровати. На лицах наемников были темные маски, которые намекали на клан Варлоки. Наемники Варлоки брались даже за заказы, которые «дурно пахли», не чураясь никакой работы, так как не имели моральных ограничений.

Сам же Деймос выбрал для себя одну из масок из своего арсенала, маску в пол-лица. Она, выполненная несколько лет назад на заказ в И-дзине, идеально прилегала к лицу Дюка, а засчет «самоклеющихся микрочастиц» не нуждалась ни в каких креплениях. Белая основа была оттенена только бордово-черным контуром глаза, выведенного под кошачий. Альфа распустил волосы со стороны лица, не закрытого маской, а с другой наоборот убрал при помощи заколки назад, полностью открыв маску. На нем была надета белая футболка, наплечная кобура и черные джинсы. А на губах играла улыбка предвкушения. Сеанс был как раз в самом разгаре, в каждом из трех залов человек по сто пятьдесят — дети и омеги из академии. И вот теперь начиналось самое интересное — отыскать одного, нужного.

Когда послышались первые выстрелы в воздух, приказной тон альф и нестройный плач детей, глава Мойры невольно заслушался. Он остановился перед тремя распахнутыми настежь дверями, а потом, убрав в кобуру пистолет, шагнул в первую дверь. Наемники уже разворотили частично зал, повыдирав кресла с мясом и изрешетив белое полотно экрана. Омеги с детьми были сбиты в одну кучу и испуганно смотрели на пришельцев. Раздавался нестройный плач детей и некоторых омег.

Оглядев кучу парней в форме академии Танси, которых буквально отрывали от напуганных сирот, Дюка отметил, что все они практически на одно лицо — темноволосые, стройные, невысокие.

— Бран Ламбер! — позвал Дюка и впился взглядом в лица испуганных заложников. Кто-то громко всхлипнул. — Брааан, — растянул имя альфа, — выходи.

Омеги остались неподвижны. Никто и слова не проронил, многие, придавленные силой сильного самца, просто потупили глаза.

Деймос слегка наклонил голову.

— А если так? — и раздалось два выстрела.

Команда заказчика была исполнена мгновенно. Ближайший к наемникам омега упал мертвым, а вторым упало тело одного из детей. Помещение сотряслось от криков.

— Его здесь нет! — выкрикнул кто-то из студентов, утирая слезы жмущемуся к нему ребенку.

— Я вернусь, — коротко бросил Дюка, выходя из первого зала.

Второй зал мало чем отличался от первого. Там такие же взвинченные, испуганные, сжавшиеся в углу дети и омеги затравленно глядели на мужчин с оружием. Было что-то поистине возбуждающее в глазах, наполненных немым страхом и повиновением. Очевидно, роль альф в жизни слабого пола вбивали омегам в стенах этого поведения ежесекундно. Ни одного дерзкого или твердого взгляда, только слепое подчинение. Этот удивительный аромат витал в воздухе, кружа головы. И Деймос заметил несколько жадных взглядов наемников, устремленных на худеньких омежек.

— Бран Ламбер! — повторил альфа, вновь напоровшись на гробовую тишину.

Омеги прижимали детей к себе, закрывая им глаза и уши.

Два выстрела — два трупа, и по толпе прокатился крик, медленно оформляющийся в скулеж. Страх въедался в помещение, сковывая внутренности.

— Его тут нет, — прохныкал какой-то омега.

Деймос даже улыбнулся, настолько ему показалась забавной ситуация.

В третий зал альфа зашел уже с хищной улыбкой на губах, и пока спускался к «сцене», раскинул руки в стороны, словно в приглашающем жесте, а потом выстрелил в ребенка, играючи выхватив из кобуры пистолет. Мальчик вскрикнул и снопом упал на пол, какой-то омега, едва сдерживая рыдания, подтянул к себе небольшое тельце.

— Говорят, кто-то любит троицу? — Деймос оскалился. — А теперь, — альфа обвел взглядом сбившихся в кучку заложников, — крупье раздает карты! — выкрикнул он и направил пистолет на сжавшихся омег и детей. — Вскрываемся, господа! Бран Ламбер, — с расстановкой произнес мужчина и впился взглядом в лица перед собой.

В центре сжавшихся заложников послышалось невнятное шуршание. Из толпы попытался медленно подняться молодой паренек, но на его руках повисли двое детей, которые тянули его обратно вниз и что-то шептали. Парень тихо отвечал ребятам, вероятно, успокаивая, но дети ни в какую не желали отпускать руки, волочась за делающим неуверенные шаги омегой.

Хмыкнув, Деймос бросил косой взгляд на наемников, и глухие выстрелы взорвали повисшую тишину. Тела детей, еще секунду назад сжимавших руки парня, упали мертвым грузом на пол, скользнув на прощание ладошками по тонким кистям.

Бран сглотнул, чувствуя, как в горле застрял колючий ком из крика и слез. Страх облизал позвоночник. Омега прикрыл на мгновение глаза и, не найдя в себе сил посмотреть на маленькие распластанные в крови тела, сделал очередной шаг вперед, к альфе. Кто-то тихо завывал, кто-то скулил.

Всхлипывания и сдавленный плач втыкались иглами в сердце омеги, опаляя. Он боялся поднять глаза на человека перед собой и опустить вниз, под ноги, тоже. Кисти судорожно подрагивали, пальцы свело, словно он все еще держал за руки детей, продолжая тащить их за собой, только уже мертвых. От этих мыслей стало дурно, на корне языка воспламенилась горечь.

А когда он приблизился к альфе, в нос ударил сладковатый запах крови, пороха и табака, окончательно выбивая почву из-под ног. «Истинный», болезненной вспышкой пронзило осознание, и ноги парня подкосились. «Только не это…», из желудка медленно поднималась желчь, грозя вот-вот попроситься наружу. «Только не это…» Альфа пах для Брана именно так, как должно, — в памяти давно осел запах оружейных мастерских Корвуса, таких родных и привычных, наполненных запахами табачного дыма, металла и пороха. Кто бы мог подумать, что его альфа будет пахнуть для него «домом».

— Ох, какие мы, оказывается, впечатлительные, — прохрипел мужчина, подхватывая стройное тело оседающего омеги.

В носу царапался запах горной морозной свежести, и Деймос непроизвольно задышал чаще, словно насыщаясь непривычным, неестественным для городов ароматом. Забытым и вытравленным когда-то давно глупым человечеством. «Истинный», неуверенно заскреблось в сознании, а альфа с каждым глотком воздуха все приближал к себе тело омеги, пока наконец не уткнулся носом ему в шею, туда, где запах был особенно сильным. Клыки удлинились сами собой, и Дюка не удержался и легко прихватил нежную кожу зубами, разорвав воротник рубашки и окропив кожу парня кровью. Мальчик вскрикнул и, широко распахнув глаза, попытался выпутаться из рук самца.

Первое, что увидел Бран, это лицо в маске пред собой и изогнутые в улыбке губы, обнажающие непривычно, пугающе длинные клыки. Синие глаза буквально прожигали в нем дыры, а молочно-белые волосы ниспадали на лицо альфы. Понимание того, что на него, скрываясь за маской, смотрит его пара, чей аромат подавляющей волной разлился по помещению, напугало омегу. Парень высвободился из крепких рук мужчины и отошел от него на шаг, стараясь не думать о запахе, от которого у Брана подкашивались ноги, а внутренний зверь готов был плюхнуться перед более сильным самцом на колени в благоговейном трепете.

— Ч-что вам нужно? — голос предательски дрогнул, и омега устыдился этого.

Его брат, Малик, остался бы им недоволен, ведь у наследника Корвуса не может дрожать голос от страха. Только вот в отличие от Малика, сильного и безжалостного, Бран был омегой, и его никто не учил быть сильным, ему отец-альфа позволял жить в мире своих книг и фантазий, разрешал верить в романтичные сказки и истинные пары, до гробовой доски любившие друг друга. К сожалению, маленького омегу забыли уведомить в том, насколько выродился мир и насколько истинность потеряла цену, встречаясь все реже и забываясь глупыми, обреченными на гноение заживо людьми.

— Бран Ламбер? — переспросил альфа и получил кивок.

— Вот и познакомились, — видная половина губ мужчины изогнулась в приветливой улыбке, что больше походила на хищный оскал.

Альфа повел носом. Будто затягиваясь, он сделал слишком глубокий вдох, а потом резко распахнул на секунду прикрытые от удовольствия глаза.

— «Истинный», это так называется? — даже не спросил, а безжалостно припечатал альфа, заставив парня вздрогнуть.

— Я…Я не могу… — омега трясущимися руками поправлял сползающие на нос очки, стараясь говорить уверенно, но в голосе то и дело пробивался страх, а похолодевшие пальцы уже несколько раз коснулись оправы.

Деймос сузил глаза, пиявкой впившись в душу омеги. Ему приглянулся этот мальчик, чего уж душой кривить. Пусть не красивый, как многие пассии Дюка, но симпатичный: со смуглой кожей, аккуратными миловидными чертами лица, стройным подтянутым телом, правда до сих пор, словно у подростка, и волосами цвета вороньего крыла, которые в приглушенном свете помещения казались чернильно-синими. Ему определенно подходило имя «Бран», он действительно напоминал вороненка. Было все же что-то такое в этом тщедушном угловатом теле, что притягивало к парню взгляд, заставляя не замечать недостатки. Что же тогда мешает ему схватить в охапку свою пару и отправиться восвояси?

Словно почувствовав что-то, Бран отшатнулся от руки альфы, чем заслужил рассерженное рычание. Альфа пригвоздил омегу к месту взглядом, медленно вытянув пистолет. Дуло уставилось на Брана, омега сжал небольшие кулачки и прикрыл глаза, затаив дыхание.

Деймос чувствовал крепкий стояк в штанах, плотно натянувших ткань. Член среагировал на пару удивительно быстро, ему даже не нужна была течка, чтобы дойти до крайней стадии возбуждения. И сейчас Деймос Дюка скрипел зубами, сдерживая рвущееся на свободу чудовище.

Дуло немного сместилось в сторону, и прозвучал выстрел, опаляя щеку омеги. Пуля вспорола стену, но успокоения не последовало. Омега дернулся и прикрыл ладошкой щеку, на которой вскоре распустится полоса от ожога. Альфа смотрел на него глазами, полными жажды. Безумной, разрушающей жажды. Парня хотелось отделать сию же минуту, да так, чтобы было невозможно узнать то, что останется после случки.

Сглотнув, Бран сделал шаг назад, а затем еще один малюсенький шажок, и еще, пока не побежал. Это был глупый поступок. Куда можно убежать из захлопнувшейся ловушки, особенно когда тебя окружают люди с оружием? Но Бран действовал инстинктивно, тело рвануло само, на обдумывание ситуации просто не осталось времени.

Альфа догнал Брана в несколько шагов, дернул на себя, а потом со всей силы приложил лицом об стену. Послышался тихий хруст. Из разбитого носа закапала кровь, очки слетели на пол, и по характерному звуку можно было догадаться об их судьбе. Предплечьем нажав омеге на шею, Деймос зафиксировал парня, вжав того в стену. Такая короткая сцена завела главу Мойры сильнее, чем умелый рот любимой проститутки.

На мальчишке не было посторонних запахов, а значит, он был невинен, как водная гладь перед бурей. Осознание того, кто в его руках, быстро опьяняло мужчину. Деймос возвышался над невысоким Браном на целых две головы, не говоря уже о ширине его спины и размере рук. Казалось, что любой альфа может раздавить в руках черноволосую головку Брана, в котором было всего сто шестьдесят сантиметров росту.

Омега уперся ладонями в стену, что-то прошипел, но альфа, подогретый инстинктом охотника, проигнорировал его. Взгляд альфы облизывал перемазанное в крови повернутое в сторону лицо омеги. Красное пятно украсило стену, некрасиво размазавшись по немного шершавой поверхности. Альфа знал, что кровь забивается в рот Брана, что металлический привкус щекочет его рецепторы, и отмечал, насколько неимоверно, невозможно притягательно выглядят правильной формы «накрашенные» остро пахнущим алым цветом губы.

За его спиной с новой силой захныкали дети, зашуршали сдавленные голоса омег, но все это было не более чем музыкальным сопровождением его прелюдии. Он не принуждал сейчас омегу, нет, он с ним танцевал, растворяясь в тихих волнах шелестящей музыки.

Продолжая вжимать предплечьем омегу в стену, альфа сдирал с него брюки школьной формы, чувствуя звериное нетерпение внутри.

Бран что-то хрюкнул, сплевывая льющуюся из носа кровь, и почувствовал, как к нему прижался возбужденный орган самца. Он пытался трепыхаться, что-то хрипеть, но хватка альфы не стала слабее, и когда Деймос резко вошел, омега пронзительно закричал, чувствуя, как от боли темнеет в глазах. Не было ни поцелуев, ни подготовки, ни хотя бы пальца! Одно резкое грубое движение — и Бран уже был насажен на кол. Тело забилось в приступе агонии, отторгая разрывающую нутро плоть. Хотелось немедля потерять сознание, упасть к ногам альфы сломанной куклой. Боль ослепила, оглушила, провалилась в горло комком битого стекла.

От крика Брана содрогнулись все. По кучке малолетних заложников покатилось хныканье и всхлипывание, омеги со всей силы прижимали к себе сирот, закрывая им уши и глаза, отворачивая от показательного насилия. Даже наемники Варлоки отвернулись, слушая эхо отбивающееся от стен.

Деймосу было все равно, альфа оглох, порыкивая от трясущего его нетерпения. Зверь жаждал подмять под себя приготовленную природой пару, в мозгу альфы зрела единственная мысль — повязать. «Повязать. Прибить. Приколотить». Несколько сильных толчков помогли наконец протолкнуть член полностью в узкую, сухую, не знавшую самца дырку омеги, а потом альфа стал резко и размашисто трахать его.

Перед глазами Брана плясали разноцветные круги, боль, проткнувшая все тело, выписывала своим змеиным языком уродливые узоры, заставляя омегу кричать и всхлипывать. Совсем не таким должен быть его первый раз, первый раз со своим альфой… Он закусил кулак, впившись зубами до крови в плоть, и ронял слезы обиды и унижения. Сейчас в душе разверзлась твердь, в пропасть которой и падал юный, едва успевший испытать первую течку омега со всеми своими глупыми и наивными суждениями жизни.

Его душа кричала и билась в путах, которые навешивал на нее инстинкт «истинных». Как стреноженный зверь, Бран понимал, что отныне будет прихрамывать, ведь на его чувствах только что захлопнулся стальной капкан, перебивая сухожилия.

Вслух Бран не мог произнести ни слова, зато сознание звало на помощь старшего брата, рвалось на куски, летело туда, где его бы защитили: «Малик! Малик!». Теперь Бран понимал, почему его брат ходил за ним тенью, — он хотел оградить младшего от подобной ситуации. Но, увы, Малика, который бы защитил его, рядом не было, поэтому его все сильнее душат чужие руки и член грубо вторгается в хрупкое тело.

Внезапно все прекратилось, и рычащего альфу едва ли не силой оторвали от омеги, который сполз по стене на пол. Бран не слышал голосов над головой, он чувствовал лишь боль в анусе и, вероятно, теплые струйки крови и выделений на ногах. Все закончилось так же спонтанно, как и началось. Брана несколько раз попытались поднять, но он все время толкался и вырывался. А потом, заскулив, парень зарыдал в голос, вжимаясь в стену, словно та могла его спасти.

Очнулся Бран Ламбер уже в больнице, точнее, в больничном крыле академии. Он не помнил, как оказался в альма-матер, но был рад тому, что сейчас его окружают стены, которые стали родными за последние два года. Последнее, что помнил омега, это давящую на шею руку и грубые толчки насильника, его истинного, чье лицо, скрытое наполовину маской, любезно подбросила память.

Бран вздрогнул и поежился, обхватив себя руками. Парень никогда не думал, что испытает такой ужас на собственной шкуре, и не от какого-то абстрактного альфы, а от собственной пары. Позже, когда к парню зашел его друг и сосед по комнате, то Бран узнал, чем закончилось вся та история в кинотеатре.

Оказывается, куратор сообщил в академию о нападении, и когда внутренняя усиленная охрана прибыла на место происшествия, нападавшие быстро покинули помещение. Насиловавшего Брана альфу оторвал от омеги один из сопровождения и что-то долго ему втолковывал, а потом тот самый альфа попытался утащить Брана с собой, но омега стал упираться, кричать и цепляться за стену, обломав до крови ногти на пальцах. В итоге, альфа отпустил Брана и скрылся вместе с остальными. Правда, двух омег наемники все-таки уволокли, и уже двое суток не получается их отыскать. Словно никогда их и не было в Танси.

Бран прикрыл глаза и выдохнул. Все закончилось, вот только о трупах, оставленных в залах кинотеатра, омега старался не думать. Доктор сказал, что тело молодое и сильное, оно само затянет разрывы, и уже на следующий день выписал омегу. Жизнь вновь заворачивала в привычное русло.

Все, что происходит в Танси-сити, всегда остается в Танси-сити, впитываясь с криками и слезами в стены домов и брусчатку дорог. Город не питает нежных чувств к омегам, и об этом известно всем жителям стеклянного мегаполиса. Семью Ламберов не уведомили о происшествии. Незачем. Ведь ничего не случилось.

<center>***</center>

Самолет приземлился в аэропорту Минакса, и альфа, ступив на трап, вдохнул привычный изгвазданный в похоти воздух. Деймос, бросив косой взгляд на панно, встречающее прилетающих, хмыкнул, отмечая ироничную надпись, не уступающую в своем абсурде приветствиям И-дзина и Танси, и сел в машину, ожидавшую главу Мойры у выхода.

Кортеж из трех машин сорвался с места, а Минакс приветливо раскрывал свои объятия, напоминая Деймосу, кто он есть. Риз, друг и телохранитель, соратник и секретарь в одном лице, сидел рядом и внимательно изучал сводку новостей.

— О происшествии в кинотеатре Танси-сити и трупах ни единого слова, будто ничего не было.

— А ничего и не было, — отмахнулся альфа, приоткрывая окно и подкуривая сигарету.

После встречи с истинным Деймос ощущал странное шевеление внутри, словно клубок змей, разбуженных приходом весны, начал распутываться, и гады выползали наружу, высовывая свои раздвоенные языки. На пальцах ощущался ненавязчивый зуд, как будто ладони помнили кожу омеги на ощупь. А в носу стоял остаточный запах пары — морозная свежесть горных вершин, как отрывок страницы, вырванной из старой книги сказок, ведь понятие «свежий воздух» с каждым годом сходило на «нет». Города «разукрашивали» воздушные массы своими эманациями, не чураясь присутствия радиоактивной пыли в слоях не чистого кислорода.

Риз заметил зависший взгляд альфы на ладонях.

— Тебе нельзя было его трогать, — как бы между прочим, заметил альфа, чем вывел Деймоса из раздумий.

— Он мой даже без дурацкого брачного контракта. Я — его альфа, — не сказал, выплюнул мужчина. — А ты мне помешал! Я даже кончить не успел! — зарычал он.

«Вот, значит, как», — подумал Риз.

— Если бы мы не убрались оттуда, то скандала было бы не избежать, — монотонно парировал Риз. — В Танси свои верховные «столбы», нам не нужны неприятности. Минакс в последнее время и так слишком выделяется. А вам, мой будущий «король», еще рано разевать роток на единоличное управление городом. Силенок не хватит, в то время как врагов прибавится.

Деймос недовольно отвернулся к окну и выдохнул серый дым. Как бы ему ни хотелось, а признать правоту Риза он был вынужден. Одно его радовало, омега ему понравился. Мордашка смазливая, тело ладненькое, попка узенькая, сладенькая, ммм… конфетка. Да еще и истинный. Какая удача!

Деймос мысленно фыркнул, он был циничен и давно не верил в сказки. «Истинность» вырождается. В связь избранных Дюка не верил. Пусть даже его отец был истинным Самюэля Дюка, альфе это не мешало ненавидеть сына, отнявшего у него супруга. И пусть про это не заявляли открыто, маленький Деймос все понимал без слов. Ему хватало холодных, а иногда и осуждающих взглядов отца-альфы, чтобы понять его чувства — скрытую досаду, горечь и ненависть.

Добрый дядюшка Ламбер ответил однажды маленькому Деймосу, что родители были истинными, и Сэм сожалеет, что так мало смог с ним пробыть, ведь пара умерла при родах. В тот момент Дэм все понял: отец его не любит, но терпит, а Минакс нуждается в сильной руке подрастающего наследника.

Были ли у Сэмюэля еще омеги? Конечно! Сколько раз маленький альфа подглядывал за «играми» взрослых. Сэм после потери пары не стал монахом, наоборот, словно обрел второе дыхание, затрахивая регулярно появлявшихся в доме Мойры шлюх до полусмерти. Разве так ведут себя «истинные»? Мальчик лишь фыркал на глупые красивые слова.

Деймос сделал выводы, и с возрастом его суждения лишь укреплялись. Любовь ничего не значит, просто старое странное слово, которым прикрывают свои низменные желания романтики. «Связь» — лишь инстинкт, и только вам решать, следовать ему или нет. Вот только знал ли маленький Дюка, что Сэм выстанывает одно-единственное имя во время секса, а все случайные партнеры похожи на его покойного папу? Не хотел знать…

Деймос усвоил цену словам еще там, в глубоком детстве. Они лишь прах, дунь — развеются по ветру. «Истинная пара» — не более чем подходящий в постели партнер, ведь так? Губы альфы изогнулись в улыбке, и новая сигарета оказалась зажатой между губ.

<center>***</center>

Отступление.

Два года назад.

— Почему ты отсылаешь Брана в это убогое место?! — кричал Малик, раздраженно меряя шагами кабинет своего отца.

— Так нужно. И это не убогое место, а академия. Он будет учиться среди омег, — Реми Ламбер отложил документы и взглянул на сына. Малик был зол. — Тебе не нужно будет больше переживать о том, что с ним что-то случится.

Молодой альфа скрипнул зубами.

— Я против!

— Тебя не спрашивают, — отрезал глава Корвуса. — Вот когда займешь мое место, тогда и будешь распоряжаться всем по своему усмотрению.

Малик раздраженно сжал кулаки и развернулся к двери.

— Непременно, отец. Непременно, — рычал себе под нос наследник Корвуса.

Малик в бессильной ярости и злобе наблюдал за тем, как Бран собирает вещи. Его маленький братик покидает отчий дом. Злость сводила скулы альфы до зубового скрежета. «Проклятый отец!». Его Бран будет далеко, один. И Малик будет один. Без права увидеть его, прикоснуться, заползти к нему в кровать… Злость комом вставала в горле, раздражая его своими острыми шипами. «Вот когда займешь мое место…» эхом в голове звучали слова отца, который разрушил его мир.

«Займу, отец. Очень скоро займу», — рычал альфа в своих мыслях.

Сейчас им по пятнадцать. Но ничего, годы пролетят быстро, и вскоре он вернет Брана домой из той треклятой академии на правах главы Корвуса.

<center>***</center>

Год спустя.

Резиденция Ламберов

— Как ты мог, папа? — с угрожающим рычанием давались Малику слова. Альфа вошел в спальню к родителю, запирая за собой дверь.

Тим сидел на кровати с лэптопом в руках. Взглянув на сына поверх очков, он отметил плещущуюся в глазах ярость и плотно сжатые кулаки. У Тима как раз был последний день течки, феромоны шли на убыль, запах не сводил с ума Реми, и тот, пропустивший три рабочих дня, сегодня убрался на работу. Слуг в доме было мало, все должны вернуться завтра, а сына омега вообще не ждал. Малик всегда покидал дом в эти дни. Нехорошее предчувствие заскреблось внутри. Подавители, которые он выпил после ухода Реми, уже действовали, но, глядя на сына, омега чувствовал подкатывающую к горлу панику.

— Как ты мог?! — с нажимом повтори альфа, а Тим поправил очки, отставляя лэптоп на столик.

— О чем ты, Малик? — голос был спокойным.

— Ты позволил его увезти! — рыкнул альфа и втянул носом воздух. — Позволил договориться о браке!

— Так правильно, Малик. Это было нужно…

Альфа оказался рядом с Тимом в один шаг, схватил отца за руку.

— Кому нужно?! — он совершал короткие вдохи и в глазах темнело. — Тебе нужно?! ТЕБЕ?! — пальцы сдавливали запястье.

— Тебе, сын, — спокойно ответил омега и накрыл его ладонь своей. — Вам следует побыть порознь.

Губы альфы изогнулись в насмешливой издевательской улыбке.

— Порознь? Он — мой, па. И ты это знаешь, — протянул последнее слово урчащим голосом Малик. В глазах отразилось безумие.

— Малик, послушай…

Но Малик перебил его, уткнувшись носом в основание шеи и втянув воздух. И вроде бы не было в этом жесте ничего особенного, так все дети делают. Вот только… Малик уже не был ребенком.

— Ты пахнешь почти так же, как он, — прошептал альфа, прикусывая ключицу отца через одежду. — Неужели ты не понимаешь, что давишь меня, как таракана? Ладно отец! Но ты… Ты, пап… — Малик терся носом о шею отца-омеги, выделяя знакомые брановы нотки в этом аромате. Он всегда отмечал, нечто схожее в запахах папы и Брана, но теперь… Вдоволь дыша ароматом остаточной течки отца, он чувствовал это острее, ближе, определеннее.

— Так неправильно, Малик.

— Это кто сказал? Ты? Или наш отец альфа? Ах да, этот слепец ведь ни черта дальше своего члена не видит!

— Малик!

— Что? — альфа приподнял край губы, обнажив клык. — Он идиот. Так и не понял, что его дорогой истинный отклонился от отведенной ему роли, — альфа смотрел с вызовом.

— Малик! Да что с тобой?! — омега попытался вырваться из рук сына и встать, но тот не пустил. — Бран не вернется. В Лето он останется, пока ты не женишься! — жестко отрубил отец.

— Эээ, нет! — он дернул отца, вжав его в кровать, и навис над ним. Пальцы аккуратно оплелись вокруг шеи.– Так не пойдет!

— Тебя не спрашивают, мальчишка!

— Мальчишка?! — зашипел Малик.

Чувство собственного достоинства требовало доказать обратное. Он вцепился зубами в отцовское плечо, Тим вскрикнул, чувствуя, как пальцы сына сдавливают его шею. Альфа надавил рукой на грудь, задевая торчащие соски. Язык скользил по щеке, смещаясь к мочке уха. А рука вжимала омегу в постель.

Малик полез в домашние штаны Тима, но больше терпеть омега был не намерен. Удар в пах, толчок ногой в грудь, потом еще один в живот, и, наконец, последний удар пришелся по лицу Малика. Он слетел с кровати на пол, неслабо ударившись и откатившись к стене, а потом приложил ладонь к лицу, поправляя челюсть. Тим встал перед сыном, злой, рассерженный и покрасневший до кончиков ушей.

— Хороший удар, па, — похвалил его альфа, не сводя глаз с возвышающейся над ним фигуры. — Достойный супруга Бриара Вебера.

Черная тень легла на лицо омеги, но быстро стерлась, словно и не было того ощущения падения, той внезапно развернувшейся над головой пасти.

— Вероятно, я все же плохой отец, если вырастил такого сына, — ледяным голосом сказал Тим.

Малик глядел с вызовом, но руку от лица убирать не спешил. Удар отца и правда получился славным.

— О нет, могу тебя заверить, отец ты прекрасный. Сам опальный Тимур Монти подарил мне шанс родиться на свет. Я тебе благодарен, — пренебрежительно искривил губы Малик.

Альфа колол Тима словами-пиками, вздергивая его на остриях вверх.

— А еще больше благодарен за Брана. Маленького глупого и ущербного Брана, который пахнет покруче первоклассной сучки. Знал бы ты, как у меня в штанах тяжелеет…

— Замолчи! — прервал его рассерженный выкрик. — Замолкни! Он твой брат, опомнись уже!

Тим терял контроль. Он чувствовал. Руки сами собой стали нервно заламываться, а голос готов был сорваться на крик. Одного понимания, что его старший сын просто пытается задеть его, надавить, заставить оступиться, уже было не достаточно. В голове пульсировало «Откуда? Как он узнал про Вебера?» 

— Завтра же я поговорю с отцом о паре для тебя! — в сердцах выплюнул Тим, запоздало понимая, что Малик своего добился, вскрыв старые шрамы. Поймал его.

— Тогда я расскажу ему, как Тимур Монти восстал из мертвых, — мстительно уставился альфа на отца.

Тим почувствовал, как краска отлила от лица почти мгновенно. «Что?» В глазах потемнело, он покачнулся, словно земля вокруг него зашаталась, взбугрилась, пошла неровными волнами. Он ему угрожает? Хотя, да. Малик может.

— О чем ты… — оборвал себя Тим, словно споткнулся.

Горький гадкий ком встал в горле, закупорив слова. Прошлое не должно переступить порога его новой жизни. Нет. Не для этого он учился прощать, принимать и забывать. Не для того, чтобы вновь видеть в зеркале старые тени, и не для того, чтобы приобретать новые трещины. Скульптура Пигмалиона должна выстоять. Он продолжал прятаться за ней, осознав всю ее необходимость, важность для себя. Старой жизни нет — возрадуемся, новая — удобная и безопасная.

Ему не хотелось оправдываться перед Ламбером, а ведь Рем не отстанет. Споры перерастут в скандалы, скандалы в истерики, истерики в очередные пытки и успокоительные. Рем его не отпустит, озвереет, сойдет с ума от давящий на плечи ревности и повторит проверенные Вебером алгоритмы. Семья, над которой работали много лет рассыплется, смоется приливом.

И Малик… Малик. Как он узнал? Нет, не так — как много он знает? Меньше всего ему хотелось видеть насмешливый укор в глазах сыновей. Презрение, неприятие.

Малик поднялся, выпрямляясь в полный рост перед отцом, и внимательно заглянул в его лицо.

— Да ладно! Не делай такое лицо. «Мальчишка», — передразнил он отца. — Просто нащупал нить там, где бы не додумался искать Реми.

Было непривычно слышать, как сын называет отца по имени, словно чужого. Возможно, его обида и злость засели глубже, чем Тиму казалось.

— Сколько твоих «страшилок» он прочел? Дай угадаю — ни-о-дной, — подчеркнуто съязвил Малик. — А я — все, — странная кривоватая маниакальная улыбка прилипла к губам альфы. — А еще я не забуду упомянуть об открытом недавно на твое имя счете в банке Протоса. Зачем тебе этот скудный депозит? Там ведь совсем мало денег, но ты упорно делаешь скромные ежемесячные отчисления, — насмешливая въедливая ухмылка.

Малик положил руки на плечи омеги, слегка сдавливая.

— Поговори с отцом, па. Бран — мой любимый братишка и ему следует вернуться. Год — достаточное наказание для нас, — вкрадчиво заметил он. — Пора снова стать одной семьей, — обезоруживающая улыбка. — Люблю тебя, — и, чмокнув в макушку, вышел из родительской спальни.

Тим еще стоял какое-то время неподвижно, осмысливая слова, сказанные, нет, брошенные в лицо, как ничего не значащие ассигнации.

«Малик эгоцентричен, — с легкой грустью подумал Тим. — Как и Реми. Как и Бриар. Как и другие, вкушающие запретные плоды городов».

<center>***</center>

Запись в дневнике Тимура Ламбера:

<i>»…Я знаю, он хотел унизить меня, показать свое превосходство. Я видел и понимал это. Он хотел наказать меня. Наказать за ссылку Брана, за мое бездействие, молчаливое согласие.

Я на самом деле ужасный отец…

Было ли мне страшно? Нет. Он бы не зашел далеко. Я уверен. Это была проверка, которую я провалил.

Стал ли я любить его меньше? Нет. Презирать его? Нет. Бояться? Нисколечко.

Он мой сын. Плохой ли, хороший ли, но мой. Я не одобряю его душевных порывов, не принимаю нездоровую любовь к брату, не оправдываю жестокость, но и не ненавижу его за все это. Не могу…

Увы, родитель не может ненавидеть свое дитя, даже если оно поступает плохо, опрометчиво или подло.

Я не смогу защитить тебя от него, Бран, прости. Возможно, именно его губительное чувство к тебе и разрушит нашу семью. Хах, «семью»… Акварель поплыла на картине, изображающей семью. Сейчас четко видны лишь основные линии наброска, но можно ли его назвать его подлинником? Кто знает…

Мне больно его любить, тяжело, в какой-то степени невыносимо, ведь я вижу его облизывающие твои фотографии взгляды, маниакальный огонь, с которым он стережет твою опустевшую комнату, но и прекратить это я не могу.

Мое сердце болит за вас обоих.

Вы оба для меня настоящие. Единственные настоящие якоря, удерживающие меня на плаву. Единственные, кого я люблю вопреки, а не потому что.

Прости меня, Бран, но должно быть именно так и выглядит отцовская любовь. Слепой, всепрощающей, уродливой, хромой и виноватой….»</i>

<center>***</center>

Шесть месяцев назад.

Молодой альфа, который год назад тайно завел переписку с одним глупым омежкой из академии Лета, наверное уже в сотый раз перечитывал его сообщение.

<i>»…На ежегодном благотворительном вечере в кинотеатре, куда мы….Напали вооруженные бандиты в масках… Они убили несколько наших ребят и несколько детей… изнасиловал Брана Ламбера… Ты бы знал, как он кричал… сполз по стене… Я плакал…было страшно, что так поступят с… Но нападению подвергся только он… два дня в госпитале…». </i>

В память врезалось только одно — «…изнасиловал Брана Ламбера… изнасиловал Брана Ламбера… Изнасиловал Брана…», словно испорченный патефон, память прокручивала только одну фразу, наматывая истончающееся на глазах терпение альфы на свои валы, которые, увеличивая скорость, перемалывали лишнюю информацию в прах.

Малик сжал в руке телефон с такой силой, что тот хрустнул. Если бы его глупый романтичный собеседник, так охотно поверивший в случайность их переписки, знал, с кем общается, то, возможно, и не написал бы этого альфе. Но счастье в неведении. И именно благодаря этому Малик узнал о том, что случилось.

Гнев затопил сознание, словно река вышедшая из берегов, он чувствовал, как расправляет свои крылья ненависть. Ненависть к случившемуся, к его отцу, по вине которого это произошло. Семнадцатилетний парень быстро принял решение, которое давно вынашивал в голове. Время пришло.

Малик потратил два года жизни на то, чтобы в один прекрасный день разорвать своему отцу глотку. С шестнадцати лет он усиленно готовился стать приемником, пожирая всю важную информацию о делах Корвус-групп, о группировке Мойра, с которой они делили Минакс, он тренировался по шесть часов в сутки, сбрасывая скапливающуюся за день злость и вылепляя себе крепкое тело. Он совершенствовался в бое на ножах, освоил все стрелковое оружие в арсенале Корвуса. Он появлялся дома лишь ночью, сразу заваливаясь спать.

Он тосковал. Тосковал по брату, часто засыпая в его комнате и его постели, вдыхая запах Брана, который когда-то позволял альфе дышать, а сейчас стал практически неощутимым, поэтому горло невыносимо сводило в отвращении к окружающим его запахам.

Он безжалостно трахал омег, похожих на брата. В порыве страсти, утыкая бесцветные лица партнеров в подушку, он выстанывал одно-единственное имя «Бран», вжимая в простыни черноволосые макушки. Его тяга с годами лишь усилилась, стала навязчивой, въедливой.

Малик давно понял, что отец выслал Брана не для обучения на другом континенте, а от него. Понял, наверное, еще тогда, вначале, прочел в его взгляде, в жестах. Понял и отрезал собственному старшему сыну крылья, руки, спрятав Брана. Но время расставит все на места. И его, Малика, время приближается.

Известие о насилии над младшим братом стало спусковым крючком, сигналом к действиям. Как мог Малик принять тот факт, что его сокровище осквернил другой? Бран его и только его. Только он может и будет касаться его тела и причинять ему боль. Он, Малик, — альфа своего брата, и никто другой.

Отец-омега не предпринял попыток женить Малика, и он был этому рад, но и не уговорил отца-альфу вернуть Брана. Не уговорил, и вот во что все вылилось — в изнасилование. Малик будто ослеп от разъедающих душу эмоций. Они, родители, допустили это. Ну, ничего. Он все исправит. Непременно исправит.

Через шесть месяцев братьям исполнится восемнадцать, самое время взойти на трон Корвуса. И Малик точно знал, какой подарок к дню рождения пожелать.

<center>***</center>

Наши дни.

За окном раскинулись поля белого снега. Середина января встречала прохожих умеренными морозами и хлопьями падающей ваты с неба. Эти хлопья укрывали улицы Минакса и Танси, придавая городам удивительную чистоту и скрывая от наивных глаз прохожих туннели прогнивших насквозь городов.

Через два дня после восемнадцатилетия Брана в кабинете директора академии раздался телефонный звонок.

— Бран, проходи. Тебе звонок из дома, — вежливо заметил директор и вышел, прикрыв за собой дверь.

Бран удивленно посмотрел на трубку. Звонок в средине года в кабинет директору, а не на его закрытую линию? Что могло случиться?

— Да?

— Бран? — раздался в трубке голос старшего брата, и сердце омеги пропустило удар. Дурное предчувствие, стоя рядом, колотило в медный таз, привлекая к себе внимание, проглотившего страх, омеги.

— Малик? Что случилось?

На том конце провода прокашлялись, а потом возмужавший голос брата ударил его молотом, выбивая трубку из рук.

— Бран, ты возвращаешься домой. Родителей больше нет. Билет на самолет возьмешь у директора. Я все оплатил.

Омега не понял, как в комнате появился директор и протянул ему стакан воды. Трубка сама собой выпала из рук, а глаза наполнились печалью, сердце сжалось в болезненном спазме. Глотки вышли неуклюжими, вода полилась по подбородку, намочив униформу, но Брану не было до этого дела. «Родителей больше нет» песчаным смерчем проносилось в голове снова и снова, засыпая образы родителей мелкими крупицами.

Директор вручил ему билет на самолет, вылет этой ночью. Бран не понимал, что происходит вокруг него, словно все жило отдельно от омеги, а он увяз в киселе времени, все еще сидя там, в кабинете, и осмысливая слова, сказанные телефонную трубку. Ему помогли собрать вещи, проводили в аэропорт и поставили отметку в его досье: «Не оконченное…».

Бран возвращался домой.

<center>***</center>

«Трагическая кончина главы Корвуса Реми Ламбера и его супруга» — подобными заголовками обвешались все уважающие себя журналы, вестники и газетенки. О кончине Ламберов не писал разве что ленивый, тем более что место главы Корвуса быстро занял наследный альфа клана Малик Ламбер, и теперь восемнадцатилетний парень стал завидным женихом, глядя своим испытующим взглядом на «подданных» с цветных обложек газет.

Деймос Дюка пробежался взглядом по сводке новостей, всмотрелся в фото альфы, нового главы Корвуса, и отметил, что альфа и омега совсем не похожи. Отложив свежую прессу, альфа вытряхнул из пачки сигарету и вложил ее между губ, похлопал себя по карманам в поисках зажигалки.

Это январское утро началось для главы Мойры с хороших новостей. Да, смерть отца Брана Ламбера Дюка считал отличной новостью, ведь теперь он без проблем может заявить на парня свои права, и нет нужды ждать еще два никчемных года. Тем более, ему уже доложили, что вживленный всем жителям Земли микрочип на имя Брана Ламбера отбился на паспортном контроле в Танси и Минаксе. Значит, мальчишку уже вернули в город, улицы которого таят в себе угрозы и предложения, независимо от того, кто ты и на чьей стороне.

— Риз, — обратился альфа к замершему истуканом за его спиной другу. — Дай зажигалку.

Риз послушно чиркнул колесиком, и оранжевый огонек облизал край белой палочки, альфа затянулся полной грудью и выдохнул в потолок табачный дым.

— Организуй мне встречу с новым главой Корвуса. Хочу обсудить с ним детали свадьбы, — альфа гадко улыбнулся.

<center>***</center>

Бран не помнил, как вышел из самолета, но в аэропорту его встречали. Омега кивнул людям, взявшим его сумки, замкнувшим его в кольцо и проводившим до авто. Парень был как в бреду, словно все происходит не с ним. Он пропустил мимо дорогу домой, опомнившись лишь когда дверца авто распахнулась и высокий мужественный альфа в дорогом черном костюме вытащил его из машины и прижал к своей широкой груди.

— Добро пожаловать домой, Бран, — мягкий поцелуй в макушку.

Омега обнял в ответ большое крепкое тело, вдыхая знакомый с детства родной запах, и заплакал.

На часах стрелки показывали 4.20 утра, но братья сидели в кабинете отца за сервированным чаем и пирожными столом. Спать Брану не хотелось, хоть он так и не смог сомкнуть глаз в самолете.

Омега рассматривал своего старшего брата — альфу было не узнать. Из подростка он превратился в сильного высокого мужчину. Несмотря на свои восемнадцать лет, он в росте и ширине плеч не уступал ни одному из их телохранителей. Малик был по-своему красив: с угольно-черными глазами, практически утопившими в себе зрачок. Омега отпил теплого чая, стараясь расслабиться, но получалось как-то не очень, особенно когда в кресле хозяина вместо отца законно сидел его брат.

Малик уже принял наследование, еще вчера, и теперь являлся законом на всей территории Корвуса, и частично, Торна, который поглотили Мойра и Корвус лет двадцать назад. Альфа вел себя спокойно, докуривая очередную сигарету.

— Как это случилось? — задал мучивший его вопрос Бран.

— Автомобильная авария. Кортеж сопровождения разнесло на куски от взрыва. Машина родителей свернула с дороги и врезалась в столб. Папа погиб на месте, — немного безразлично заметил альфа. Или Брану показалось? — Ему от удара сломало шею.

Омега едва не выронил чашку. Его руки затряслись, и он поставил дребезжащую посуду на стол. Он сцепил пальцы вместе, чтобы унять дрожь и не показывать свое волнение брату, который держится как настоящий наследник.

— Отец выбрался из машины, его почти не зацепило. — «Живучий, сука», — добавил про себя Малик и фальшиво улыбнулся. Ему всегда плохо удавалось играть сострадание и скорбь. Альфа был напрочь лишен этих чувств. — В итоге, ему пустили пулю в живот. Спасти его не было никакой возможности, — со странным удовольствием заметил Малик, или Брану опять почудилось? — Киллера не нашли. Вероятно, он уже покинул пределы Минакса, а может быть, даже континента.

Бран глубоко вздохнул, сглотнул и посмотрел на брата, на лице которого играла странная какофония эмоций, вот только сожаления или тоски там не было.

— Похороны?

— Уже были. Я обещаю, мы съездим на их могилу.

Бран кивнул.

Малик уже выкурил третью сигарету, а желание наброситься на брата не притупилось ни на грамм. Он облизывал его взглядом, а хотел бы перегнуть через стол и облизывать языком. Взгляд то и дело падал на расстегнутый ворот школьной рубашки, выставляющий напоказ тонкую шею, а хотелось сорвать ненужную тряпку и впиться в шею зубами. Взгляд ласкал стройное тело, а руки тряслись от нетерпения прикоснуться к теплой коже омеги.

Член с момента появления брата стоял как оловянный солдатик, по стойке смирно, неприлично выпирая в до отвращения натянутых штанах, и хотелось вставить так, чтобы Бран взвыл, усладив таким образом изголодавшиеся рецепторы зверя.

Альфа с трудом следил за беседой, отвечая больше автоматически и прикуривая трясущимися руками очередную сигарету. Его выдержка летела ко всем чертям, и с этим нужно было что-то делать, иначе он скрутит брата прямо сейчас и отлюбит до смерти.

Вынырнув из своих пошлых мыслей, в которых он уже отымел Брана несколько раз, Малик заметил, что омега уснул. Усталость взяла верх над бренным телом, и Бран спокойно дремал, повесив голову. Затушив недокуренную сигарету, альфа поднял на руки едва достававшего макушкой до его плеча брата и отнес в его спальню. Там ничего не трогали с момента его отъезда.

Поцеловав брата, альфа упал перед ним на колени и, выпустив свой сочащийся желанием член, провел по напряженному стволу несколько раз и обильно кончил. Взгляд остановился на губах Брана. Дьявол, как же он хотел, чтобы эти губки обхватили его член! Альфа сжал испачканную семенем руку, а потом поднес ее к губам Брана, нежно размазывая по ним свою сперму, проникая аккуратно пальчиком между приоткрытых губ и втирая свою страсть в зубы, десна омеги. Вновь возбудившись, он замер, глубоко вдохнул несколько раз и, поднявшись, прикрыл за собой дверь. «Скоро, — приказал себе остановиться альфа, — совсем скоро».

<center>***</center>

В офисе корпорации Корвус, в кабинете главы, двое мужчин не стремились изображать радушие и родственные симпатии. Малик сверлил взглядом альфу в роскошном темно-синем костюме с шейным платком. Глава Мойры не остался в долгу, одаривая молодого альфу снисходительным взглядом, таким, каким родители смотрят на несмышленых детей. Между этими двумя то и дело пробегали искры, их можно было заметить невооруженным взглядом, атмосфера повисла такая, словно между самцами шла немая борьба.

— Вы хотели со мной встретиться, господин Дюка? — дежурно улыбнувшись, осведомился Малик.

— Да, хотел. Мои соболезнования в связи со смертью ваших родителей, — фальшиво улыбнулся глава Мойры.

— Что вы, не стоит, — еще одна улыбка. — Если это все, то предлагаю закончить…

— Нет, не все, — прервал Деймос вежливые расшаркивания, приподняв левый уголок губ вверх. — Я хотел бы поговорить о моей свадьбе.

— Ооо, — наигранно удивился Малик и выразительно посмотрел на альфу.

— Когда я могу забрать своего жениха? — альфа приподнял вопросительно бровь, наблюдая за реакцией Малика Ламбера.

— Спешу вас огорчить, но свадьбы не будет, — холодно заметил Ламбер.

— Это почему же? — Деймос откинулся на спинку кресла и сложил руки в замок на коленях. Ему не нравилось, как движется разговор.

Он рассчитывал встретить сопливого юнца, возможно, избалованного, наглого, упивающегося новой ролью главы, как игрушкой, но… Реальность, встретившая его в кабинете главы Корвуса, разочаровала. Парень был одного с Деймосом роста и такой же ширины в плечах, глаза холодные, цепкие, расчетливые. Губы кривятся в таких же фальшивых улыбках, как у самого Дюка. Парень был не ровня своему брату-омеге. Такой откусит руку и не поморщится. Серьезный и явно безжалостный противник.

— Как действующий глава Корвуса, я решаю все, что касается моего брата. И Бран Ламбер не выйдет замуж за главу Мойры.

Деймос отметил плотно сжатые губы молодого альфы, сталь, оттеняющую его глаза.

— Не тебе оспаривать договора, заключенные нашими родителями. Реми Ламбер подписал договор на брак. Омега — мой.

По лицу Малика заходили желваки, стоило вспомнить отца, а зубы заскрипели с такой силой, что услышал даже Дюка.

— Бран Ламбер не твой, — прорычал альфа.

— Мой, — безапелляционно отрезал Деймос. — Согласно вот этой бумажке, — альфа ткнул пальцем в лежащий на столе договор. — А еще Бран Ламбер — мой истинный омега, — губы альфы расплылись в победной уничтожающей улыбке.

Малик почувствовал, как его внутренний зверь затрясся от злости и скопившейся в уголках рта ярости. Пульсирующая красная пелена застилала глаза, выплевывая «прожеванную», как на старом магнитофоне, фразу: «Мой. Истинный». Заезженный скрипучий голос повторял новую информацию, выжигая ее в мозгу альфы.

— Это неправда, — холодно ответил Малик, подозрительно сузив глаза, и сжал до хруста ручку, чувствуя, как та треснула, и ее осколки впились в ладонь.

— А ты его спроси, — едко заметил Деймос Дюка.

— Пошел вон, — процедил Малик, сдерживаясь, чтобы не наброситься на главу Мойры и не разбить ему лицо. Стереть эту наглую ухмылку с лица этого альфы ему сейчас хотелось как никогда.

— Я еще вернусь, — бросил Деймос, закрывая за собой дверь.

Малик выждал пять минут, а потом с рыком швырнул в закрытую дверь то, что раньше было ручкой. Как такое возможно?! Бран только его! Его!

Малик вцепился в лежащую на столе копию брачного договора. Взгляд быстро бегал по строчкам, но альфа понял, что уже ничего не видит на этих проклятых листках бумаги. Только расползающиеся буквы и обжигающий нутро голос Деймоса Дюка.

Он нажал кнопку на селекторе, и через секунду в дверях возник Джинджер, его секретарь. Малика трясло от гнева, и самое ужасное, что это чувство не поддавалось контролю, он из последних сил держал себя в узде, хотя секретарь слегка расправил плечи, ощутив тяжелую ауру, заполнившую кабинет.

— Джин, адвокатов, — выцедил Малик и указал пальцем на тонкую прозрачную папку с ненавистными документами.

Сейчас, наверное, как никогда он ненавидел своего отца, Реми Ламбера. Именно он подписал предварительный договор, именно он рушит его жизнь, угрожая отобрать у него Брана. ОН. Реми Ламбер. О, если бы Малик мог, он бы с удовольствием убил его еще раз, только в этот раз не так быстро. На скулах альфы заиграли желваки.

— Пусть разберутся с этим, — отчеканил Малик. Сил сдерживать рвущуюся из груди ярость уже не было возможности.

Молодой глава Корвуса выскочил из кабинета и понесся к выходу, не различая дороги и распугивая случайных сотрудников, которые отшатывались от него как от прокаженного. Он не стал дожидаться лифт, кинувшись к лестнице, перепрыгивая целые пролеты. Ему нужно домой, к Брану. Он посмотрит в глаза брата и убедится, что альфа лжет.

Внезапно Малик замер как вкопанный, словно уперся в невидимую стену. Неприятное чувство понимания точило когти в его голове, высекая искры из монолита треснувшей реальности. «Не может быть, — зарычало внутри альфы чудовище, — не может быть!», и Малик со всей силы ударил кулаком стену, испортив ее узор.

Через минуту машина главы Корвуса с визгом сорвалась с места, выскакивая озлобленным хищником с подземного паркинга и резко вклиниваясь в поток машин. Руки впивались в руль, а педаль газа утопала в полу. Автомобиль Малика черной тенью несся по дневным проспектам, нарушая все правила. Но ему было плевать. Ему нужен был ответ. Ему нужно решить, что делать.

Мигающие светофоры отсчитывали минуты до заветного поворота во двор главного дома Корвуса. Время текло нарочито медленно, выстукивая минуты пульсом в висках. Нервы натянулись струнами, рука остервенело дергала коробку передач, взгляд метался по зеркалам, пальцы нервно оглаживали прохладную кожу руля, а перед глазами стояла самодовольная рожа Деймоса Дюка, приходящегося им каким-то там родственником, седьмой водой на киселе.

— Убью, — прорычал в тишине салона Малик и утопил педаль газа в пол, срываясь с места, стоило только мигнуть приветливому зеленому свету.