Я – Эйвери, и я самая неудачливая девушка на свете.

Каждая история имеет свое не очень счастливое начало и очень счастливый конец. Но моя станет исключением. Это случилось неделю назад, двадцать седьмого апреля, а если быть еще точнее, в восемнадцать часов вечера. Вообще, событие данного ужасного дня было завершающей точкой для многих людей. Побежден злодей – Морган, восторжествовала справедливость, и были отданы почести героям. Всегда есть герои. Мир начал восстанавливаться, город отстраиваться, люди освобождаться из плена, семьи воссоединяться. В сердцах снова зазвенели надежды, на лицах проявлялись улыбки, и даже солнце светило не переставая!

Меня, как приспешницу Моргана, это не касается. Взрослые очень ответственно подошли к устранению всех оставшихся угроз. Как бы не пыталась я объяснить, что силы исчезли сразу после разбитого амулета, и не осталась даже крошечная часть былой мощи, а иначе бы мы сейчас не говорили, никто естественно не поверил. Меня проверяли трижды, держали в специальной камере, и наконец, поставив анализ «одержимой», отпустили к семье.

Для тех, кто не понял, объясню – одержимая это значит под контролем Моргана. Полном контроле. Моя воля, подразумевается диагнозом, утеряна и передана в руки злодею. Разум очищен, и вся подобная чепуха. Вот еще один отвратительный факт – я примкнула к нему сама, без угроз и убеждений. Он всего лишь предложил, обещая силу и власть, не доступную смертным, а я всего лишь согласилась, точно зная, что нужно отказаться. Зная, что все закончиться именно так. Жизнь – не глупые детские мультики, где побеждает любовь и дружба. В жизни зачастую нет той самой желанной справедливости, зато есть шутка посерьезнее – карма. Карма бьет, и сила удара зависит от проступка.

Наверное, мне стоит бояться. Как говорилось ранее, прошла неделя с последних событий, последней битвы, но страха нет, на его месте усталость и раздраженность. Маленький костер, ищущий подпитку, чтобы вспыхнуть и захватить все живое.

Ранее утро. Семь часов утра и одна минута. Я медленно встаю с кровати, сразу попадая в тапочки. Красивые такие, с розовыми кроликами. Мне их на прошлый день рождение мама подарила. Тогда она еще умела улыбаться искренне и любяще, но в связи с последними событиями, разучилась. Иногда мне кажется, что ей рот насильно зашили невидимыми нитками, и как бы та не старалась поднять уголки губ хоть чуточку вверх, ничего не выходит. Если так, то знает ли об этом сама мама?

Первым делом подхожу к зеркалу, пристально вглядываясь в двойника по ту сторону. Чуть растрёпанные волосы, легкие синяки под глазами, бледные веснушки. В общем, ничего такая, красивая даже можно сказать. Мне говорят, что я красивая довольно часто, и прохожие на улице улыбаются, и в школе улыбками встречают… Вернее, улыбались и встречали. И глаза. Они… Настолько печальные, что страх берет. Поскорее отворачиваюсь, задерживаю дыхание, выдыхая. Вывести себя из душевного равновесия всегда успею, впереди школьный день. Первый в этой непростой недели. Непростом месяце.

А моя жизнь теперь будет простой?

– Доброе утро. – вежливо здороваюсь с матерью, проходя на кухню. Она поднимает встревоженный взгляд. Мама вообще теперь очень встревоженная и несчастная. Сердце кровью обливается, глядя на нее. При службе Моргану у нас был уговор – ни при каких обстоятельствах не затрагивать мою семью. Он… выполнил, здесь никаких претензий. Я даже благодарна за это.

– Доброе утро. Я сегодня выйду пораньше, на завтрак пожарь себе яичницу. Или торт отрежешь?

– Торт, пожалуй. – я подхожу к холодильнику, косясь на маму. Она делает тоже самое, обе неловко отворачиваемся.

В воздухе во время приготовления завтрака зависла неприятная тишина. Давит на нервы. Чувствуется приближающаяся ссора с криками и – как обычно – слезами матери. По ее виду в последнее время стало невозможно понять, что она хочет. Еще более невозможно подобрать правильные слова для ответа. Сложно подобрать вообще хоть какие–то слова, зная, что правильными они никогда не будут, пока этого не захочет сама мама.

– Хорошо, завтракай.

Пик достигает предела, и она не выдерживает первой, опускаясь на соседний стул рядом.

– Если хочешь, можешь не ходить сегодня в школу.

Морщусь, качая головой. Только этого не хватало! Лучше бы злилась, кричала, может, даже заплакала, но не предлагала такой отвратительный, слабый и бесхребетный вариант. Не пойти сегодня в школу, это ничто иное, как проявить слабость. В моем случае слабость унизительную и непростительную. Одноклассники ждут моего появления, я это знаю, мама тоже знает, поэтому и спрашивает. Спрятаться дома, как настоящая пакостная крыса, лишь бы люди не видели, да забыли поскорее – вот, чего она хочет. Мама судорожно вздыхает, подвигая ко мне таблетки на блюдечке. Успокоительные. Надо бы сказать, что те мало помогают, но не решаюсь еще больше препираться, послушно выпивая. Спокойствия на лице матери не видать. Как и на моем.

– Чтобы ты для себя не решила… Ты была под гипнозом. Очарованная. – она не любит слова «одержимая», скорее всего из-за схожести с «ненормальной». И запрещает его использовать моему психологу, постоянно напоминая, что одержимой можно быть демонами, а это существо («этот мерзкий мужчина!») не демон, он сплошное недоразумение. Психолог не решается перечить. Один раз он уже получил в порыве ярости от матери сумкой по спине, просто удивляюсь, как до сих пор не отказался от таких неуравновешенных клиенток. – Это твое алиби, оно защитит тебя. Эйвери, ты обязана говорить всем, что ничего не помнишь. Скажи, что была… В пустоте, или что–то подобное… Наври в общем!

Она резко с характерным хлопком кладет руки на стол, пристально вглядываясь в мое лицо. Я не отрываю глаз, кивая. Все что угодно, только успокойся, не кричи на меня, не кричи, не кричи…

– После школы нигде не задерживайся, сразу домой. Знаешь, я встречу тебя.

– Нет! – говорю порывисто. – Не стоит, я … Хочу пройтись с моими друзьями.

– Они хотят с тобой идти домой? – вырывается у матери, и мы молчим, пристыженно опуская голову. Она– от неуместности вопроса, я – от вранья. Никаких друзей больше нет и не будет. Никто не станет дружить со злодейкой, а облить ее водой или обозвать расценивается как подвиг. Мы обе знаем. Но по дороге домой мне следует зайти в дом, где я впервые встретилась с Морганом… И проверить… Ведь чисто теоретически…

– Да. Дэн хочет. И Кесси. – против отличников, а Дэн с Кесси именно отличники, мать ничего не имеет. Мы никогда на самом деле не дружили, я пару раз списывала у Кесси, а когда она стала неодобрительно на меня смотреть, то переключилась на Дэна. Впрочем, ненадолго, ведь своими знаниями экзамены сдавать. С тех пор мы не общались ни разу. У меня появились, да и были в общем тоже, другие друзья, но теперь… Со вздохом поднявшись, она кивает, накидывая сумку на плечо. Начало мая, невероятная духота снаружи, солнце жарит как не в себе. Половине нравится, другой нет.

– Хорошо. Удачи в школе.

Пауза, и мама уходит. Она не сказала «Солнышко», как говорила всегда.

Я иду медленно, нарочно. Вышла сегодня пораньше, намереваясь прийти в класс первой. Выбирая между «опоздать и под пристальным взглядом одноклассников идти к парте» и «ощущать презрение каждого входящего», лучше уж второе.

Одурманивающий запах сирени бьет в нос, окутывая. Что-то цветет, у меня чешется нос и хочется чихнуть. Заворачиваю за угол, идя мимо конфетного магазинчика «у Чарли». Там продаются вкусные лакричные конфеты и леденцы. Вообще много сладостей, но не все из них Чарли пробует лично, чтобы понять, например, о странном запахе молочного шоколада. Яблочная пастилка тоже интересная, она с кусочками яблока, мятного цвета. Апельсиновая не очень, слишком сладкая. Машу рукой выглянувшему в окно Чарли. Он огорченно смотрит и закрывает окно. Ожидаемо.

Миновав арку, загадываю в парк, некоторое время мучительно решая. Тогда придется затратить на дорогу больше времени, чем идя по прямой. Выйдя из парка, нужно будет повернуть направо, и пройти лишние три минут… Я удивляюсь, когда математика стала для меня важнее личного удовольствия, а потом, злобно пнув камень, уверенно захожу в парк. Иду мимо озера. Летом сюда завозят лебедей, а сейчас включен фонтан. Он хороший, фонтан. Красивый. По ночам, в праздники, переливается и светит яркими неоновыми цветами. В парке вообще весьма ухоженно и всегда тихо. Касаюсь по дороге фонарного столба, неотрывно слежу за восседающего на краю скамейки голубя.

У нас милый городок. Кроме парка есть библиотека, ряд торговых центров, уличный кинотеатр и гордость – статуя основателя в самом центре. Адриан Фортрен, величайший поэт и художник, но больше всего преуспевший в строительстве мужчина. Он истинный герой. (как они. Ненавижу.) Полученные с работ деньги Адриан вкладывал в строительство детских домов, а также отдавал в приюты для животных. Говорят, еще, что у него было восемь подобранных на улице котов и один пес, одноглазый Майки. Ну, у нас много чего говорят. А этот самый Майки иногда бегает по улице, на радость слишком уверенной в сказках ребятне. В общем, приезжим, или проезжающим мимо, есть где остановиться и на что поглазеть.

Выхожу из парка и, прежде чем повернуть налево, проходя эти несчастные последние три минуты, разделяющие меня и школу, в которой будет твориться настоящее безобразие, стоит мне переступить порог (это она, она!), останавливаюсь на небольшом холме. С него видно центр города, и, если прищуриться, как сейчас, шляпу на статуе Адриана. Интересно, а им статуи поставят? Думаю, да. Когда закончат с отстройкой пострадавшего от взрыва заброшенного дома, куда я и собираюсь зайти после школы. Отстройкой это громко сказано, скорее, заборчик, огораживающий территорию поставят, и выполнив работу на совесть, уйдут. Зачем заборчик не знаю. Они думают, новые злодеи не смогут перелезть, а всякие пришедшие из других миров упасть внутрь через дырку на крыше? Они, в общем, предпочитают совсем не думать, если говорить прямо. В любом случае я зайду в это место. (где и случилась битва)

– И если трудно, если тебе трудно, крошка… – тихо напеваю, разводя руки в стороны, собираясь обнять весь мир. Возможно, даже извиниться. На порыве чувств закрываю глаза, не спеша сгонять столь прекрасную обстановку. Врач говорил, что разговоры сама с собой могут улучшить самооценку. А пение? – Мы будем сильными вместе, чтобы не случилось, крошка... Мы будем сильны…

Не сдерживаюсь, прикладывая ладони ко рту и складываю в виде громкоговорителя.

– Пусть горит огонь, пусть сгорает тревога и страх, мы будем любить, и мы будем любимы всегда! Мы! Будем!..

–Девушка, с вами все в порядке?

Резко оборачиваюсь, чувствуя, как заливает красным щеки. Неловко складывая руки на груди. Молодой человек глядит осторожно, потом поправляет очки.

– Подождите, а вы не…

– Именно она. Я была в пустоте и ничего не помню. Кроме этой песни. Поэтому повторяю ее, чтобы вспомнить те ужасные поступки, творимые мною. – парень скорчивает подозрительную гримасу, затем кивая, и продолжая идти своей дорогой. Я, конечно, соврала.

Эту песню написала моя любимая группа. Она всегда пишет только рок песни или металл. А эта грустненькой вышла. Обычно я не слушаю грустную музыку, но эта мелодия и слова… Они запали в сердце, выгребая себе местечко среди плана отомстить и, с удобством обустроившись, напоминают о себе при любом удобном случае. А я и не против. Пусть напоминают.

Смотрю на наручные часы. Стекло треснуто, батарейки уже давно пора сменить, стрелки двигаются только с помощью магии и не иначе. Они старенькие, часы эти. Отец подарил, в память о себе. Сейчас он в другом городе, возможно, счастливый… очень счастливый. (бросил вас)

Без пяти минут восемь. Скоро урок, надо поторопиться. Ускоряя шаг, иду вдоль пустырей. Парк и пустыри – очень «эстетично». Здесь обещали построить забегаловку или кафешку, но пока все деньги идут на восстановление остальных пострадавших частей города. Плюс причина жителей города ненавидеть меня, такого важного строительства лишаю их, ууу…Быстрый шаг переходит в бег, несусь, пролетая ступеньки как спуск к дороге ведущей в школу. Здание, серое и тусклое, сегодня кажущееся совсем безжизненным, предстает при всей красе.

Резко торможу, едва не сбивая младшеклассника. Он оборачивается, нахмуренный и встопорщенный, кажется, собираясь сказать пару ласковых, но быстро замирает одумываясь. Смотрит не мигая, и я просто не могу удержаться от того, чтобы не показать язык. Мелкий несколько восторженно кричит, убегая к входящим в школу друзьям. Ну вот, теперь будет всем говорить, что у меня змеиный язык или другой бред… Зря, наверное. Сдерживаться надо, для одержимой–то.

Толпы учеников, заспанных и уже уставших, входят в главный корпус. Мелким дорога в боковую дверь, специально для начальной школы. Директору не понравился прошлогодний случай, когда утром школа была битком набита разношёрстного народа, и какую–то девчонку прижали старшие дети к забору, да так сильно, что у нее зуб выбился. К счастью, уже шатающийся и молочный. Они не специально, конечно, просто утром тут действительно сложно пройти, никто церемониться не будет, толкнут так, что лететь полдня будешь. Мелкие сейчас более веселые – улыбаются, стукают друг друга, и смеются. (ты никогда не будешь счастлива)

Мимо проходит молоденькая учительница. Она новенькая, да. Ведёт у старшеклассников историю и литературу, постоянно рассказывая душещипательные и до отвращения слезливые истории о бывших. Некоторым кажется, судя по разговорам в коридоре, что учительница где-то начиталась этих историй, в каких-то уж слишком заезженных романах, вот и пытается приписать в жизненные рутинные расставания огоньку и страсти. Она, в общем-то, хорошая. Справедливая, я бы сказала. И одевается очень приятно, официально так, сразу на учебный лад мозги настраивает, как заучиха говорит. В руках у учительницы стаканчик с пряным латте, наверное, купила его в «Лакричке».

Предъявляю себя главному корпусу, кладу ладонь на обжигающе теплую ручку двери. Делаю секундную заминку.

– Погнали.

В раздевалке всегда шумно – младшие, толкающиеся и сбивающие всех с ног, старшие – обсуждающие последние новости в школе, а теперь и в мире. У каждого своя забота, своя проблема. Основная, конечно, в том, чтобы протолкнуться сквозь толпу в именно свою раздевалку, отыскать свободный деревянный крючок и повесить одежду. С ботинками проще – их просто можно зашвырнуть куда глаза глядят, а потом на выходе молиться о нахождение на прежнем месте. Это правило, разумеется, для тех, кто слишком мерзлючий и носит легкие ветровки, либо же по наставлению матери таскает сменную обувь, покуда большинство стремиться пройти на авось мимо дежурных в новеньких кедах.

Я переодеваюсь, поглядывая на часы. Успеваю, все нормально. Уже словив на себе парочку подозрительных, щурившихся, а потом и понимающих кто перед ними взглядов, неловко поджимаю губы, стараясь слиться с железным привинченным к полу стулом. Получается ужасно. Я всегда ношу в мае легкую курточку – она малиновая, и очень «дышащая». Еще один подарок от близкого человека, ага. Несмотря на ужасную жару, этой мой маленький ритуал – каждый день приходить в ней на учебу, и неважно, как на меня пялят. Запихиваю повязку на голову в рукав куртки, налепливаю на спину рюкзак и собираюсь направиться к моему крючку, но… Взгляды.

Они повсюду.

С мелодичным вздохом перекладываю повязку в рюкзак, делая его от того еще более набитым - я хорошо подготовилась к урокам на случай, если меня захотят спросить особо мстительные учителя. Почему я так сделала? Ну, с учеников станется своровать мои вещи, пока я мучаюсь на какой-нибудь математике определяя синус угла в тридцать градусов. (образно, синус я знаю, а как моя жизнь до такого докатилась нет).

Иду по длинному коридору ловя на себе лучи солнца. Коридор вообще светлое место – тут три больших окна с постоянно грязными стеклами, уборщица все еще ищет правильное средство для отмыва. Широкие подоконники, всегда занятые перед уроками мелкотней, а после первого урока уже взрослыми популярностями школы. Сегодня у подоконников на редкость пусто, только какой–то парнишка быстро черкает ручкой, дописывая, пардон, досписывая домашку. Улыбаюсь, вспоминая ностальгическое прошлое. (шепот). Улыбка сползает с лица, стоит выйти в главный корпус.

Что мы там говорили про взгляды в раздевалке? Забудьте, здесь их тысяча. Передо мной расступается дорога, люди выстраиваются по сторонам, некоторые достают телефоны. Уговариваю себя не делать этого, тут же сдаюсь – руки сами тянутся к капюшону, и я, поддаваясь соблазну, накидываю его сверху, а также пускаю по бокам лица волосы, скрывающие хоть немного лицо. Слышатся первые звуки щелканья камер. Они не стесняются. Совершенно не стесняются. (они герои, а ты нет).

Пристыженная, горящая от стыда и совсем забывшая о спасательной легенде про «забвение» и «одержимость», я буквально влетаю в класс, взывая гнетущую, мгновенно наступившую тишину. Второму варианту не суждено сбыться, это я понимаю сразу, стоит мне опустить с головы капюшон, немного выпрямиться и взглянуть на класс. Они пришли заранее, потому что хотели видеть мою растерянность. Хотели этого эпичного момента, ждали с животным нетерпением, наверное, даже тренировались перед зеркалом оттачивать взгляды, в которых… да ничего в них нет! Рыбье изумление, вот и все. Настоящая сцена из любого клишевого фильма – зайти в класс под гнетом молчания.

– Мне стоит бояться за сожжённые волосы, детка? – интересуется Пауль, ласково улыбаясь. От этой улыбки тошнота берет, вот только одноклассники немного просчитались с моей реакцией, пока я шествую между рядом к последней парте.

– Мой огонь весьма сложно контролировать. Струями наколенного воздуха управлять –это занятие не из легких. Так что проще поджечь твои ботинки, а дальше все само пойдет… – тишина повторяется, прерываемая лишь шорохом моих учебников. Поднимаю голову, кисло улыбаясь. –Расслабься, я шучу. Если вы… – (ты говоришь с ним. Класс – слушатели, Пауль – выступающий. Выступающий от их имени…) –… Ты, точнее, забыл, то напомню: у меня нет силы.

Напряжение немного уменьшается, кое-где раздаются облегченные, но не менее нервные от этого смешки. Пауль выдает самую ядовитую улыбку, на которую только способен, и я впитываю в себя его безмолвные ауры ответа. Он пристанет ещё на перемене. И на следующий. Да мне, скорее всего, от него покоя до самого выпуска не будет.

Мы никогда особо не дружили. Такие как он с такими как я не общаются, и не пересекаются ни разу. Возможно, термин «школьный хулиган» не слишком правильный, дабы описать Пауля, но другого я не могу найти. Он унижает слабых и тех, кто не может за себя ответить, только чтобы выглядеть справедливым и хорошим в глазах учителей, он постоянно пользуется полномочиями старосты, и даже пару раз доводил учеников и учениц до драки. В которой выигрывает он, естественно, а поверженные убегают в слезах под аккомпанемент смеха класса. Популярные девчонки Пауля обожают, а те, у кого немножко мозгов есть, стараются близко не соваться.

Звонок прерывает обсуждение моей личности и гениального сарказма, почти сразу в класс входит Рональд Тремович – учитель по истории. Он подходит к столу, стуча длинной деревянной указкой по поверхности и призывая к тишине. Рональду лет сто, если не больше, так твердят все учащиеся у него ребята. Он любит рассказывать то, как все было раньше, подолгу смотреть в окно вовремя диктовки конспектов, а также стучать этой своей палочкой, даже когда в классе и так тишина. Иногда кажется, будто жест не просто вошел в привычку – он и есть часть Рональда Тремовича, это постукивание под равномерно скользящие на листах ручки.

Урок проходит довольно скучно, никто даже не присылает мне записки, без разницы, анонимные или же нет, с вопросами. Кажется, еще не все проснулись, чтобы вопросы задавать. Я сижу как последняя отличница, молчу и тщательно записываю все нужное. Под конец обвела в рамочку даты. Пририсовала черепашку с восклицательным знаком. Потом потянулась доставать из пенала цветные карандаши, увлекшись, но звонок прервал процесс, сбивая рабочую атмосферу. Захлопнув учебник и отчеканив домашнее задание, Рональд уходит, не забыв тщательно закрыть дверь.

Ко мне поворачиваются люди, девочки поднимаются с места, а парни натягивают улыбки. Вслед за учителем выхожу я, которая разговаривать сейчас намерена меньше всего.

Первая перемена проходит странно. Наверное, потому что стоило выйти и пройти буквально пару шагов, как со всей скорости в меня врезается девчушка, тащащая огромную стопку тетрадей. Как по клише сюжета гора тетрадей падает, разлетаясь и ускользая на полу в разные стороны, некоторые забиваются под ближайший гигантский шкаф для учебных пособий каждому желающему, а одна даже просачивается в открывшуюся дверь туалета. Вышедший парень смотрит удивленно, вытаскивая ее обратно и проходя мимо всучивает в руки незнакомки. Ему для этого приходится наклониться – она на полу.

При столкновении я сумела удержать равновесие, и вцепившись пальцами в стену будто паучиха остаться твердо стоять на ногах, чего не сказать о сбившей меня девушки. Поборов порыв сказать пару нелицеприятностей, протягиваю ей руку. Она благодарно принимает помощь, поднимаясь и отряхивая юбку, чтобы только потом огорченно наклониться, начав собирать тетради и попутно извиняясь.

– Прости, я совсем не смотрю куда иду. Мне поручили такое важное дело, впервые в жизни дали тетради отнести, раньше всегда мальчишек нагружали, только они ж хитрые, мальчишки эти! Вот учительница думает, почему так долго, волнуется небось, переживает, неужели настолько тяжело, но нееет! Они специально в коридорах задерживаются, я сама разговоры подслушала. А потом еще и по кабинетам бегают, внутрь заглядывают, балуются, в общем. Взрослые парни, а мозгов как… Как… – она перестает тараторить на минутку, поднимая глаза к потолку и облизывая губы, пытаясь высмотреть в белой шпаклевке нужное слово. – Как у не взрослых, в общем.

Я неловко помогаю собрать тетради, ползая на полу на корточках и иногда разглядывая ее. Девчонка, моя ровесница, кстати, вдруг подозрительно нахмуривается. Черноволосая и зеленоглазая – прекрасной внешности. Маленький аккуратный носик, пухлые губки, наверняка местная красавица. Уже предчувствуя вопрос, пытаюсь закончить с помощью побыстрее.

–А ты…

– Да, она самая. – раздраженно бросаю, собрав все в кучу и всучив тетради в руки девчонки, поднимаюсь, стряхивая пыль со штанов. Уже собравшись было уходить обратно в класс, всяко лучше, чем слушать бесконечные вопросы незнакомцев, я останавливаюсь, когда она договаривает.

– Че она самая?! Я тебя спрашиваю, ты куда спешишь? Тут просто стопка большая, а я не то чтобы настолько мускулистая. Вот и подумала, вдруг ты проявишь милосердие, благородство, и все такое, и поможешь бедной несчастной мне донести? Нет, я, конечно, и сама смогла бы, я сильнее всех тут вместе взятых, но боюсь склероз спины отхватить. Не молодая нынче, да…

– Примешь помощь злодейки? – я вопросительно изгибаю бровь, пытаясь вспомнить, не называется ли «склероз спины» как-нибудь по-другому. Раньше болтливые люди вызывали у меня лишь раздражение и желание поскорее уйти, но эта девочка… Она первая, кто нормально со мной разговаривает и не тыкает в лицо прошлой неделей, напоминанием о ней.

– Че? – она опять переспрашивает, отсчитывая мне половину и вручая в руки с некой торжественностью. Свою стопку девчонка берет поудобнее, обхватив руками снизу и сверху. Копирую ее захват на собственной порции тетрадей, она расплывается в довольной улыбке и кивает в сторону лестнице. – Идем, злодейка, по дороге обсудим.

– Тебя как зовут-то? – интересуясь, подстраиваясь под шаг новой знакомой. Ну, шаг это мягко сказано. Бег почти что. Интересно, у нее во всех делах такая ужасающая скорость, или учительница, попросившая отнести тетради, рассчитывала на пятисекундное отсутствие?

– Шайра, а я удивлена, как ты обо мне не слышала, доучившись до своих лет. Я тут знаменитость и популярность, вообще-то, каждый сопливчик в курсе. Я столько благородных дел совершила, столько! Целый список длиннющий, вот. Мне директор лично руку жал, и к себе чай пить в любое удобное время зовет, и еще обещают в газете школьной, если она выйдет конечно, на главной странице напечатать, а саму газету моим именем назвать! Вот такая я знаменитая. Прохожу мимо, а мне вслед «о, это же Шайра!»...

– Знакомое чувство. – мрачно вставляю, поднимаясь наверх. Шайра смотрит неодобрительно, видимо сочтя мое перебивание как ужасное оскорбление. Мы проходим под окном, и солнечный луч освещает ее ставшие изумрудными глаза. А я в первые секунды встречи и не обратила на них особого внимания! Зачарованно пялюсь, едва не споткнувшись. Девчонка расслабляется, морщит нос и отворачивается продолжая.

– Уронишь – сама подбирать будешь. Так вот, я знаменитость, была волонтеркой в библиотеке школьной в последнюю неделю мая, и сейчас тоже собираюсь трудиться. Там постоянно помощь нужна, учебники старые разбирать, новые из коробок всяких доставать, по папкам ставить… Это непростое занятие! А еще моя фотография в прошлом месяце висела на доске объявлений, я победила в конкурсе резьбы по дереву. Ха! А говорили, не женское это дело, бестолочи.

Показав непонятно кому, хотя предположительно, что тем самым «бестолочам» язык, Шайра забегает за угол, и мне приходится на грани усталости ускорять шаг, следуя за ней. Девушка останавливается перед кабинетом завуча, деловито смотрит в расщелину, видимо проверяя, закрыта она или нет, и наконец, придерживая тетради одной рукой, распахивает дверь, проходя внутрь. Захожу следом, особо не осматриваясь.

– Так что, не слышала, злодейка? – Шайра ставит тетради на стол, ударяет ладонями об поверхность и пристально глядит на меня. Присоединяю свою часть к остальные тетрадям, неловко пожимая плечами как ответ, и не давая ей возмутиться, поспешно спрашиваю.

– Может, перестанешь меня «злодейкой» называть? Психологическая травма, все такое.

– Ну ладно. Дорогушечка, пойдет? Злодеюшка. Поработительница мира. Одержимая. Детка…

– Только не «детка». – качаю головой, вспоминая Пауля. Еще одной не хватало! Я выхожу из кабинета, Шайра увязывается следом, на ходу перечисляя последующие варианты, словно вздумав выбесить меня и вспомнив былую мощь шарахнуть каким-нибудь фаерболом. Невидимым, во всяком случае, потому что мощь может и вспомниться, но от мысли не вернется.

– Помощница, Тетрадконоска, Милашка, Опасная Красавица, Свет Моих Очей, Загипноженная, Вреднятина…

–Ладно, давай остановимся на Милашке. – сил не хватает дослушать, но даже после столь выматывающего общения я чувствую какую–то легкость на душе. Будто жила пять лет на Северном Полюсе в полном одиночестве, и теперь наконец поболтала с кем–то. Мы останавливаемся перед моим классом, и Шайра важно кивает, показывая, что запомнит. Она машет мне рукой на прощание.

– Еще увидимся, милашка Эйвери.

Уже который раз за день улыбка сползает с лица, и я кричу вслед.

–Так ты знаешь, кто я? Почему не боишься или что–то вроде того? – раздается звонкий смех, Шайра смотрит весело и укоризненно, и только зародившиеся было неизвестные опасения исчезают, снова уступая место легкости.

– Бояться тебя? Еще чего, да лучше ты меня бойся! Я просто в город вместе с родаками вернулась, как только все кончалось, так что твоя дурная слава до меня лишь по слухам дошла. Но это, особо не обольщайся! Я за тобой слежу.

Улыбаюсь, качаю головой, и счастливая вхожу в класс. Уже ставшая омерзительно–привычной тишина не беспокоит так сильно. Зато вот взгляды, посылаемые любимыми одноклассниками, очень даже. Есть в них что–то заговорческое…

Дохожу до своей парты, лишь потом понимая, что это не разыгравшееся воображение или паранойя – на стуле замазкой, долгосохнущей, накарябана надпись: «Достопримечательность класса: истинное зло».

– Добро пожаловать домой, детка. – гаденько проговаривает Пауль.

***

Оставшиеся уроки до обеденного перерыва прошли на удивление спокойно. Учителя обращали на меня ровно столько же внимания, сколько и раньше – то есть, почти никакого.. Возможно, они даже старались специально меня не выделять сегодняшним днем, потому что один раз на уроке геометрии я подняла руку единственная из класса, надо заметить, почти сразу пожалев об этом, но мисс Нерлиннс всего лишь одарила меня пустым взглядом, подождав еще пару секунд, и спросив другого ученика. (проще сделать вид, что тебя не существует)

Желание пойти в столовую отпало само. Даже специально взяла с собой ланч в виде порезанных кусочков яблок, но черт дернул меня испытать удачу, ведь в школьном инстаграме написали, что сегодня на обед макароны с сыром. Школьная еда – поистине мерзкое блюдо, но рыбные котлеты и макароны с сыром, пожалуй, получаются у них волшебным образом слишком вкусно.

Злодейка, не злодейка, но есть хочется всегда.

Столовая самое шумное место в нашей школе, с ней не идет в сравнение даже спортзал, обычно набитый переменами подряд мелкотней, а уроками – старшеклассниками, у которых неожиданно разболелась голова, и вместо похода к медсестре они решили догнать упущенные годы, наивно полагая, что срочные занятия физкультуры скрасят страдания.

Большая, с закругленными углами, на первом этаже – место, где при разбитой тарелке тебе будут незамедлительно хлопать, а также периодически пролетает чья–то котлета или кусочек хлеба в голову - отличников, преимущественно. Ботанов, как называют их жестокие подростки. Я беру синий, исцарапанный блюдцами и чашками по несколько раз в день поднос, ставлю на железные путы и выбираю, что буду сегодня. Обеды у нас – единственный бесплатный прием пищи, завтраки платные. Хотя младшим в этом вопросе повезло больше – первый прием пищи входит в стоимость их обучения, а до второго время не доходит, уже домой пора нестись.

На первое один вид супа и обещанные макароны. Не задумываюсь, ставлю на поднос, иду к салатам. Овощной салат, свекольный, и, почему–то, оливье. Насчет цвета майонеза возникают вопросы не только у меня – тарелки с оливье почти в полном объеме. Но я решаю рискнуть, ставя и это. Кладу рядом два кусочка хлеба, пристраиваю стакан с теплым брусничным компотом, в котором смешно булькая плавает брусника и еще какая–то неопознанная наукой ягода, и иду выбирать столы.

Иерархия столов, о которой до школы я читала лишь в книжках, наивно полагая, что так она и есть, определяется немного не по… э, системе «там спортсмены, там красотки и красавцы, там любящие коллекционировать бабочек, а там собаковеды». Все делятся на три ступени популярности. Два стола в середине – средний класс, для обычных учащихся, шумных или спокойных, любящих найти друга по еде, или же провести время в мобильнике. Хочу направиться туда, уже делаю шаг, но невольно замираю, оглядываясь, и чувствуя чей–то навязчивый взгляд.

Стол у стены принадлежит так называемым вип персонам – там сидят наикрутейшие ученики нашей школы. Вдруг вспоминаю Шайру, пристально вглядываясь в разношерстную, но небольшую компанию ребят – моей новой знакомой не видно. По крайней мере, черные волосы как у Шайры там лишь у одной девочки, но она, насколько позволяет мне разглядеть зрение, на подружку не смахивает от слова совсем. Неужели новая знакомая, так красочно и вдохновленно рассказывающая о собственной популярностью вперемешку со славой оказалась болтушкой?

Третий стол рядом с мусорными баками, нетрудно догадаться, занят теми, кого принимать в обычные места не желают. Зубрилы, аутсайдеры, или просто люди, которые не желают соблюдать правила школы, и садятся где попало не посмотрев. Оборачиваюсь обратно, так и не найдя обладателя взгляда. За средним столом меня явно не ждут, дружелюбностью там и не пахнет. (тебе нигде не рады)

Ставя поднос в самом углу третьего стола, неловко машу рукой сидящим девушкам. Все как на подбор в очках, будто там сверху чувак, отвечающий за стереотипы, решил наградить стол лузеров правдоподобными лузерами. На мое махание никто не отвечает, девочки продолжают разговор, видимо пытаясь сделать вид, что меня здесь нет. Уверена, одно мое присутствие рядом породило пару–тройку легенд. Осталось накинуть капюшон, и можно искать собственную карикатуру в школьной группе соцсети, с подписью «злодейка–одиночка: она умеет есть!».

Я успеваю съесть половину наложенного, когда инстинктивно отклоняюсь назад, тем самым уменьшив радиус брызг. В мою тарелку прилетел огрызок яблока, вместе с вложенной внутрь запиской. Ну уж дудки, читать я это точно не собираюсь! Будто назло, записка размокает в еде, раскрываясь и выдавая милейшую надпись на свете: «Приятного аппетита, детка».

Я уже догадалась, кто стоит за очередной подлостью, тут сложно не догадаться по характерному обращению, и поэтому поворачиваюсь очень раздражённо, осматривая притихшую столовую. Пауль, со своей стандартной полу–ухмылкой, вцепляется в меня взглядом. Горло раздирает от скопления всех слов обиды, рвущихся наружу.

– Как тебе супчик, Эйвери? Надеюсь, моя приправа пришлась по вкусу.

Я не успеваю ответить, неуверенный голос парня с другого конца второго стола аккуратно осведомляется.

– Эм… Тебе не кажется, что это жестоко? Она, конечно, натворила дел и все такое, но…

– Она злодейка! Или вы забыли, что она и ее Морган этот с городом сделали? Вы может забыли, что из-за Эйвери целое здание ушло под землю к чертям собачьи, и это просто чудо, что не пострадали люди! Вы забыли, как оккупирован был город, как мы все запирались в домах во время битвы? Вы забыли ее взгляд ненависти и эти напыщенные слова, что показывали по телевизору? Так вот я напоминаю! Я не жестокий, отнюдь, это называется справедливостью! Я преподаю урок тебе, детка, что бывает, когда сходишь с правильного пути на о–о–очень скользкую дорожку. И в твоих же интересах этот урок принять.

– Ты мне никто, Пауль, и мнение твое я раздавить и выбросить хочу. – процеживаю сквозь зубы, поднимаясь, и сжимая тот самый огрызок в руке за спиной. Если Морган и научил меня чему–то не совсем злому, скорее входящему в число нейтральных действий, так это скрытно брать предметы. Предполагается, что оружие. Ну и правильно предполагается, скажу я вам…

– Я твой одноклассник, и если твои любимые мамочка с папочкой не спешат тебя сдать в психушку, то лечением займусь я. Представь, совершенно бесплатно! Ко мне же, можешь не сомневаться, примкнут такие же «учителя», пострадавшие только по твоей вине, и жаждущие возмездия, а также чисто уличного и школьного учения. Таких наберется… ну, вся школа, к примеру. Каждый должен получить по заслугам, и ты получила слишком мало. – губы Пауля растягиваются в зверском оскале. Некоторые парни поднимаются, вставая рядом с ним. После пары секунд гробчайшего молчания в компанию протестующих присоединяются и девушки, и в итоге на меня смотря шесть пар обозленных глаз.

– Уходи из этой школы, Эйвери, тебе тут не рады. Мы не смогли справиться с тобой тогда, но сможем сейчас. Без сил, суперспособностей и амулетов ты никто, и звать тебя никак. Выметайся. Отсюда. К черту. – он угрожающе сжимает в руке вилку.

– Очень хочу показать один нелицеприятный жест. – я знала, что этим все должно было закончиться. Знала – и все равно поперлась в столовую. Хотя, наверное, если Пауль так грациозно и без запинки говорил напыщенные слова, то наверняка тренировался. Если тренировался – значит был готов сказать их в любом помещение. (потому что знал – союзники всегда найдутся)

–Перехоти, детка, ведь…

–Знаешь, Пауль, мне совершенно не устраивает слышать в свой адрес обращение «детка». – и пока парень думает над ответом, я, идеально прицелившись, швыряю в него огрызок яблока. Раздается тихий звук удара, парень шагает назад, удивленно округляя глаза и касаясь лба, куда прилетел огрызок. Через секунду Пауль оскаливается, одним коротким кивком показывая, что пора брать вилы и гнать ведьму взашей. (ведьма, ведьма, ведьма)

Я бегу.

Так можно описать поход к последним двум урокам, которые наступят через пару минут. Я бегу, вот только на уроках оставаться не вижу никакого смысла. О моей выходке наверняка уже идет молва, а Пауль тренируется делать жалобное лицо и яростно тереть лоб ногтями, чтобы показывать его в кабинете директора –красный такой лоб. Интересно, он вытер капли супа, или прямо так оставил? Ну а что, неплохое вещевое доказательство... Хотя, вся столовая будет его адвокатами.

Забегаю в класс, мигом опрокидывая вещи в рюкзак, ставлю его на парту и пытаюсь нервно застегнуть. Оставшееся десять человек в классе смотрят удивленно и недоверчиво. А потом телефон одного из них жужжит, оповещая о новом сообщение. (или посте)

Молния поддается, я забрасываю портфель на плечи, на этот раз продевая руки в две лямки – так проще бежать. Чтобы попасть в раздевалку можно либо пройти по светлому коридору, то есть по прямой, либо обогнуть, поднявшись на лестницу и пройдя по второму–третьему–четвертому этажу, спускаясь прямо перед входом в раздевалку. Но там же и столовая. Экстренно решая думать по ситуации, я распахиваю дверь класса… И мгновенно захлопываю снова, едва не пришибив одноклассницу. Ту самую, что стола рядом с Паулем намереваясь как минимум порезать меня в фарш. (много крови)

Отлетаю к окну – оно всегда приоткрыто, несмотря на факт, что наш класс располагается на первом этаже. Никакой сетки или решетке нет – они лишь в столовой и светлом коридоре. О безопасности директор как–то забыл подумать, и пока что желающие не сидеть на последнем уроки, и разочаровавшиеся в школьной, не выпускающей их охране ученики, могут спокойно капитулировать через окно. Забираюсь с ногами на подоконник, потом усаживаюсь, затем переворачиваюсь, чтобы спрыгнуть, видя последние вытаращенные глаза.

И тут же жалею.

В руках у Ионы, девчонки, преследующей меня, малиновая легкая курточка. Моя курточка. То, что рядом с ней находятся ножницы мне совсем не нравится. Мне вообще эта ситуация не нравится, если честно.

– Я отдам ее не поврежденной, если вернешься прямо сейчас. Ты не права, Эйвери, и прекрасно понимаешь это.

– Что будет, если я вернусь? – интересуюсь холодным голосом, так противоречащему внутреннему бурлящему огню. Иону хочется порвать на маленькие Ионочки, если она хоть пальцем еще раз дотронется до моей вещи. (папа бы расстроился).

– Мы тебя побьем. – отвечает одноклассница честно, поднося острие ножницы и тыкая в место на куртке, где предположительно могло бы быть сердце. Под напором образуется маленькая дырочка. Я морщусь, что не ускользает от взглядов подростков.

– Не очень сильно, на первый раз. Заведем в какой-нибудь туалет или раздевалку. У Пауля есть ключи, запремся и побьем. Может, до крови дело не дойдет. Хотя, наверное, дойдет. Возвращайся, и завтра мы тебя пожалеем. Чуть–чуть. – он по–доброму прищуривается, протыкая куртку еще больше.

– Если бы у меня были силы… – начинаю горестно, сейчас даже не контролируя голос. –… Я бы сожгла весь город.

Вру, конечно, бессовестно, ничего бы я не сожгла, но обманка прекрасно действует – Иона шокировано замирает, давая мне в последний раз посмотреть на подарок оставившего нас с матерью отца.

А затем спрыгиваю вниз.