Лестница подъезда остро пахла кошками. Обшарпанные стены не перекрашивали с момента постройки дома, зато причудливой вязью тянулась по ним летопись, становясь гуще год от года: поколения несовершеннолетних жильцов признавались друг другу в любви, обличали соседей в смертных грехах, хвалились первичными половыми признаками и утверждали, что Цой жив. Чуть пониже окна было нацарапано стихотворение, повествующее о страдающем бессонницей барсуке и его висящих на суку причиндалах.

В одной створке стекло выбито — заколотили фанерой. В другой — мутное и заплеванное, в сочных отпечатках губной помады. В щели между рамами понапихано окурков.

Стас сидел на подоконнике с ногами, понуро колупал отслоившуюся краску.

Будь погода получше — махнул бы на карьер или в лес… или на кладбище военной техники — там много интересных штук можно найти.

Но сегодня, как назло, зарядил с утра дождь, а в драных кроссовках по весенней распутице не походишь. Можно, конечно, обернуть ноги целлофаном поверх носков и потуже затянуть шнурки, — но за пакетами нужно идти в квартиру. А там пьяный отчим и дым коромыслом: прапорщик из соседнего дома принес бутылку. На глаза лучше не попадаться.

Из окна было видно почти весь военный городок: четыре панельные пятиэтажки. Стены в черных пятнах грибка, часть окон заколочена, забита тряпьем. Двери подъездов сорваны с петель.

Вытоптанные газоны развезло, мокли железные качели — убийственный агрегат. Чуть поодаль, на пригорке, зарастал молодыми деревцами остов дома культуры — двухэтажная коробка из силикатного кирпича…

Разбитая дорога тянулась к магазину — он еще работал. Тетя Лида, продавщица, отпускала продукты в долг обитателям гарнизона, записывала в тетрадь с клеенчатой обложкой. До зарплаты.

Воинскую часть не расформировали, в отличие от соседних, но финансирование урезали до предела и значительно сократили штат. Жизнь еще теплилась в медленно разрушающихся постройках. Копошились в боксах механики, материл новобранцев старлей на утреннем построении. Но все это отдавало уже периодом полураспада.

Друзей у Стаса не осталось: подростки — в интернате, старшие разъехались: кто поступать, кто искать лучшей доли, кто мотал срочную… Малышню парень вниманием не удостаивал. Шлялся по окрестностям, запоем читал книжки из сельской библиотеки — туда пешком километров десять через лес. И только крепко пьющий и порой распускающий руки отчим отравлял существование.

На лестничной площадке этажом выше открылась и захлопнулась дверь, вниз по лестнице — быстрые шаги. Стасу даже оборачиваться не пришлось, чтобы понять, кто спускается: Серёга Елецкий. Высокий молчаливый парень из четырнадцатой квартиры. Слыл он нелюдимым, себе на уме. Жил с родителями, отставными военными. Работал в филиале научно-исследовательского института — единственная лаборатория находилась на территории воинской части. Вместе со своим отцом, высоким седым полковником, по осени ходил в тайгу за шишками, ягодами, грибами, потом продавал перекупщикам. Одним словом, крутился как мог — вот и все, что знал про это семейство Стас.

— Утро доброе, молодежь! — сосед заметил его, сбавил темп и весело поздоровался — У вас что, каникулы нынче?

— Не такое уж и доброе! — хмыкнул Стас, недоверчиво кося подбитым глазом, — У меня ща круглый год каникулы! Гуляй-не хочу, — криво усмехнулся, — только в том-то и дело, что не хочу. Сыротень кругом — он длинно шмыгнул простуженным носом — нашу школу гарнизонную аварийной признали. Закрыли еще осенью. Да там и так половины учителей не хватало: жена замполита вела почти все. А их в центр перевели. Ну и кирдык. Ща кого в интернат, а кого на своих машинах предки в райцентр возить будут. Ну, у кого есть машины эти. Собирались от части «камаз» выделить под это дело. Раньше, говорят, возили так, а соляры-то нет! Потом ходовка полетела еще. Ну и, короче, забили. Типа, сами свои проблемы решайте. А мне вообще не вариант. Поэтому ща повестки дождусь, отслужу... А там посмотрим… Одиннадцатый потом можно и в вечерке закончить.

Стас нахмурился, соображая, чего это он разоткровенничался перед соседом, — видимо, сказался дефицит общения, и совсем уже неожиданно для себя добавил:

— У тебя деньги или жратва есть? Я одно место знаю. Там цветмет. И всякие штуки прикольные. Можно сдать. Но я один не дотащу… Второй день не жрал… пузо подводит!

Будто в подтверждение словам, желудок издал тоскливый протяжный вой: акустика в подъезде была отменная!

Сосед, ни слова не говоря, достал из сумки стопку бутербродов, завернутых в полиэтилен, следом — маленький термос. Отвинтил крышку и в нее же налил ароматный чай с запахом брусничного листа — в отсыревшем подъезде сразу стало уютнее. Примостился на подоконнике рядом со Стасом:

— Металлолом, говоришь… А крыша чья? Не может быть, чтобы крыши не было, не хотелось бы влезть на чужую территорию. — пытливо заглянул в глаза, одновременно протягивая угощение.

Жадно сглотнув набежавшую слюну, Стас еле подавил желание по-шакальи вырвать из рук пакет с бутерами и с урчанием впиться зубами в хлеб с колбасой, — из последних сил сохранял достоинство, даже поблагодарил.

Ел не спеша, тщательно прожевывал, откусывал понемногу, прихлебывал чай из крышки, потихоньку согреваясь. Протянул задумчиво:

— Крыша? Так про то место не знает никто! Потому и не крышует. Наверно, раньше военные были, но теперь никого. Заброс полный. Я случайно нашел, когда провалился. По лету в старый бункер хотел сходить — ну тот... знаешь? На Малом Тунгусе… И срезал дорогу через ельник. А дожди прошли, болото развезло, пришлось огибать, получилось еще длинней. Короче, заблудился нахер. Почти до самого вечера шибался, думал — пендыр! А потом вдруг вышел к одной высоте и нашел там еще укрепления, совсем старые. Только начал к ним подгребать, думал, может, переночую — хрен! Провалился под землю! Бы-дыщ! — он округлил глаза, вздернул брови и показал руками, каким шоком стало падение, — Там была вентшахта замаскированная и заросшая! Я метров пять пролетел, свезло, что сгруппировался. Так вот. Там, внизу, настоящая тема! И никто кроме меня туда не ходил, иначе растащили бы нахрен все! Укрепления, что снаружи видны, — это фигня, тупо доты, но по ним можно ориентироваться, и я потом у отчима военные карты спиздил, смотрел по ним — доты отмечены, они еще 1939 года постройки, а той херни подземной нет, она явно более поздняя. И замаскирована хорошо! Там несколько этажей под землей, подстанция есть — и никого! Прикинь! — Стас хитро прищурился, будто оценивал, какое впечатление на слушателя произвел его рассказ, дожевал последний кусок хлеба с колбасой, вернул опустевшую крышку, — Если что, эти бутеры — аванс, — он подмигнул. — Я за них тебе про тайник рассказал. Хочешь — ищи сам, или затаривайся провизией на двоих. Туда день ходу по теперешней грязи. Мне — камуфляж, берцы. Только чтоб без дырок! Хабар толкаешь ты, выручка — пополам. Идет?

Вопреки ожиданиям, сосед энтузиазмом не пылал. И вообще по его непроницаемому лицу было сложно прочитать какие-либо эмоции. Кажется, раздумывал, взвешивал… только вот что? Перспективы предстоящей вылазки или же это было сожаление о потраченных впустую продуктах? Парень сник. Но неожиданно Сергей прервал повисшую паузу:

— Не врёшь? — уточнил он, понизив голос — Тема интересная, причем не только с точки зрения металлолома. Единственное, мне нужно немного времени, чтобы подумать…

Стас согласно кивнул. На пятом этаже что-то оглушительно грохнуло, будто вынесли дверь, раздался звон разбитого стекла и забористая матерщина. Похоже, завязалась драка. Оба парня как по команде подняли головы: один с любопытством, другой — с выражением полного отчаяния на осунувшемся лице.

И, кажется, Елецкий без разъяснений все понял — наклонился и быстро проговорил Стасу на ухо:

— Если дома всё плохо, приходи вечером к нам! От пары тарелок супа по миру не пойду ни я, ни мои старики, да и с одеждой что-нибудь придумаем… — кивнул, поправляя сумку на плече, и торопливо сбежал по лестнице.

Стас приободрился, воодушевленный перспективой горячего ужина, возможностью разжиться обновками и целой обувью. Да и предстоящий поход радовал: давно хотелось куда-нибудь отправиться.

Парень решительно слез с подоконника, отряхнул тощий зад и зачастил по ступенькам вниз. Оставалось одно дело.

За футбольным полем и темным зданием школы виднелись покосившиеся сараюшки, штакетники: там были офицерские огороды. Впрочем, мало кто из вояк хотел трудиться сам, и техника мелиорации варьировалась в зависимости от количества звезд на погонах: младший командный состав муштровал домочадцев, старший мог себе позволить взвод солдат.

Выращивали в основном картошку и кое-что из овощей: разнообразить пайковое меню, сильно оскудевшее за последние годы. Впрочем, хватало и заброшенных участков. Играющая в войнушку малышня облюбовала их и, поделив зоны влияния, превратила в настоящие форты: по периметру хлипких штакетников горами наваливался мусор, доски, арматура, коряги и ветки: настоящие баррикады! В сараях устраивали штабы. Туда несли мебель из брошенных квартир, с комфортом обустраивались на продавленных диванах и креслах с драной обивкой.

Те, кто постарше, шугали малышню; приносили в штабики спиртное и приводили подруг. Стаса не интересовало ни то ни другое, да и парням на глаза попадаться не хотелось лишний раз. Пусть они младше, но если навалятся скопом — шансы равны нулю.

В кроссовки быстро набиралась мутная ледяная жижа: дорога — сплошное грязевое месиво. Парень жался к самым заборчикам, выбирая места посуше. Миновал гигантскую цистерну, лежащую на боку. В торце была прорезана дверь, в верхней части — окошки, сделан дымоход: полковник Иванов обустроил свой быт обстоятельно: обшил изнутри цистерну вагонкой, настелил пол, и с тех пор «у Михалыча в бочке» обретался почти весь командный состав части: ушлый начдив был еще и счастливым обладателем самогонного аппарата, коптил рыбу, вялил мясо — вот и теперь из приоткрытой двери слышались приглушенные голоса, тянуло запахом съестного.

И, как назло, в проеме двери показался прапорщик Самойленко, почесывая волосатую грудь под распахнутым кителем. Тут же заметил Стаса: «Эй, Сява!» — услышав ненавистную кличку, парень не обернулся, ускорил шаг.

— Сява! Сколько за минет берешь? В жопу дашь?

Закусив губу, Стас хотел только одного: оказаться подальше от чертовой бочки с ее завсегдатаями, но Самойленко догнал его в два прыжка, сгреб за ворот ветровки и впечатал в чужую калитку:

— Я с тобой говорю! Пидор мелкий! Хули ты меня манаешь?! Ебало воротишь — типа, ни при чем? Да про тебя весь гарнизон знает, кто ты есть! — прапор нависал сверху, морося слюной и обдавая сивушными маслами. Орал, выкатив глаза.

Побледневший Стас глянул исподлобья и, не меняясь в лице, тихо и отчетливо сказал:

— Я заразный.

Волосатый кулак с размаху впечатался в скулу. Перед глазами вспыхнули искры. Тупая дробящая боль ударила в мозг. Отчетливо лязгнули зубы. Стаса откинуло на забор. Не устояв на ногах, сполз в грязь, цепляясь за занозистые штакетины. Прапорщик грязно выругался, сплюнул, обтер потные ладони об штаны и побрел назад.

Парень тяжело поднялся, размазал кулаком кровь по лицу и, шмыгая разбитым носом, отправился дальше, к заброшенному кальцитовому карьеру.

Лужи под ногами поменяли свой цвет: розовые, сиреневые, зеленоватые…

Карьер был местной достопримечательностью: из стен раскопа малышня выковыривала куски всех цветов радуги и с упоением рисовала ими на асфальте. Минерал крошился в руках, и к концу дня ватага художников напоминала племя индейцев на тропе войны: грязные, всклокоченные, с разноцветными полосами на лицах…

Однако, Стас пришел сюда не за кальцитом: в подвале заброшенной конторы горнодобывающего предприятия у него был тайник.

Там и хранилась карта, схема бункера, — Стас ее сам рисовал: все, что удалось обследовать; еще — шахтерский фонарь, пачка презервативов и пара коробков непромокаемых спичек, удочка. Распихав добро по карманам, парень уткнулся в припрятанный здесь же растрепанный томик Брэдбери: нужно было дождаться вечера.

И уже в сумерках, крадучись, обогнул злополучную цистерну и припустил к гарнизону.

Подъезд был темный. Парень наощупь поднялся на четвертый этаж, прислушался. Сверху доносились пьяные вопли и звон стекла: компания отчима расширилась. Вздохнув, Стас постучал сбитыми костяшками в дверь четырнадцатой квартиры.

И замер в нерешительности. Но в глубине прихожей уже слышались шаги, голоса — на пороге возник сосед, уже успевший переодеться в футболку и спортивные штаны. Стас заробел, глянул снизу вверх: Елецкий был на голову выше.

— Здрасте…

— Привет, молодая гвардия! — Сергей улыбнулся ему широко и открыто, посторонился, пропуская в прихожую, — Заходи давай! Ты как раз к ужину.

Стас замешкался: чистые половики на вымытом чуть ли не до стерильности полу, а тут он со своими раскисшими кроссовками в рыжих комьях налипшей грязи. А внутри — и того хуже: насквозь мокрые дырявые носки не первой свежести.

Торопливо сунул ноги в предложенные хозяином тапки, хлопая задниками, пошлепал в ванную. Там носки торопливо стянул, сунул в карман, чтобы не позориться. Принялся мыть руки… И тут краем глаза заметил зеркало. И себя в нем. Болезненно скривился: тот еще контраст. На фоне советской еще, но идеально чистой и белой кафельной плитки чумазая рожа смотрелась просто кощунственно: слипшиеся сероватые волосы отросли косицами, торчали в разные стороны. Старая ссадина над бровью и свежая — на скуле; правый глаз заплыл лиловым фингалом, левый, цвета воды в мутных лужах, глядел недоверчиво. Под носом короста засохшей крови, разбитая губа. Россыпь мелких веснушек проглядывала сквозь грязь.

— Урод! — вынес вердикт себе Стас и принялся с мылом отмывать физиономию, болезненно ойкая то и дело. Напоследок вытерся хозяйским вафельным полотенцем и тут же пожалел: как ни старался — на светлом фоне остались сероватые разводы. Воровато перевесил полотенце на змеевик чистой стороной вверх.

Вздохнул: вспомнилась мать. У них такое же полотенце было. Там еще, на старой хате, в Свердловске. Они вчетвером тогда жили в старом двухэтажном бараке: маленький Стасик, его мама, мамина сестра, тетя Света, и бабушка.

Отца не было, но приходили то и дело разные веселые дядьки: играли на гитаре, шутили и пели, приносили подарки. А потом появился этот. Отчим. С самыми серьезными намерениями и майорской звездой на погонах. Записал ребенка на свою фамилию — Звягинцев — и увез их с мамой в сторону Красноярска — туда, где затерялся в лесах крошечный гарнизон и воинская часть.

А через четыре года матери не стало: не довезли до больницы. Уазик начдива по прозвищу «пылесос» (сквозь дыру в проржавевшем днище в кабину затягивало всю пыль с грунтовки) подпрыгнул на очередном ухабе — и воспалившийся аппендикс лопнул. Похоронили.

И раньше не особо обращавший на пасынка внимание майор крепко запил, вообще перестал замечать Стаса. Их квартира превратилась в настоящий кильдым. А здесь… так непривычно тихо, чисто, пахнет домашней выпечкой…

Стряхнув оцепенение, парень поднялся с бортика ванны, отправился хлебать наваристый борщ и отвечать на вопросы.

За ужином собралась вся семья: Олег Александрович, полковник в отставке, грозно топорщил щетку усов, а в глубине карих глаз — смешинки и морщинки-лучики в уголках; сидел во главе стола — прямой как струна, поджарый. Поглядывал проницательно, больше слушал. Нина Петровна — чуть расплывшаяся, добродушная — все суетилась у плиты; подкладывала гостю куски посытнее. Не выдержала, невесомо провела ладонью по заросшей Стасовой голове, — парень дернулся непроизвольно.

Эти люди одновременно напрягали и располагали к себе: осторожные в словах, корректные и тактичные — отвыкший от домашнего тепла Стас в их окружении чувствовал себя скованно: краснел, потел, пролил нечаянно борщ на скатерть, не знал, куда деть локти; чудилась позорная вонь от ног. Видимо заметив его мучительное смущение, Сергей пришел на выручку: принялся рассказывать про сержанта Бекинга, своего сослуживца, с металлоискателем искавшего клад и перекопавшего в итоге весь огород хитрой бабке Акулихе, — она-то все и подстроила, пустив слух про фамильные сокровища, спрятанные от красноармейцев прадедом-кулаком. Даром что была приезжая, из ссыльных.

Потом поведал про выпь: болтали, будто злой дух выл на болоте, а она… птичка!

Стас оживился и подтвердил: да, мол, своими глазами видел. Когда орет, правда, ссыкотно…

А потом сам вспомнил про вороненка-сироту, которого пацаны из соседнего подъезда подобрали по весне, — он теперь вырос в здоровую скотину и четко выговаривает: «Дай пожрать!» и «Семки есть?»; про вороватого енота; про лесного кота, который у старлея Никитенко на участке вместо собаки: охраняет территорию и никого не пускает за периметр; про походы за женьшенем и кедровыми шишками и страшный лесной пожар — за разговорами не заметил, как прикончил вторую тарелку борща, вымазал дно хлебом.

Потом, осоловевший от тепла и блаженной сытости, долго копался в предложенных ему старых, но вполне сносных вещах, горячо благодарил.

Наконец обернулся к Сергею и деловито осведомился:

— Когда выдвигаться будем?

Елецкий задумался, прикидывая:

— Холодно еще… Да и сыро после дождей. Но с другой стороны, если ждать, пока окончательно просохнет, то можно так и до лета проторчать, а там торфяники займутся, вообще не сунешься. Ты только отцу моему смотри не проболтайся. А то мало ли что…

Стас согласно кивнул, заверяя, что он нем как рыба об лед!

— Вот и ладно. Давай договоримся на пятницу. Соберу на двоих все, что нужно, встретимся на грунтовке в половину четвертого, оттуда и двинем… коллега. — Сосед усмехнулся.

Ночью поднялся ветер, разогнал дождливую хмарь. Пласты серых туч уползли за горизонт, цепляя тяжелым подбрюшьем вершины сопок. На самых высоких еще лежал пятнами снег, но по склонам тут и там разгоралось сиреневое пламя: цвел багульник! Кое-где отдельными всполохами, а порой настоящим лиловым ковром. Темные пятна — заросли кедрача и чернопихтарника. Вечнозеленая хвоя, валуны и скалы, осыпи… На краю земли синел горный хребет.

Стас сидел, прислонившись спиной к нагретому солнцем камню за поворотом грунтовки, где и условились. Форма-афганка поверх пары теплых свитеров, крепкие берцы, рюкзак и неизменная книжка на коленях. Устав читать, подставил солнцу веснушчатый нос, с улыбкой вспомнил соседа.

Признаться честно, он давно уже украдкой наблюдал за этим высоким темноволосым парнем, — не в меру серьезным, высоким, подтянутым, строгим… Тот ходил в гражданском, но выглядел вымуштрованным, будто выпускник военного училища. А глаза добрые. Глаза смотрели мимо Стаса, местной парии, отщепенца.

Елецкие заселились недавно. Интересно, рассказали уже Сергею сослуживцы, что он, Сява из семнадцатой, — «Стас-пидорас»? Уж наверняка. Тут все всё про всех знают. А рассказывая, ещё и приврут для красного словца. Утром пёрднешь в уголке — вечером гарнизон будет гудеть про то, как обосрался прям посреди плаца перед генеральской комиссией.

Звягинцев не сдержался и гыгыкнул, представив, как толстый напыщенный генерал в парадной форме важно вступает в его, Стасово, говно строевым шагом… А солдаты на построении отдают честь.

Даа… велика честь, — ему подружиться с Елецким. И как только прорвало в подъезде, — открыть рот, разговориться, да еще и позвать в поход интересного соседа — чуть ли не единственного, от кого Стас не слышал подначек и не получал тычков. А в итоге вообще подфартило: новые шмотки, вкусный ужин, внимание абсолютно чужих, но участливых и радушных людей…

— Надеюсь, не слишком долго ждешь? — Звягинцев едва не подскочил, настолько неожиданным был голос Сергея: тот приблизился абсолютно бесшумно. Стас спрыгнул с камня, потирая отсиженный зад. Отсалютовал приветственно и сплюнул измочаленный «Орбит» в квелую прошлогоднюю траву.

Елецкий сбросил рюкзак, достал из него скрутку другого, армейского старого образца. На пару минут задумался, прикидывая что-то в уме, а затем быстро разделил нехитрую амуницию на две части.

Во второй рюкзак отправились фильтры для воды, индивидуальная аптечка, нож, компас, консервы, фонарь с батарейками, непромокаемый мешок с термопледом и две бутылки воды. Из-за плеча соседа Стас сосредоточенно рассматривал содержимое, беззвучно шевеля губами.

От себя добавил спиртовые таблетки, армейский сухой паек; коробки спичек и прочие мелочи, боящиеся влаги, упихал по презервативам, каждый туго завязал.

Закончив с укладкой, Сергей еще раз критически окинул взглядом напарника, укоротил лямки.

— Можно выдвигаться, — заключил он.

Стас попрыгал с рюкзаком за плечами. Ничего не гремело. Шутливо отдал честь:

— Есть, сэр!

Потом развернул на камне карту с отметками и рядом — свою схему. Придавил камешками по углам.

— Значит так. Двигаться будем в обход болота, потом по распадку. Там переночуем, перевалим через хребет, где каменные столбы; там местами даже тропинка есть, и можно сориентироваться: видно высоту с дотами, — и двинем туда. Я ж в первый раз через вентиляционную шахту провалился, а вообще есть вход, думаю. Может, даже не один. Ближайший как раз выходит на склон сопки. Эта хуйня подземная пиздец какая здоровая! Там есть туннель, такого размера, что могли бы даже грузовики проехать; несколько этажей вниз, оборудование всякое, провода. Собственно, снаружи не попадешь — все было запечатано и замаскировано — и если б я не ебнулся тогда по случайке — хрен бы открыл!

— Надеюсь, что падать никуда не придется, — покачал головой Сергей. Затем закрепил разгрузку и направился вслед за Стасом.

Парень шел впереди на правах проводника и следопыта. Подмечал одному ему лишь известные ориентиры.

Он повязал старую бандану на голову и думал про себя, что смахивает на Дерсу Узала, который ведет Арсеньева звериными тропами по неизведанной тайге. Тигры, конечно, тут есть вряд ли, а вот встретить медведя, злого после пробуждения от зимней спячки, — это запросто! На этот случай у Стаса за пазухой была припасена дымовая шашка, украденная на одном из складов.

Особенно же радовало отсутствие гнуса, комаров и клещей, для которых было еще рано, — и наличие симпатичного попутчика.

Звягинцев улыбался своим мыслям, порой оборачиваясь назад, чтобы удостовериться: идет.

— А как тебя сюда занесло, не специально же за металлоломом полез? — нарушил тишину Сергей, — Я в этой стороне прежде не бывал, хотя карты видел. Не страшно одному в тайге?

— Да так… - помедлил с ответом Стас, — Мне лес больше нравится, чем вся эта местная кодла. Здесь никто не вяжется, не норовит отпиздить. Раньше отчим не так сильно бухал, да и со мной… не было зашкварно. Ходили вместе за грибами, на рыбалку, на охоту зимой. Ясен пень, я ему был как собаке пятая нога, но он мамку любил. И пытался перед ней… ну… типа, выслужиться. А мне только на руку было: смотрел, учился. Потом уже стал один везде лазить.

Одному лучше.

Парень потупился, свел брови на переносице, делая вид, что сосредоточенно разглядывает дорогу, прощупывает слегой. А затылком прямо-таки ощущал пристальный взгляд Сергея, в итоге даже не выдержал, поскреб пятерней под банданой.

Вспомнилось стремное: поздний зимний вечер, дискотека в тогда еще работавшем клубе.

Цветомузыка, попса из старого сабвуфера: девчонки извиваются кто во что горазд. Парни тоже — обхаживают своих цып. А он, Стас, не может отвести глаз от Дюхи, местного красавца и кумира: буквально пожирает взглядом, завороженный его танцем. Ладная крепкая задница обтянута светлыми джинсами, белая футболка облегает и подчеркивает накачанный торс, играют мускулы на руках: Дюха лапает Светку, но взглядом отвечает ему, Стасу! И видно, как растягиваются в улыбке уголки губ… И, когда оказались вдвоем в туалете, — тихий шепот: «После дискотеки. У кочегарки», — и Стас пришел, примчался как на крыльях!

Из-за кучи угля вышел Дюха, все так же лучезарно улыбаясь. А потом и остальные. Человек шесть. Окружили и били, — смачно, со знанием дела.

И забили бы насмерть, если бы не сторож, ринувшийся на шум с ломом наперевес. Парни разбежались, а Стас лежал в снегу и тихо стонал, чувствуя как распухают разбитые губы, сглатывал кровь.

По гарнизону пополз гаденький слушок, а пацан быстро научился шарахаться от людей. На дискотеки он больше не ходил.

Стас вскинулся, тряхнул головой, разгоняя невеселые мысли.

— Тут, кстати, еще всякая хуйня творится. Я раньше слышал, а потом сам стал искать. Интересно же поглядеть… на нёхов всяких. Ну, типа черного дядюшки, белой женщины… Бэтмен еще есть. Знаешь? В районе Столбов.

Елецкий неопределенно хмыкнул:

— Неужто по синьке кому-то приглючился чувак в колготках и черном плаще?

Стас еле сдержался чтобы не заржать, представив извращенца, который предстает перед охотниками в чуднОм прикиде; подавив смех — возразил:

— Не, его еще местные аборигены видели. Голый совсем, весь коричневый, будто обожженный. Воет и перелетает с одной вершины дерева на другую — как белка-летяга. У него кожистые перепонки вдоль туловища. И вот он растопыривается — и планирует. У кого-то даже собаку унес, съел. Ну и вообще, говорят, он не к добру показывается. Как и черный дядька. А белая женщина и белый дедушка — наоборот. Могут заблудившихся вывести, клад показать. Они типа хранители.

— Не хотел бы я встретиться с таким типом, — пробормотал Сергей. — Знаешь… в тайге действительно всякое бывает. Не всё же изучено, в самом-то деле! Чёрт знает, может это животные такие или альтернативная ветвь развития…

— Ну да, — Стас охотно согласился. — Типа приматов! Про него и говорят, что на обезьяну похож больше, чем на человека. Подумаешь, без шерсти, морщинистый. Тут из аборигенов чувак один служил, тот вообще рассказывал, что его дед видел в тайге голых существ, похожих на людей, но одноногих, — именно, что не инвалидов, а типа так и надо. Просто к низу сужались, как морковки. И эти одноногие взялись за руки, — и скачками водили хоровод вокруг костра. Дед пока из засады наблюдал, — чуть кирпичей не наложил! Боялся шевельнуться!

— Бывает же! — удивленно прицокнул языком Елецкий, покачал головой. — Прямо сирены сухопутные! Знаешь… Я ведь тоже разное слышал… Про световые столбы и про соляных людей. Мне кажется, это как-то с радарными установками связано. Столбы по крайней мере. Там у полигона, который заброшенный, весьма интересное электромагнитное поле. Я проверял. То ли не всё выкопали, то ли не то, что заявлено, испытывали. Радиации нет, но электронные часы и калькуляторы врут, мобильники глючат…

Сергей ненадолго остановился: отрегулировал лямки рюкзака, потом продолжил:

— Для меня самое интересное — раскопать суть, узнать первопричину и природу явления. Ведь при ближайшем рассмотрении чудеса оказываются вполне объяснимы с научной точки зрения. А даже если и нет — значит, предметная область не до конца изучена… — он усмехнулся. — Если честно, меня еще с детства во всякие авантюры тянуло, как и тебя. Когда-то всерьез собирался геологией заниматься, но не срослось. Впрочем, желание исследовать никуда не делось.

Стас почесал переносицу:

— Я бы геологом тоже хотел стать. Говорят, там сейчас конкурс маленький. А лес я прям чувствую! И выживать умею. Буду ходить по горам, искать всякие там ископаемые. Мож даже нефть… или золото, — улыбнулся мечтательно. — А армия — это чтоб зацепиться. На права там сдам, все такое. А то куда мне ща без денег и связей. Даже если в фазанку — все равно ж в итоге загребут служить. Слушай, а что за соляные люди такие? Тоже нёхи?

— Ну, вроде как была добыча соли, образовался карьер. Показания расходятся, как я понял, каждый врет на свой лад. Какая тут соль? В общем, якобы заблудились в тайге охотники, вышли к карьеру, а там техника стоит, домишко какой-то — и всё нетронутое, будто только вчера люди по своим делам отлучились. Только заметили одну странность: оборудование устаревшее. Всё годов так семидесятых. Ну, стали смотреть: чего да как… и, вроде бы, все хорошо. Решили попробовать «Урал» завести — а не выходит! И только тут заметили, что все в каком-то мелком кристаллическом налёте, ну и руки у них тоже, и одежда. Стало им страшно, пошли к озеру отмываться, но чем усерднее пытались соскрести с себя соль, тем больше ее становилось. А потом увидели фигуры на берегу… застывшие в разных позах, но было уже поздно. Превратились в соляных людей, да так и остались стоять истуканами. Я, кстати, спросил, кто же тогда рассказал, если все погибли. Ну, якобы другие охотники, которым бабка-знахарка запретила соваться туда. Словом, думаю, что бред. Но история занимательная. С чем связана только, не знаю… Мне кажется, там могло быть захоронение. Какое-то химическое оружие или вроде того. Это бы объяснило отравление и галлюцинации, например. Впрочем, думаю, что мы в лаборатории тогда рано или поздно увидели бы превышение показателей по грунтовым водам, но их нет.

От природы любопытный и отзывчивый, Стас просто рот открыл на такую крутую историю. Шагал рядом с Сергеем, стараясь попадать в ногу, преданно заглядывал в глаза.

— А прикольно. Ну. Это… как сказать… Что нет четкой грани между байками про всяких там бабаев лесных — и тем, что спрятано, но людьми. Ну, слухи ходят, народ видит разное-непонятное. А отчего оно? От пришельцев, от военных, от природы или от шаманских духов — фиг разберет. И на такое вряд ли где учат… Вон, кстати, смотри! — он мотнул головой в сторону: над обрывом кренилась высохшая сосна, невероятно кривая, извилистая. Мертвые сучья скручивались в жгуты будто змеи, причудливо изгибались, и на каждом было понавязано огромное количество тряпочек, бечевок, шнурков. — Типа, святыня. У местных тунгусов. Говорят, тут живет дух-проводник и надо ему жертву оставлять, а то пути не будет. А внизу, старый полигон, так там тоже… хрен знает что зарыто. Все рядом. И старое, и новое. И все непонятное.

Стас подошел к дереву, пошарил по карманам. Вытащил и повязал на ветку замызганный обрывок бинта; обернулся к Сергею:

— Ты тоже что-нибудь оставь!

Елецкий молча кивнул и высыпал в развилку корней горсть мелочи. И лишь когда удалились от шаманской святыни на почтительное расстояние, задумчиво протянул:

— Хммм… Очень странные вещи люди выбирают в качестве объектов поклонения. Мне кажется, такие места наделяют силой не духи, а люди, которые в них верят. Но не будем искушать судьбу, как говорится…

И вдруг осекся на полуслове, издав странный булькающий звук, будто подавился. И шаги за спиной смолкли. Стас резко обернулся и замер сам: перед лицом Сергея завис с тихим гудением синевато-белый шар, едва заметно покачиваясь из стороны в сторону, будто примеривался для броска. Или… изучал? — шар казался живым. Стас смотрел на него как загипнотизированный — и боялся выдохнуть. Рядом возникли еще две сферы, поменьше, но с более ярким свечением. Будто спутники планеты, они двигались вокруг, каждый по своей орбите-траектории. Напоминали… любопытных детенышей.

Над полигоном в ясном небе развернулось радужное полотнище — переливаясь складками, лились всполохи розового, зеленого, гипнотизируя плавной сменой цветов. Шары выстроились в цепочку и двинулись по направлению к сосне — гуськом. И… будто втянулись в трещину на мертвой коре.

Стас с шумом выдохнул, кинулся к Сергею:

— Ты как? Ты норм? Они прямо над тобой висели! Шаровые молнии! Приколись! Бляаадь! Помянули лихо, что называется, — парня ощутимо потряхивало, причем именно от страха за товарища.

— Ну это…. — выдавил наконец посеревший и как-то даже спавший с лица Елецкий. — Охренеть. Чего это оно? — взгляд стал чуть более осмысленным; от пережитого потрясения и всплеска адреналина глаза Сергея лихорадочно блестели, пальцы мелко дрожали.

Стас только пожал плечами и руками развел: не знаю, мол. Парень подспудно чувствовал, что пережитая опасность сплотила их, сблизила. А потому ободряюще хлопнул напарника по плечу: мол, не дрейфь! — и тут же, будто опомнившись, поспешно убрал руку, нервно улыбнулся:

— Обошлось! Пропустили, нас, значит… А что ты на это скажешь? — ткнул пальцем в сторону полигона. Сияние в небе поугасло, сжалось в размерах, но видно было отчетливо и исчезать не собиралось.

— Дефракция? Дисперсия? Дискуссия? — Стас мучительно морщил лоб, пытаясь вспомнить школьную программу по физике.

— Угу. Еще скажи «дискинезия желчевыводящих путей», — фыркнул Елецкий.

Воздух ярко и сильно пах озоном, как после сильной грозы.

Сергей обернулся, вглядываясь в зеленовато-жёлтое свечение.

— Сюда бы спектрометр… — Пожал плечами. — Мне сложно сказать, что это такое. Больше всего похоже на разряды статического электричества…

— Ну его нах… пойдем лучше отсюда!