— Жги, добрый человек! Жги! Не церемонься! Христом Богом заклинаю! Нет больше сил терпеть эти муки!

Мои неуклюжие попытки пережечь узы с помощью тлеющей ветки в первую очередь привели к тому, что пленник очнулся. А поскольку кляп изо рта я ему вынул, то комментарии посыпались тут же. Сперва в адрес треклятых басурман, чтоб им ни дна, ни покрышки ни на том, ни на этом свете, а потом и по поводу моей криворукости. Все это перемежалось обильной руганью, но… если можно так выразиться, весьма корректной. С поименным упоминанием всех десяти казней египетских, грома небесного, кары Господней, собачьей шкуры и отходов жизнедеятельности свиней, но ни разу не потревожив анатомии и памяти родителей.

На адресованные лично мне эпитеты я не реагировал — понимал, человек на грани. Да и трубка во рту мешала. Возможно, глупость, но расстаться с единственной вещью из прежней жизни оказалось выше моих сил. Вот и стискивал мундштук зубами, пока руки делом заняты.

Сыромятные ремешки поддавались с трудом, но все же уступили огню. Вернее, ослабели достаточно, чтобы пленник смог их разорвать. И как только бечева с хлестким звуком лопнула, пленник, как из катапульты запущенный, метнулся к реке. В три гигантских прыжка преодолел добрых пять метров и прямо с берега бухнулся в воду. А там, где он погрузился с головой, она аж потемнела от мурашей. Словно из лотка высыпали… Будет у рыб праздник.

Кстати о рыбах. Незнакомец, похоже, тоже имел жабры. Сквозь прозрачную толщу я отлично видел, как он уселся на дно и прямо там принялся стягивать одежду. А по мере того, как он обнажался, на поверхность всплывали целые горсти насекомых. При этом, незнакомец вел себя столь непринужденно, что мне стало интересно — как долго он сможет обходиться без воздуха? К сожалению, ответа не получил: одежды на недавнем пленнике было негусто — шаровары да рубаха, так что управился быстро. И только после этого высунул чубатую голову на поверхность.

— Ух, как хорошо, спаси Христос! Так бы и нежился… аж до вечера… — но вопреки собственным словам, тут же двинулся к берегу. А когда вылез, первым делом поклонился.

— Челом тебе, добрый человек. Воистину глаголю, спас от мук немилосердных! Ну, ничего, аспиды голомозые, позволит Господь, поквитаемся еще… — погрозил кулаком с зажатыми в нем штанами в противоположную сторону. Потом, снова повернулся ко мне.

— Спасибо еще раз… — теперь он не просто изобразил, а отвесил полноценный земной поклон. Аж чубом травы коснулся… — Товарищ войска Низового Запорожского Василий Полупуд вовек тебя помнить будет и, как только доберемся до православных мест, немедля полупудовую свечу за твое здоровье в церкви поставлю. Не сойти мне с этого места, если брешу. Только имя свое назови. Чтоб знать на кого Богу указывать… Он, знамо дело, и сам ведает, но дьяк спросит.

Я тоже поклонился, как умел, а вот ответить не успел. Засмотрелся. Ничего подобного ни в одном спортзале или рекламе здорового образа жизни видеть не доводилось. Все мои современники культуристы и атлеты удавились бы от зависти. Рослый, не ниже меня, Василий казался свитым из рельефных мышц, жил и сухожилий, которые толстыми жгутами шевелились и перекатывались под загорелой до темно-коричневого оттенка кожей. Не человек, а пособие по изучению мускулатуры. Лицо, будто топором из мореного дуба высечено. Вислые усы чуть тронуты сединой. Правый заметно короче.

— А ты, как я погляжу, справный казак. Гол, как Иов, а трубку из рук не выпускаешь. Молодец. Люблю таких.

Полупуд рассмеялся и принялся неистово почесывать грудь, негромко постанывая то ли от боли, то ли от удовольствия.

Наверное, надо было что-то сказать в ответ, но честно говоря, я немного растерялся. Слово не воробей — брякнешь чего-нибудь не в такт, после замучаешься оправдываться. А если ты даже не в теме какой год на дворе — ляпнуть глупость не мудрено.

— Эй, добрый молодец, чего молчишь, как воды в рот набрал? — удивился казак. — Немой, что ли? Али глухой?..

«Гм, а ведь неплохая мысль… Спасибо за подсказку, казак Василий. На первых порах это позволит не отвечать на вопросы и, соответственно, не попасть впросак. А там поглядим, что по чем на Привозе…»

И я кивнул. Для наглядности изобразив невнятное движение пальцами возле губ и промычав что-то невнятное.

— Вона как… Бывает… — запорожец отнесся к моей ущербности весьма философски. — Ну, да ничего. Казак не баба, ему много говорить нет нужды. Руки-ноги целы, голова на месте — вот и славно. А сигнал товарищам, если понадобится, и свистом подать можно. Или каким другим знаком…

Зачем же другим? Желая продемонстрировать умение свистеть, я сунул пальцы в рот и надул щеки. Вот только Василию такое рвение совершенно не понравилось. Казак оказался рядом со мною едва ли не быстрее, чем прыгал в реку.

— Я те свистну! — ударил по руке, так что мои пальцы выскользнули изо рта, и прорычал прямо в ухо. — Я те так свистну, что уши отвалятся. Белены объелся?

Столь резкий переход от добродушия до свирепости, огорошил меня настолько, что я глупо усмехнулся в ответ. Мол, чего ты? Это ж понарошку… в шутку.

— Еще и блаженный… — сделал собственный вывод Полупуд.

Казак покивал задумчиво, одновременно с ожесточением почесываясь в разных местах.

— То-то я гляжу, ты какой-то странный. Чистый, ухоженный, руки нежные. Сперва подумал, что евнух, потом вижу — нет, все хозяйство на месте. Может, из белого духовенства?.. Хотя, нет — молод для ангельских чинов, и трубка, опять же, монашеской братии не подруга… Гм? А ну-ка, перекрестись!

«Это пожалуйста. Хоть сто порций»

В церкви я за свои двадцать два года раз десять бывал, не больше, но стараниями бабушки Галины Михайловны и ее сестры Ольги креститься умею. Даже нескольким молитвам обучен. Так что крестным знамением осенил себя как положено по православному обычаю — справа налево, не замешкавшись ни на секунду.

— Добро… — прогудел Полупуд. — Всяко приятнее, когда спасением жизни своему, а не чужаку обязан.

Казак вывернул наизнанку штаны, внимательно осмотрел каждый шов и только после этого, натянул шаровары на себя. Проделал то же с рубахой, но надевать не стал — протянул мне.

— Держи, парень. Господу все равно, а промежду людей принято срам прикрывать. Да и замерз ты, я вижу, изрядно. Вона, как скукожился весь.

Как мокрая рубаха может согреть, я не понял, но от одежды отказываться не стал. А как только просунул голову в воротник, Василий приступил ближе и, не глядя на меня, тихонько прошептал:

— Рот открой…

Я и разинул варежку. От удивления.

— Язык цел… Голову наклони…

Мог бы и не просить. Поскольку его ладонь уже легла на мой затылок, и шея сама согнулась под непреодолимой тяжестью. Потом пальцы казака неожиданно бережно прикоснулись к шраму на макушке. На прошлой неделе с отцом калитку на даче чинили. Вернее, отец чинил, а я ассистировал. Подай-принеси-убери. Да и то ухитрился поскользнуться и въехать головой аккурат в завесу. Крови было… Рана хоть и небольшая, но достаточно глубокая, чтобы след остался. Вот его-то Васили сейчас и нащупал.

— Угу… Слышишь хорошо. Рубец свежий имеется. Хоть и вскользь прилетело, но видимо зашибло крепко. Стало быть, не врожденная немота, а от удара… — сделал вывод самозваный лекарь. — Это радует, парень. Проси у Господа милости, и если будет на то воля Его — заговоришь. Доводилось, знаешь, повидать, как бывалые казаки, не чета тебе закаленные воины, немыми с кровавой сечи выбирались, а потом — кто через час… кто через пару лет — но дар речи обретали. А я, уж будь покоен, к твоей молитве и свою просьбу присоединю. Со всей искренностью.

«И за это, казак Василий, отдельное тебе спасибо. Не за молитву, а что еще один совет дал. Значит, если я на днях или чуть попозже заговорить надумаю, тебя это не удивит».

— Жаль только, имени твоего так не узнал. Придется прозвище придумать… — и Полупуд уставился на меня с задумчивым прищуром во взгляде.

С этим поворотом сюжета я согласиться не захотел. Казацкие прозвища иной раз такие заковыристые бывали, что при детях и женщинах лучше не произносить. Поэтому, поднял руку, привлекая внимание запорожца, потом присел и стал выводить мундштуком на песке большие литеры. Неторопливо, как ребенок. Все же средневековье на дворе.

— Так ты грамоте обучен, что ли? Это добре… — обрадовался запорожец. — Сам я, правда, только некоторые литеры знаю, но поглядеть можно…

Он встал у меня за спиной и стал читать вслух.

— Покой… Ять… Твердо… Рцы… Петр, что ли?

Я кивнул. Дважды.

— Ну, со знакомством, Петро… — казак Василий без обиняков сграбастал меня в объятия и стиснул так, что чуть ребра не хрустнули.

Я с семи лет по разным секциям ходил. Футбол, плаванье, водное поло, самбо… На первом курсе, когда еще успевал совмещать учебу с тренировками, кандидата по боксу сделал. Потом студенческая жизнь завертела и не до спорта стало, но до последнего времени не реже чем раз в неделю в «качалку» заглядываю. А дома, под настроение, полторапудовую гирю тягаю… Да и зарядкой не брезгую. В общем, слабаком себя не считаю, и все же — ощущение было, словно под пресс попал. Неимоверная силища у человека…

Нет, что не говори, а повезло с товарищем. Еще и считающим себя обязанным мне жизнью. Так что теперь я здесь точно не пропаду. Где бы это самое «здесь» не находилось.

* * *

— Славное мы с тобой войско, Петрусь… — скептически оглядев нас, хмыкнул Полупуд. — Шаровары и те одни на двоих.

Вместо ответа я только руками развел.

— Ну, ничего. Обновка дело поправимое… — продолжил размышлять вслух запорожец, зачем-то оглядываясь по сторонам. Неужто считал, что одежда тут вот так, запросто валяется. Объедки у костров — да, имелись. Но теперь, когда я больше не один, наклониться и поднять огрызок лепешки с земли, утоптанной сапогами, перемешанной с золой и пеплом, — стало зазорно. Вот уж действительно: человек на многое способен, когда его никто не видит, и совсем иное — на миру.

— Вчера одного из невольников гадюка укусила… Летом, особенно перед грозой, они злющие, — заметив мое недоумение, поделился соображениями казак Василий, заодно объясняя вчерашнее происшествие.

— Яд я высосал. Но, когда попросил татарина огня — ранки прижечь, этот сучий потрох, взял и зарубил Грицька. Просто так… Забавы ради. И ведь видел, как я с укусом возился и кровь отравленную сплевывал… Чтоб его, кобыльего сына, вместе со свиной требухой в могилу закопали!..

Казак зло сплюнул и перекрестил рот.

— Не сдержался я и отблагодарил. Как смог. Жаль, что только левой рукой дотянулся. Зато, приложил от души. — Полупуд продемонстрировал увесистый кулак. — Голомозый лишь сапогами мелькнул…

Я кивнул. Да, такой «кувалдой» можно запросто быков на бойне глушить.

— А потом на меня остальные набросили. Хрястнули чем-то по затылку… тоже, не жалея. Так что и не помню больше ничего. Вроде, еще били, но это уже как во сне. Очнулся, когда ты меня угольком прижигать стал… — Полупуд непроизвольно покосился на разворошенный муравейник и заметно вздрогнул. — Тьфу, напасть анахтемская... Храни тебя Господь и Пречистая Дева Мария, Петро... Не дал пропасть ни за понюх табака.

Помолчал немного и продолжил спокойнее.

— Так вот, думаю, басурмане не стали утруждать себя похоронами Грицька. В лучшем случае — бурьянами притрусили.

Я сразу и не взял в толк, к чему запорожец клонит, а когда сообразил — недоверчиво уставился на него. Василий понял вопрос и без слов.

— Согласен, не в христианском обычае покойников раздевать. Но ты, Петро, сам посуди… Во-первых, — мы похороним бедолагу. Что само по себе дело благое и нам зачтется. Во-вторых, — душе, когда она пред ликом Господним предстанет, все едино — наг усопший в могиле или в ризах почивает. А в-третьих, — нам с тобой еще ясырь от басурман отбивать предстоит. А это, брат, такое дело, что его лучше в штанах делать. Потому как много ползать придется. При этом, желательно не отсвечивать… белым телом.

Полупуд коротко хохотнул и ткнул меня кулаком под ребра. Весьма чувствительно.

— Уразумел, отрок?

Положим, преимущества одетого перед нагим мог и не разжевывать — и так все понятно. Но натягивать на себя шаровары покойника. Учитывая, что в эти времена ни о каких трусах или кальсонах еще и слыхом не слыхивали… М-да. А с другой стороны, не слишком ли привередливым я стал? Как для того, кто совсем недавно готов был поднятыми с земли объедками питаться… Секонд-хенд ему, видите ли, не угодил.

Тем более что, если с умом к делу подойти, то ничего страшного. Муравейник имеется. Пропади он пропадом… Накрыть его на часок одеждой — лучшей дезинфекции и не придумать… После, простирнуть с песочком и можно носить, как собственную.

— О! — казак Василий указал рукой на горбок свежей земли. — Кажись, напраслину я на басурман возвел. Не поленились по-людски похоронить… Нет, это понятно, что яму невольники вырыли, но все же — не бросили, как падаль. Ладно… За это и я, когда придет время, тоже их уважу. До заката закопаю.

Полупуд подошел к могиле, потом взглянул на мои руки — на свои, и неодобрительно помотал головой.

— Не, Петро. Тут с тебя толку не будет. Сам управлюсь. А ты поброди вокруг, осмотрись. Может, еще что нужное найдешь. Ну и помолись… — Потом опустился на колени и широко перекрестился. — Прости нас грешных, Господи. Сам зришь… Не корысти ради, а токмо по нужде великой… — и принялся отгребать землю.

Сложенные лодочкой мозолистые ладони Полупуда раскапывали рыхлый грунт не хуже совковой лопаты, так что я послушался и не стал соваться с предложением помощи. Действительно, только мешать буду. Лучше и в самом деле молитву вспомнить. Благодарственную… Поскольку, судьба хоть и сыграла со мной злую шутку, выбросив за борт привычной жизни, о спасательном круге не забыла. В виде казака-запорожца.

Заодно и о других потребностях позабочусь. За всей этой беготней совсем о личной гигиене позабыл, — а организм требует. Привык, знаете ли, к расписанию. Еще с первого класса приучен. В семь тридцать — вынь да полож ему водные процедуры. А так же, все то, что им предшествует. И никакого, между прочим, разногласия. Как сказал писатель, в чистом теле и о возвышенном думать сподручнее.

Высмотрел я в ивняке местечко поуютнее и потрусил в ту сторону… Хорошо, под ноги смотрел. И двадцати шагов отбежать не успел, как буквально наткнулся на труп… Вернее, я сперва подумал, что это какие-то лохмотья, выброшенные за полной ненадобностью, такой у них был неказистый вид. Но, когда пригляделся, то вздрогнул от отвращения. У моих ног лежала не кучка тряпья, а обезглавленное тело.

В смятении я совершенно позабыл что притворяюсь немым и едва не окликнул Василия. К счастью, он отозвался первым.

— Ты глянь, Петро, чего я откопал! Это же басурманин! Тринадцать пресвятых апостолов! То-то я не мог понять: с чего голомозые на меня так обозлились, что на деньги наплевали и казнить решили. А оказывается, я того охранника прибил… Ну и поделом, собаке.

Пока казак все это проговаривал, я немного успокоился и, согласно роли немого, замахал руками и замычал, привлекая внимание.

— Чего тебе?

Я повторил мычание громче, жестами подзывая Василия и указывая на труп.

— Сейчас, погодь. Не горит же?

Я кивнул. Покойнику действительно «не горело». Что бы в мире не происходило — его это уже совершенно не беспокоило.

— И что ты на это скажешь, Петро? Ах, ну да… Тогда послушай, я скажу… Если уж не везет, то и конь в конюшне ослом обернется. Ни тебе халата, ни сапог… Обобрали друзья покойника до нитки, только саван посмертный… Впрочем, если кусок отрезать, то на один запах хватит. Все лучше, чем нагишом… Сейчас, вытащу голомозого — посмотрим. Чего застыл как пень? Иди сюда… Или, и вправду важное что нашел?.. Гм, а где же тогда тело хлопца?

Я развел руками. Мол, и да, и нет… Но, потом, все же кивнул.

— Ладно, иду…

Запорожец одним ловким движением выпрыгнул из могилы и подошел ко мне. Взглянул на обезглавленное тело, вздохнул и перекрестился.

— Прими душу, Пречистая Дева, безвинно усопшего раба Божьего… Грицька. Насильственной смертью помер отрок — стало быть, мученик. Вишь, как оно выходит, Петро. Перехвалил я нехристей. Думал, что-то человеческое в них еще осталось, а они — как падаль бросили. Зверью на поживу… Берись за ноги, к могиле понесем. А голова-то где? — только сейчас обратил внимание на отсутствие части тела Полупуд.

Я пожал плечами. Посмотрел уже вокруг, сколько рост и трава позволяла. Может, татары, голову в кусты забросили, насмехаясь над покойным? А то и вовсе — в реку спихнули…

— Потом поищем, берись…

Полупуд нагнулся и взял покойника за плечи, я — глотая комок, подступивший к горлу, заставил себя потянутся к ногам трупа, но в этот момент запорожец насторожился, пригнул голову, словно прислушивался и приложил палец к губам:

— Тсс!

Видимо, по привычке. Я же, типа, немой. Понятное дело, что помолчу.

— Кажись, кто-то скачет… С той стороны.

Василий указал на противоположный берег.

— Думаю, Сафар-ага решил послать кого-то, проверить как я поживаю. Или добить… Ну, что ж, встретим дорогого гостя, как полагается по казацкому обычаю. — Запорожец почесал затылок, что-то прикидывая, а потом продолжил. — Значит так, Петро. Я встану у дерева, а ты спрячься в могилу. И не высовывайся. Справлюсь…

«Куда?! — я чуть снова не проговорился и едва успел проглотить уже срывающиеся с языка слова. Зато, замычал качественно, помогая себе бурными жестами, что должно было означать: — Я не хочу лезть в могилу! Зачем? Лучше в кустах пережду»

— Боишься мертвецов, что ли? — вздел брови Полупуд. — Ну, это ты зря. По нонешним временам, покойники самый смирный народ. Полночью, в полнолуние, положим, я и сам не стал бы рисковать, но среди белого дня… чего опасаться? Беда не в земле лежит, а на коне скачет.

Все равно, не убедил. День или ночь — пофиг. В могилу не полезу. Я упрямо помотал головой и на всякий случай попятился.

— Ладно, ладно… — уступил казак. Видимо, не было времени на дебаты. — У каждого свои причуды. Схоронись в кустах… Да поживее. Слышишь: басурманин коня не жалеет. Вот-вот у переправы покажется… Стой!

Полупуд вопреки своему же приказу сохранять тишину рявкнул так, что я аж присел.

— Совсем заморочил голову… Сорочку снимай! Меня ж одетым привязали…

«Черт! Хорошо что Василий вспомнил. Иначе, всей засаде гаплык… Вряд ли татарин решил бы, что рубаху муравьи сожрали. А заподозрив неладное, вполне мог изрешетить казака стрелами, даже не приближаясь».

* * *

Немым я прикидываюсь понарошку, а вот глухой, похоже, без притворства. Потому что топот копыт услыхал почти одновременно с тем, как скачущий неторопливой рысью всадник показался на противоположном берегу. К этому времени я успел не только в кустах залечь и затаиться, но и до тридцати досчитать… Интересно, на каком же тогда расстоянии казак Василий его услышал? Получается, километра за три, не меньше.

Татарин пустил коня вброд, а сам, привстал в стременах и внимательно огляделся по сторонам. То место, где я прятался, настолько ему не понравилось, что воин попридержал коня и остановился, не выезжая на берег. Нет, заметить меня он не мог. Спрятался я хорошо. Но, одного не учел — рой мошкары… Голый человек для них, как пиршественный стол, так что на запах пота слетелась комашня со всей округи. Хорошо, хоть не лошадиные оводы... И не заметить вьющуюся надо мной тучу мог только слепой…

Но тут татарин, видимо, очень кстати вспомнил, что примерно в это же место вчера отволокли труп зарубленного невольника, и успокоился. Даже ухмыльнулся… Нас разделяло не больше двадцати шагов, так что мне хорошо было видно, как зашевелились на темном и круглом, как подгорелый блин лице ордынца, тонкие тараканьи усы. Теперь татарина интересовал только Полупуд.

Казак, кстати, весьма правдоподобно изображал потерю сознания. Висел на вербе, безвольно согнув колени… и даже не дышал, кажется… Если б не знал правды — я бы поверил.

— Исэнмесэз, касак?! — прокричал тем временем ордынец. Или как-то так. Ни татарского, ни турецкого языка я не знаю. Но смысл фразы в переводе не нуждался. Достаточно вопросительной интонации. Мол, как поживаешь, не подох еще?

Не дожидаясь ответа, татарин остановил коня напротив «великомученика» и еще что-то произнес, только теперь сидел спиной ко мне, и я ничего внятно не расслышал. Впрочем, и так бы не понял… Запорожец в ответ и на этот раз промолчал. Тогда ордынец спешился и двинулся к нему. К сожалению, конь ордынца полностью заслонил картинку, так что я мог лишь догадываться, что происходило дальше.

Впрочем, особого воображения для этого не понадобилось.

Как только басурманин подошел достаточно близко, чтобы до него можно было дотянуться, запорожец ожил и взмахнул руками. Раздался мерзкий хряск, как при падении арбуза на бетон. После чего, татарин рухнул на землю, засучил ногами, а потом замер и больше не шевелился. Его конь, почуяв кровь, тревожно всхрапнул и отбежал шагов на двадцать. Там остановился, повернул голову и коротко заржал.

— Все, Петро, можешь не прятаться. Выходи, пока мухи не заели… — позвал меня Василий, вытирая ладони о штаны. — Холера… не рассчитал маленько. Но, так тоже неплохо получилось. И не пикнул, голомозый… — запорожец опять дернулся и отчаянно зачесался. — А чтоб вам сквозь землю провалиться! Совсем озверели, аспидское семья!

Полупуд развернулся и уже второй раз опрометью бросился к реке, на бегу стаскивая через голову рубаху. Запнулся сослепу о корягу и бревном плюхнулся в воду.

Ну, да… Муравьиную кучу мы хоть и разбросали, но основание муравейника по-прежнему оставалось между корней вербы. И Василию, чтоб ордынец не заподозрил неладного, пришлось снова залезть в него с ногами. Что вконец обозлило мурашей, только-только начавших отстраивать порушенный дом.

— Вот же странна штуковина жизнь наша, Петро… — разглагольствовал сидя в по шею в воде запорожец. — То так повернет, то эдак вывернет. Полчаса всего и миновало, как мы одни шаровары на двоих делили, а теперь у нас всего вдоволь. Даже сапоги имеются. И конь! Чудны твои дела, Господи. Нипочем нам, смертным, не уразуметь, когда благословишь, а когда накажешь.

Выслушивая снизошедшую на запорожца мудрость, я направился к лошади, смирно ждущей в сторонке и только время от времени, косящейся в нашу сторону. В отличие от хозяина, она была живая, — и ее вид не вызывал у меня рвотных позывов.

Вот уж никогда не думал, что буду так бурно реагировать на покойников. В телевизоре они совершенно другие… И сценки с молодыми следователями, которых тошнит при виде трупа, мне тоже казались смешными. До сегодняшнего дня. Оказывается, у смерти лицо не столько страшное, как омерзительное и вонючее…

— Эй-эй! Ты куда?.. К коню не суйся! — вскричал Василий встревожено. — Татарские бахматы* (*порода лошадей) чужих на дух не переносят. Не убежит, не волнуйся. Он от хозяина далеко не отойдет. Потом поймаем, когда басурманами переоденемся. Лучше тащи голомозого сюда. Все равно одежду простирнуть придется... И лучше не ждать, пока кровь запечется.

Стараясь не глядеть на сплющенную голову мертвеца, будто попавшую в тиски, я ухватил татарина за сапог и поволок к реке. Но, видимо, полностью отвращения скрыть не смог.

— Эка, тебя перекосило. Аж позеленел весь… — хмыкнул Полупуд. — Нет привычки к покойникам, стало быть… Да брось ты его, Петро… Не мучайся… чай, не сбежит. Иди сюда…

А когда я приблизился, казак без лишних разговоров ухватил меня за руку и перебросил через голову в реку. Придержал чуток под водой, невзирая на все попытки освободиться, и только как я успокоился и перестал молотить руками и ногами — отпустил.

— Ммм… (Ты чего?!) — фыркая и отплевываясь, возмутился я.

— Полегчало?.. — добродушно уточнил запорожец. — Ну и добре. Точно монастырское воспитание, чтоб мне падучей заразиться… Небось, в самой Лавре с малолетства жил? Угадал? — и не дожидаясь ответа, продолжил:

— Ну да, поговоришь с тобой. Чего глазами хлопаешь? Надо огонь разжечь. В бесагах* (*тат., — переметные сумы) у татарина наверняка найдется чем добрым молодцам подхарчиться. Да и просушиться не помешает. Еще и полдень не наступил, а мы уже второй раз отмокаем... Уголек в твоей трубке я испортил, уж извини. Но ведь сама трубка не утонула?.. Так что давай, не кисни — метнись за жаром.

Я хоть и не говорил Василию о своем костре, но догадаться не сложно. Чем-то же я пережег ремни.

Легко сказать: «метнись». Не в смысле расстояния, а сколько времени прошло… Костер почти полностью прогорел. Только-только жар теплился. Пока снова сена надергал… угли вздул. Пока снова разжег. Правда, в этот раз ждать углей не стал, — ухватил пару веток потолще и размахивая ими, как олимпиец факелом (пущей схожести с древнем эллином мне придавало отсутствие наряда), побежал обратно к переправе.

Вроде и не слишком долго возился, а к моему возвращению одежда с убитого ордынца, уже выстиранная, сушилась развешанная на нижних ветвях ближайших верб. Трупы обоих людоловов тоже куда-то исчезли, а Василий что-то тихонечко насвистывая, уже расседлывал бахмата.

— Тебя только за смертью хорошо посылать, — проворчал запорожец, кивая на заготовленный хворост. — Долго кончины ждать придется… Разжигай уже… К сожалению, с едой не густо. Всего пара лепешек и кусок конины. Зато, нашел мешочек с турецкими зернами. Басурмане из него отвар делают — кофем называется. Не доводилось пробовать? Истинно адово зелье. Горькое, зараза, как полынь. Черное — как смола. Но сон отгоняет напрочь. А нам с тобой сегодня поспать не придется. Так что, весьма кстати.

Запорожец говорил стоя за конем и при этом время от времени наклонялся. Соответственно чубатая голова его то возникала над холкой, то снова исчезала, вызывая в памяти что-то полузабытое.

Сунув горящие ветки под кучу хвороста, я уставился на обихаживающего лошадь казака, пытаясь вспомнить, что же именно напоминает мне эта картина. Смутно знакомое и, как бы, в тему.

— Ты, Петро, не волнуйся…

Василий наконец-то показался весь. Уже подпоясанный саблей, с бесагами через плечо и седлом, зажатым подмышкой. Именно эта, последняя деталь и дополнила, вертевшуюся в голове, картинку недостающим пазлом.

«Ай, да я! Ай, да молодец! Похоже, начинаю привыкать… коль умные мысли в голову полезли. Если и дальше так пойдет, придется ускоренными темпами возвращать умение разговаривать».

— Вижу, что ратному делу ты не обучен, так что в бой не пущу… — продолжал тем временем Полупуд. — Не обессудь — будешь на подхвате… Я сам в лагерь проберусь, не впервой… Главная закавыка, чем бы таким внимание голомозых отвлечь, чтоб не сразу хватились. О, придумал! Свистнешь издалека... И пока басурмане будут тебя высматривать, я остальное сделаю.

«Не обучен, говоришь? Это как поглядеть… Да, лично повоевать не довелось, но ты не представляешь в скольких сражениях я принимал участие, как читатель и зритель. Так что не торопись с выводами, казак Василий. Сейчас я тебя немножко удивлю… и свистеть не понадобится»

Уже отработанными жестами я привлек внимание запорожца, а дальше более-менее сносной пантомимой и рисунками, стал излагать задумку, предназначенную для изумления ордынцев. Без малейшего зазрения совести позаимствованную у Майн Рида…

Запорожец какое-то время недоверчиво вглядывался в мои объяснения, а когда понял, восхищенно хлопнул себя по бедрам, а потом аж в присядку пустился от избытка чувств. Я вообще заметил, что Василий легко впадал в крайности и не стеснялся чувств. Не сдерживал эмоций… Если смеялся, то реально ржал, хватаясь за живот, а если огорчался — то едва не плакал.

— Вот умора! — хохотал казак. — До чего ж ловко придумал, песий сын… Побей меня вражья сила, Петро, если твоя затея не понравится басурманам! Чтоб меня черти в аду с вил не снимали, ежели татарва не наложит в шаровары со страху! Они ж суеверные до икоты! И от такого «здрасьте», мне еще побегать за ними по степи придется! Хорошо, что не успел трупы в реку сбросить… На, держи лепешку — подкрепись чуток. Видел, видел, как ты глазами по объедкам у костра шарил. Чего покраснел? Дело житейское… Кто сам голодал, тот другого не попрекнет… А я тем временем все подготовлю… Вот умора… Будет что братчикам поведать, когда на Запорожье вернемся… Обхохочутся…

Я стянул с ветки штаны, после стирки они казались более-менее чистыми и наконец-то оделся. Хватит нудизмом заниматься. Не беда, что мокрые… Зато целые. На мне быстрее высохнут. Солнце уже высоко… Лишь бы налезли.

Это я так шучу. Проблемами экономии ткани и подгонкой одежды по фигуре, здешний индпошив не страдал — в трофейные шаровары можно было легко втиснуть еще парочку таких как я или сделать небольшой шалаш… Видимо, отсюда и пошла поговорка — не подпоясанный, что голый. Ибо лантух* (*укр., — куль), исключительно по недоразумению именуемый штанами, сам по себе держаться на талии не желал...

В общем, несмотря на то, что лепешка оказалась пресной и черствой, словно кора дерева, когда Василий всыпал в бурлящий котелок горсть трофейных зерен, и над костром поплыл аромат свежего кофе — я понял, что жизнь потихоньку налаживается.

Мустафа сын Керима разворошил угли в почти прогоревшем костре и подбросил еще несколько поленьев. Не ради света, а для большего жару. Как бы ни было знойно днем, ночная сырость давала о себе знать. Особенно под утро, когда начинала ныть старая рана. Он потому и напрашивался добровольцем на утреннее, «собачье» дежурство, что все равно просыпался задолго до восхода и дальше уже только ворочался, тщетно пытаясь пристроить ногу поудобнее.

Чтобы отвлечься от зарождающейся боли, Мустафа подоткнул под ломящее колено полу овчинной безрукавки и принялся размышлять о самом приятном. О том, что совсем скоро должно превратиться из сладкой мечты в не менее сладкую явь. О собственной свадьбе…

Двенадцать лет он исправно выпасал табуны Гуюк-мурзы, не потеряв при этом ни одной кобылицы или жеребенка, сберегая и приумножая состояние хозяина. Но за все эти годы тяжелой работы Мустафа оставался бедняком, не имеющим собственной юрты.

Он не был воинственным по натуре и поэтому долго не соглашался на уговоры других, таких же пастухов: пойти в набег на урусские земли. Мустафа знал, что успешный поход дает шанс быстро разбогатеть, но еще в молодости успел убедиться в том, что не все набеги одинаково удачливы. В тот раз ему повезло отделаться всего лишь ранением. Хвала милосердному Аллаху — нога зажила, и он не стал калекой, но желание испытывать удачу значительно поубавилось… Особенно, перед дождем.

И как знать, может, сын Керима так бы и оставался бы верен своему убеждению до самой старости, если бы не чернобровая красавица Гюльнара.

Вдова двоюродного брата настолько пришлась по сердцу тридцатилетнему бобылю, что он впервые в жизни задумался о женитьбе и о собственном очаге. Оставшись одна с тремя малолетними детьми, женщина не возражала перейти жить к нему. Свой очаг всегда лучше, чем ютиться у родителей покойного мужа. Вот только юрты у Мустафы не было. Не говоря уже о достойном калыме и обязательных подарках родне невесты, — по закону Шариата, доказывающих, что мужчина в состоянии прокормить семью.

Узнав о намерении одного из своих лучших пастухов жениться, управитель Гуюк-мурзы сам предложил ему денег на калым… в долг. Но начинать семейную жизнь с долгов Мустафа не хотел. Как знать, что может случиться через год или два? А если он заболеет или волки жеребят порвут? Чем отдавать? Детьми? Или сразу продаться в рабство всей семьей? Нет… Такого будущего Мустафа не желал ни Гюльнаре, ни ее детям, пока еще своим племянникам. Поэтому, хорошенько поразмыслив, пошел проситься к Сафар-бею — младшему сыну мурзы, собирающему отряд для набега на урусов. И не пожалел…

Им повезло с самого начала. Небольшой чамбул* (*татар., — отряд) в три дюжины лошадей легко проскользнул сквозь казацкие заслоны на Порубежье и потом ни разу не попался на глаза сторожевым разъездам гяуров. А забрались они далеко… Почти под Хотин… Так близко, что можно было сосчитать зубья на мощных, вызывающих невольное почтение стенах крепости. И попытаться представить себе, какие огромные богатства могут храниться за ними…

Сперва Мустафа думал, что молодой бек ведет отряд наугад, полагаясь исключительно на удачу, но как-то на привале заметил, как эфенди* (*тур., — ученый, уважительное обращение) сверяется с каким-то свитком и даже что-то записывает в нем… Ну так на то он и в медресе учился, чтобы грамоту знать, и не пастушье дело мудрому господину через плечо заглядывать. Мало ли какие у него мысли имеются… Главное, поход заканчивался удачно. И на крепость гяуров поглядели, и на обратном пути село одно — хоть и не очень большое, зато богатое — разграбили. Почти без потерь…

Немного странно было, что в таком зажиточном селе почти не оказалось мужчин способных оказать сопротивление — только трое, да и те так хорошо погуляли накануне, что опамятовались уже связанными. Ну так, Аллах милостив…

Десять возов разного добра в том селе взяли, стадо в сорок голов одних молодых трехлеток. Большей частью стельных. Ну и что самое ценное в каждом набеге — ясырь: девки да молодицы. Без малого два десятка. А еще пяток подростков для янычарского корпуса…

После этого Сафар-бей отобрал десяток нукеров из отряда для охраны добычи, а остальных отправил куда-то еще. Куда именно, Мустафа не слышал, да и не интересовался. Зачем? Он же оказался в числе избранных и оставался при обозе, потому что лучше него никто не мог управиться со стадом, которое больше всего задерживает движение каравана. А у него коровы шли ровно, не пытаясь разбежаться…

За это молодой господин обещал разрешить Мустафе выбрать одного невольника помимо жребия. После того, как возьмет свою часть добычи, разумеется. Это неоспоримое право каждого вождя, поэтому пастух и не рассчитывал на девушек — слишком дорогой товар, а заранее остановил свой выбор на самом крепком гяуре из тех трех. Судя по одежде и казацком чубе-оселедце пленник был казаком. Опасный товар… Невольники для работ по хозяйству из них получались плохие. Чересчур свободолюбивы и строптивы. Зато на галеры казака можно было продать с большой выгодой. Крепкий, выносливый… Не меньше двух султани* (*золотая монета Османской империи) заплатит за такого раба агасы капудан-аги* (*тур., — помощник капитана). Не торгуясь…

Мустафа сокрушенно вздохнул. Заплатил бы…

Кто же мог знать, что гяур окажется настолько необузданным, что поднимет руку на охранника… Вспомнив, как казак убил его соплеменника одним ударом кулака, Мустафа вздохнул еще раз. Не в память о покойном… Пустой был человечишка и глупый. Убыток нанес всему отряду, отрубив голову молодому невольнику. Хорошо что его часть добычи теперь в общий котел пойдет… А вот гяура, которого хан велел казнить, действительно жаль. Двое оставшихся пленников и вместе его цены не стоят. Значит, взяв взамен любого другого раба — Мустафа недосчитается ровно одной золотой монеты! А то и больше.

Татарин непроизвольно пошевелил пальцами ноги, нащупывая спрятанные в сапоге уже накопленные монеты. Один дукат и пять полновесных талеров. Вместе с теми деньгами, которые Мустафа рассчитывал выручить за казака, их вполне хватило бы и на покупку юрты, и на бакшиш родителям невесты, и на свадебный пир. А еще, он рассчитывал взять в подарок жене, какую-нибудь молодуху подешевле и пару коров из общей добычи. Теперь же — либо о коровах придется забыть, либо от невольницы отказаться. Жена, конечно же, поймет. Но радости в их новом доме поубавится…

«Ишак и сын ишака… — мысленно обругал пастух погибшего соплеменника. — Чтоб Аллах прогнал тебя из Садов Благодати поганой метлой! Пусть мангусы* (*тат., — злые духи) пожрут твою душу! Чтоб шайтаны играли твоей головой в чаэвхан!»* (*тат., — игра, прародительница поло)

От перевозбуждения сын Керима всего лишь на мгновение позабыл, что злых духов ни в коем случае нельзя вспоминать до восхода солнца и тотчас был за это наказан.

Сперва послышался ровный перестук лошадиных копыт… Чуткое ухо табунщика сразу определило, что это возвращается Фарух, которого молодой господин посылал добить гяура. Но, что-то в ходе лошади настораживало. В ее шаге не чувствовалась рука всадника. Как будто животное двигалось по собственной воле, а не направляемое человеком…

Мустафа насторожился, поднялся на ноги и подбросил в костер хвороста. Теперь ему был нужен огонь. Выждал немного, но поскольку конь остановился за пределами света и дальше идти не собирался, табунщик взял в руки горящую ветку и пошел навстречу.

— Фарух, это ты? — спросил, когда смог различить на фоне светлеющего неба силуэт всадника. — Чего молчишь?.. Почему не слезаешь и не идешь к костру? Уснул что ли?

Соплеменник продолжал таинственно молчать и даже не пошевелился.

— Ну да, ты всегда был горазд поспать… А у твоей карлыгач* (*тат., — ласточка) хода мягкая, как тюк шерсти.

Мустафа поднес огонь выше. Лошадь тут же вскинула голову, встревожено всхрапнула и попятилась.

— Тихо, тихо… — татарин затоптал ветку и шагнул ближе, желая перехватить узду, и только после этого посмотрел вверх, пытаясь разглядеть лицо всадника.

Лучше б не видел…

У Фаруха (в этом табунщик не ошибся) не было головы. Точнее сказать — он держал ее под мышкой, как дыню.

Мустафа сын Керима не был воином, но стрелять из лука умел не хуже любого охотника. Иначе табун от волков не уберечь. Исторгнутый его глоткой вопль еще звенел в воздухе, а руки привычно выдернули из сагайдака лук и выпустили в чудовище несколько стрел. Вот только зря... Безголовый наездник даже не вздрогнул. Покойника нельзя убить второй раз.

Зато, когда одна из стрел выбила из подмышки мертвеца жуткую ношу, и отрубленная голова, упав на землю, покатилась в сторону Мустафы, татарин, не помня себя от ужаса завопил:

— Мангус! Мангус! — и бросился прочь.

Когда на охоту выходят Пожиратели душ, от оружия спасения нет. Остается лишь бежать со всех ног, умоляя Аллаха только об одном: чтобы те, кто убегает рядом с тобой, оказались менее проворными…

Ничего не соображая от страха, Мустафа не заметил, как наперерез ему метнулся тот самый гяур, которого они казнили лютой смертью. Впрочем, даже если б и увидел — это ничего бы не изменило. Испугаться еще сильнее татарин просто не мог.

Прыжок, разворот, удар… Острая сталь молнией полоснула людолова по горлу, — и несчастливый жених, захлебываясь кровью, упал на землю. Сделав красавицу Гюльнару вдовой второй раз…

* * *

Заполошный вопль дозорного поднял на ноги весь лагерь. И хоть не многие расслышали сквозь сон, что именно кричал Мустафа — благодаря свету от ярко полыхнувшего костра — Злого Духа увидели все.

Предрассветный туман, обычный для здешних мест, особенно в это время года, сейчас казался зловещими клубами дыма, сочащимися сквозь трещины в земле прямо из раскаленной Преисподней. Как бы даже серой потянуло… А от туда, из бурлящих облаков пара не касаясь земли и источая леденящий ужас, к ним приближалось истинное исчадие ада — ифрит. Безголовый всадник на безногом скакуне…

— Шайтан! Шайтан!

Вопя во все горло, суеверные татарины оставались на месте и не разбегались в ужасе, только из-за привычки подчиняться приказам. А их молодой господин, похоже, страха не ведал.

— Аллаху Акбар! — воинственно воскликнул Сафар-бей, слегка осипшим и немного дрожащим от возбуждения голосом. — Злой дух! Именем Аллаха и пророка его Мухаммеда, заклинаю тебя! Сгинь! Пропади! Наши души не станут твоей пищей!

Всадник молчал, только лошадь вскинула голову, как бы прислушиваясь к голосу человека. И если б эфенди продолжал говорить, а еще лучше — начал читать Бакару* (*2-я сура Корана), то воины его успели бы опомниться и набраться мужества. Но, молодость и горячность подвели татарина. Решив, что Злому духу не достаточно одних слов, юный бек тоже потащил из сагайдака лук.

Гуюк-мурза на день совершеннолетия сына подарил ему не простое оружие, а сделанное на заказ. С начертанным на нем изречением из Аль-Корана. "Сражайтесь с ними, пока не исчезнет искушение…», придающими стрелам мощь, смертоносную не только для людей, но и для слуг Иблиса. Вот за этот лук Сафар-бей и схватился.

Однако, даже заговоренные стрелы не причинили ифриту никакого вреда. Может, поэтому рука молодого бека дрогнула, и очередной выстрел пришелся не в наездника, а черкнул по крупу лошадь. В то же мгновение неспешно бредущий к людям «Безногий скакун демона» вскинулся и, подстегнутый болью, не разбирая дороги, рванулся вперед. Прямиком на лагерь ордынцев.

Ошалевшие спросонья и не менее изумленные тем, что кошмар продолжается наяву, татары завыли, словно раненные звери, и, погоняемые смертельным ужасом, бросились наутек. Куда глаза глядели. а ноги несли… Совершенно позабыв о дисциплине и оставляя своего повелителя сам на сам с разъяренным Иблисом. Кто думает о казни, когда Смерть смотрит прямо в глаза. И не благородная, возвышенная смерть воина, которой будут гордиться твои потомки, а душа героя вступит под прохладную сень Джан-на-ата. Такая гибель — честь и награда. Но кто настолько безумен, чтоб не ужаснуться пылающих огнем, кровавых глазниц мангусов, Пожирателей душ… Потому что после не будет ни Рая, ни Ада.

Далеко убежать не удалось…

За то недолгое время, в течении которого ордынцы пытались понять, что происходит, а после — изгнать Злого духа, Полупуд незаметно обошел лагерь и пробрался к пленникам…

Секрет неизменного успеха нападения людоловов — внезапность. В «час волка», когда сон самый крепкий, басурмане толпой врываются в дома и, зачастую, хозяева оказываются связанными раньше чем успевают проснуться. Какое уж тут сопротивление. А если кто и схватится за оружие, то вынужден в одиночку противостоять сразу нескольким врагам. Без какой либо надежды на помощь.

Теперь ордынцам на собственной шкуре предстояло узнать, что значит быть атакованными внезапно, пребывая в меньшинстве. А еще — почему самым страшным зверем считают не раненого шатуна-людоеда, а медведицу, защищающую потомство.

Пережившие ужас порабощения, смерть детей и родителей, видевшие, как убивали их соседей и других односельчан — освобожденные запорожцем пленницы жаждали мести… И у дюжины людоловов — крепких и сильных мужчин — не было никаких шансов спастись от безудержной ярости женщин.

Подлинными фуриями они гурьбой набрасывались на каждого пойманного татарина, царапались, кусались, сбивали с ног, валили на землю и… От тех звуков, что доносились до лагеря, меня даже в дрожь кинуло. Лютому врагу не пожелать такой смерти.

Выжил только юный бек… Да и то благодаря Василию.

Сын Гуюк-мурзы оказался самым храбрым из своего пастушьего воинства и сопротивлялся до конца. Он даже попытался сразиться с Полупудом. Но куда кутенку, хоть и благородного рода, до матерого степного волка. Всего лишь трижды звякнули клинки, а потом, неумолимая сила выдернула ятаган из руки ордынца и отбросила в сторону. Как будто и в самом деле вмешался злой дух.

Секунду или две Сафар-бей недоуменно глядел на лежащий на земле клинок, а потом завопил: «Алла!» и бросился на запорожца потрясая зажатым в кулаке кинжалом. Василий только хмыкнул и, когда треснул бека в челюсть, попридержал руку. Впрочем, юноше хватило. Рухнул, как подкошенный.

— Это тебе за муравейник, щенок… — проворчал Полупуд, пряча саблю в ножны. —Стоило бы самого так же, да уж больно хлипкий… Свяжи-ка ты его, Петро, и постереги… А я пока баб наших успокою... Эй, красавицы, хватит дрожать! — в первую очередь гаркнул запорожец на группку девушек, которые, в отличие от молодиц, даже после освобождения не сдвинулись с места и жались друг к дружке, как цыплята. — Займитесь кострами! И чтоб огонь, как в аду пылал.

От его грозного вида девушки так и прыснули во все стороны. То ли хворост собирать, то ли чтоб еще лучше спрятаться.

— Волос длинный, ум короткий… — проворчал Василий. — Попомни мое слово, Петро, намаемся мы еще с ними. Нет хуже для казака мороки, чем с девкой связаться. Впрочем, — пригладил запорожец усы, — без них тоже скучно.

Я не стал спорить. Во-первых, — к мнению мужчины, как минимум вдвое старшего, всегда стоит прислушаться. Небось, знает о чем говорит. А во-вторых, — человеку, лишенному речи, затруднительно отстаивать собственную точку зрения. Даже, если она имеется…

— Охрим, Тарас… А вы-то чего застыли, как неродные? Займитесь волами! Одарка, Ганна, Лукерья! Дышло-коромысло! Коровы со вчерашнего дня не доены! Не слышите, что ли, как скотина мучается? — продолжал распоряжаться Полупуд, пытаясь вразумить женщин тем, что переключал их внимание на вещи привычные, обыденные.

— Солоха! Катерина! Бабоньки — у вас совесть есть или нет? Мы сегодня обедать будем или до завтрашнего дня подождем?.. Живо кулеш варить, пока я вас батогом не приголубил!

В прошлой, цивилизованной жизни мне не доводилось никого связывать. Даже в ролевых играх… В смысле, не участвовал. Соответственно, никогда не думал, что это такая проблема. В кино — все просто, а в жизни какая-то ерунда происходит. Руки сами себе мешают, пальцы в узлах путаются… Хорошо, что татарин лежал без сознания — иначе, не уверен, что справился б. Все время, то ремешок выскальзывал, то концы перепутывались и ни в какую не хотели завязываться. Не знаю, сколько провозился, но аж взопрел. И чтобы хоть как-то компенсировать собственную неумелость, решил проявить инициативу: обыскать пленника.

Увы, карманы обшарить не удалось. Ни внешние, ни внутренние, ни потайные. Из-за полного их отсутствия. Все имущество татарин хранил за широким поясом или подвешенным на нем же. Так нашелся небольшой, но острый нож. Кисет с табаком и махонькой трубкой-носогрейкой. А еще — продолговатый кожаный мешочек. Невероятно тяжелый для своих размеров. Содержимое мешочка приятно позвякивало, наводя на определенные мысли… Хотел проверить догадку, но хитрая петля на горловине не поддалась, а прямо сейчас разрезать ее мне показалось не ко времени.

Кроме этого, за отворотом халата обнаружился свиток пергамента в тубусе из мягкой кожи. Заглянул в него мельком, но кроме штрихпунктирных линий, арабских литер и множества непонятных значков ничего не увидел. Рисунок, сделанный черной краской, напоминал какую-то схему или карту. Но без привязки к местности — для меня совершенно бессмысленную. Подумал куда положить и сунул за пазуху. Чтоб не потерялась…

К тому времени, пока я закончил шмон-ревизию, прибавив к кучке конфиската медную чернильницу с набором гусиных перьев, тоже в чехле, и отличный засапожный нож, девчата уже несколько костров чуть не до небес раскочегарили, — а Василий не только собрал поближе всех невольниц, но и занял каждую конкретным делом. Так что опустевший, было, лагерь снова ожил и стал напоминать базар в торговый день. С той лишь разницей, что над всей сутолокой висела странная, тревожная тишина. Совершенно неестественная для такого количества женщин. Словно при трансляции картинки звук выключили. Если б не общий шум, сопение скота, потрескивание сучьев в костре — подумал бы, что действительно оглох.

— Не очнулся еще, песий сын? — Полупуд, обойдя лагерь и замкнув круг, снова вернулся к нам. — Поднимай, голубчика на ноги, Петро. Хватит ему прохлаждаться. Надо поскорее разузнать: куда он остальных нукеров отослал. А то, боюсь, как наших баб за душу возьмет, тут такое светопреставление начнется… Не приведи Господь. Сутки с места не сдвинемся… пока не угомонятся. А надолго оставаться нам здесь никак нельзя. Если басурмане опять налетят — не сдюжим вчетвером…

Благодарный казаку, что он и меня посчитал способным оказать сопротивление, а не причислил к бабам и ребятне, я одним рывком взгромоздил ордынца на ноги. Василий взглянул на пленника, прислушался к дыханию, кивнул и, без особых церемоний, отвесил беку звонкую оплеуху. Помогло. Татарин застонал и открыл глаза.

— Очухался, Сафар-бей? — Полупуд взял пленника за грудки и чувствительно встряхнул. — Слушай меня, щенок. Хорошо слушай. Дважды повторять не стану. Тебя бы стоило проучить, как следует, но жаль времени. Так что выбор за тобой. Я буду спрашивать, а ты — быстро и без утайки отвечать. Сделаешь, как говорю — обещаю, что останешься жив. И, может быть, еще этой зимой, Гуюк-мурза сможет тебя выкупить. Если захочет, конечно…

О втором варианте развития событий Василий ничего не сказал. Предоставив молодому татарину догадаться самому. Но тот, все же, решил уточнить. Скорее всего, паузу тянул. Впрочем, он мог банально не понимал по-нашему? Но бек опроверг мои сомнения, пробормотав смуро:

— А если я буду молчать?

— Ну, это вряд ли… — запорожец, как бы в раздумье, покрутил ус. — Если спрашивать по уму, да с пристрастием, говорят все. Даже безъязыкие и те, кто действительно ничего не знает. Так что ты, хлопец, в конце концов все расскажешь. Но, видишь ли, какая закавыка… Единственное о чем будешь молить Аллаха потом — это чтоб я смилостивился и убил тебя, избавив от невыносимых страданий. Потому как лекаря здесь нет… Да и не выживают после такого разговора. Подумай еще раз крепко: ты именно такой судьбы себе желаешь?

Молодой татарин смертельно побледнел, но упрямо сжал губы и промолчал.

— И чего я с тобой вожусь? — словно удивляясь самому себе, Василий пожал плечами, сокрушенно вздохнул, подошел к костру и сунул руку в пламя. Пошуровал в нем неторопливо, будто кочергой, и вытащил из огня ярко пышущий жаром уголек. Размером с крупную сливу. Взял в руку и, держа его на раскрытой ладони, как на подносе, вернулся к пленнику.

— Петро, развяжи басурмана. Авось, хватит ума не пытаться бежать. Тут то мы его защитим, а если бабы догонят… — Василий выразительно пожал плечами. Мол, бывает смерть и страшнее, но редко.

Глядя на запорожца, как на фокусника, я, не теряя времени на распутывание узлов, полоснул по бечевке тем самым, найденным у Сафар-бея, ножом. Слегка зацепив запястье пленника. Но молодой татарин даже не вздрогнул. Он, как и я, не мог оторвать взгляда от ладони Полупуда.

— Держи… — Василий поднес алеющий уголек татарину так буднично, словно передавал кусок лепешки. При том, что в воздухе явственно пованивало горящей плотью.

Сафар-бей, как завороженная змеиным взглядом лягушка, машинально потянулся к угольку, даже дотронулся кончиками пальцев и немедля отдернул, как только почувствовал жар. Даже руки за спину спрятал.

— Не хочешь? — словно удивился запорожец. — Неужто горячо? Ну, как знаешь.

Все так же обыденно, словно проделывал это ежедневно, Василий растер уголек между мозолистых ладоней и небрежно сдул золу. Черное облачко взметнулось в сторону Сафар-бея, и юный бек так резво отшатнулся от него прочь, что не удержался на ногах. Чуть не упал. Пришлось поддержать.

— О, Петро, да у тебя тютюн имеется… Что ж ты молчишь? — Полупуд пригладил усы и забрал у меня реквизированный кисет, словно именно это для него было сейчас самым важным. — Славно, славно... Курить хочется, спасу нет. Так о чем я спрашивал? Ах, да… Куда ты, бек, говоришь, отправил вторую часть своего чамбула?..

* * *

После столь наглядной демонстрации превосходства характера и силы воли запорожца, — молодого татарина не пришлось больше ни уговаривать, ни запугивать. Понукать тоже…

Иной раз мне казалось, что сын Гуюк-мурзы отвечает быстрее, чем Василий успевает задать вопрос… При этом, выкладывая все, как на исповеди, или что там у мусульман взамен... В общем, даже не пытаясь хитрить и лукавить. Нет-нет, да и поглядывая на испачканные золой ладони казака. Да же на вид твердые и мозолистые, как кора векового дуба. К слову, доводилось пару раз видеть руки если не мастеров, то адептов боевых искусств, отдавших десятки лет изучению рукопашного боя. Ничего не скажу, впечатляет. Но в сравнении с этими «досками», их ладони, что детская пухлая ручонка...

В ходе добровольно-принудительной беседы выяснилось, что второй части чамбула опасаться не следует, поскольку воины будут возвращаться в родной улус другим, окружным путем. Через Тивильжанский брод…

— И какого рожна вам там понадобилось? — удивился Полупуд. — Разве не знаете, что в прошлом году паводок затопил пойму реки на многие мили по обеим берегам? Так что не только к Перуну, а даже к Тивильжану* (* Тивильжан и Перун — во времена Запорожской Сечи острова на Днепре между порогами Будило и Лишний) не добраться иначе, как вплавь.

— Зато нынешняя весна поскупилась на дожди… — без утайки объяснил Сафар-бей. — Да и лето жаркое. Степь высыхает быстро. Вот отец и велел проверить: в каком состоянии переправа.

— Это верно, вода сошла, — согласился запорожец. — Зато осталось такое множество болот и заводей, что ни пешком, ни вплавь, ни на лодке… Тем более — с обозом. Оборонил Господь — в этом году нет там дороги вашему брату голомозому. Одного в толк не возьму: чем мурзе Кичкаский брод не угодил?

— Зачем спрашиваешь? — пожал плечами бек. — Сам видел, как через урочище тяжело переправлять груженые телеги. Много товару вода подпортит… скот обезножит.

— Угу… видел… — казак дернул щекой, время проведенное в плену никому вспоминать неохота, и сердито пыхнул трубкой.

— Чтоб тебя, аспида, так черти в пекло везли, как ты нас… — встрял в разговор один из пленников. Тот что постарше.

Басурманин вскинулся, сверкнул глазами, видимо, не признавал права за крестьянином пенять ему — воину, но смолчал. Хоть юный и горячий, а понимал, не время сейчас гонор показывать.

— Уйди, Охрим, не мешай… — буркнул Полупуд. — Дай казакам свое дело справить. У самого забот больше нет что ли? Так баб подгоняй. Почитай сутки во рту маковой росинки не было.

Крестьянин уважительно поклонился, не в пояс, конечно, так чуть шею согнул и ушел. О, как? Никогда над этим не задумывался, а похоже, имеем элементарную кастовость общества. Казаки-воины и крестьяне-гречкосеи. Вместе супротив внешнего врага, а внутри — знай свечек свой шесток и не лезь с суконным рылом в калачный ряд. Занятно…

И, кстати, если провести анализ до логического конца — Василий и меня к казакам приписал. Авансом. Пока не будет доказательств обратного.

Помолчали немного.

— Телеги, говоришь?.. Значит, еще этим летом Гуюк-мурза хочет на север большой обоз отправить? Откуда ж у него столько товара? На болгар или на венгров зимой крымчаки, вроде, не ходили. Да и в Козлове, кажется, базар еще не сгорел… Так с какого рожна ногайский мурза к нам на ярмарку завернуть решил?

— У моего отца нет столько товаров, — не стал отрицать очевидного Сафар-бей, но и отвечал так, словно держал ответ наготове. Излишне торопливо… — Многие купцы из столицы изъявили желание торговать в урусских городах… Черкассах, Киеве, Чигирине… И попросили провести их караван через Дикое Поле. А почему — они не объясняли. У торговых людей свои тайны. Отец и не спрашивал. Когда прибывает гонец от Солнцеликого, даже ханам должно только повиноваться.

— Гонец от султана… — задумчиво пробормотал Василий. — И мурза отправил тебя проверить состояние пути…

Сафар-бей кивнул.

— Но, это значит… — по-прежнему, думая о чем-то своем, потер подбородок Полупуд, — что Гуюк-мурза велел тебе сходить на разведку малым отрядом, вести себя тихо, ни во что не вмешиваться и никому не попадаться на глаза. Верно?

Молодой татарин опустил голову.

— Думаю, когда отец узнает, что ты, бек, пожег Свиридов угол, ясырь взял, из-за чего и сам попался — ему это совсем не понравится. Во-первых, у него нет времени отправить второй отряд к переправам... Караван-то, небось, уже вышел из Царьграда?* (*Царьград, Стамбул и Константинополь — разные названия одного и того же города) А во-вторых, — никто, будучи в здравом уме, не начинает с грабежа жителей тех мест, куда собирается на торг. Все равно что сперва разорить улья и разозлить пчел, а потом идти собирать мед... По меньшей мере глупо. Как думаешь, что мурза тебе скажет, при встрече? Если вообще захочет увидеть?

Сафар-бей снова промолчал, но по лицу татарина было видно, что перспектива свидания с отцом, при столь плачевных обстоятельствах, кажется юному беку не слишком приятной. Тем более, теперь. Одно дело нарушить наказ, но вернутся победителем и с добычей, другое — пленником. За которого еще и выкуп платить придется.

Тут я вспомнил о реквизированном пергаменте с тайными знаками и протянул тубус Василию.

«Вот. При нем было…» — растолковал знаками и мычанием.

Сафар-бей обеспокоенно дернулся, но ничего не сказал, только еще больше скис лицом. Казак развернул сверток, присмотрелся и удивленно хмыкнул.

— Вот оно как. Занятно… Мне послышалось, бек, или ты упоминал Киев? А тут совсем другая дорога обозначена. На северо-запад. Как бы не под Хотин? Обмануть вздумал, щенок? Так хоть соврал бы с умом. Впрочем, о чем это я… Не повезло мурзе с сыном.

— Нет-нет… — жарко заверил запорожца Сафар-бей. Так торопливо, что даже оскорбление пропустил. — Я правду говорю. Ты же, сам сказал: мой отец мудрый человек. Далеко вперед смотрит… В чужую голову не заглянешь. А что, если купцы передумают в Киев с товаром идти? Вот он и велел мне, заодно, посмотреть дорогу на Хотин. От Кичкаского урочища к Умани битый шлях ведет, а оттуда — хоть на Черкассы сворачивай, хоть через Белую церковь на Киев езжай. Чего там высматривать? А с дорогой на Хотин — каждый год все иначе… То вода в ручье под землю уйдет и нечем поить коней, то буерак новый путь перегородит — ищи объезд по бездорожью.

— Складно говоришь, — согласился Полупуд. — И все же, что-то не верится… Слишком сложно… Я ведь и сам чумацкие валки водил. И то о чем ты рассказываешь, только для большого обоза важно. Очень большого…

— Возможно… — согласился татарин. — Но в ответ, могу только повторить: когда отец что-то велит, то не сыну переспрашивать: «Зачем?..» А большой или малый обоз из Истамбула вышел, то мне неведомо… атаман.

География не входила в число любимых предметов. Не в такой, конечно, мере, чтобы и я, как Митрофанушка* (*герой пьесы Фонвизина «Недоросль») считал, будто наука сия для барина бесполезна: если надо куда — кучер довезет. Скорее, я соглашался с вариантом: «Язык и до Киева заведет».

В том смысле, что всегда можно спросить или на карте посмотреть. Чай, не в каменном веке живу… Жил, то есть. И вот теперь, когда запорожец с татарчуком принялись обсуждать детали предполагаемого путешествия турецких негоциантов «из греков в варяги» или куда-то еще — мне стало скучно. Ибо, кроме Матери городов русских, остальные названия мне почти ни о чем не говорили. В плане их точного географического расположения на карте. И в какой стороне от нашего лагеря находится будущая столица Украины и город-герой Киев, если честно, я тоже представлял весьма смутно. Не на юге — это точно. А в северном полукруге — разброс градусов сто… В общем, на два лаптя левее солнца.

С другого боку, какое мне дело: кто, что и куда продавать везет? Я же не в доле… Со своими заморочками разобраться бы. Не на диване у телика сижу, пивко посасывая…

Делать вид, что ничего необычного не происходит — подумаешь, эка невидаль: оказался в другом веке без каких либо объяснений и внятных перспектив — становилось все сложнее. На какое-то время можно забить, поскольку «довлеет дневи злоба его», но не страус — мысли в песок не спрячешь. Нет-нет, да и вспомнишь, что не кино смотришь…

Поэтому, пользуясь некоторой паузой, когда именно от меня не требуется никакой активности, я решил устроить перекур. Абстрагироваться чуток, собраться с думками, посоветоваться с… собой же, и наметить хоть какой-то план действий. А то, до сих пор, только реагировал на внешние раздражители, всего лишь пытаясь удержаться на плаву. Не имея ни малейшего понятия: куда меня несет стремнина, как тут глубоко и где ближайший берег? Банальный синдром «собаки и колеса»

И ситуация, несмотря на проявленную находчивость и даже геройство, принципиально не изменилась. Мне по-прежнему предлагали не выбор, а только измененные обстоятельства. Грубо говоря, станция и буфет другие, а пиво и железная дорога все та же. Путь следования из «Фиг знает откуда» до «Хрен знает куда». Остановка Березайка, кому надо — вылезай-ка…

Продолжая размышлять примерно в таком интеллектуально-саркастическом ключе, я оставил Василия рулить процессом дознания, а сам набил свою трубку изъятым у татарина табаком, прикурил от костра, крепко затянулся и… выпал в осадок.