Аравия, 1589 год.

Поддерживая двумя руками распухший живот, Гюльфем вошла в трапезную, где её ждал Хусейн. Стол в виде длинной доски, установленной на козлах, был накрыт нехитрыми яствами, приготовленными из молока, куриных яиц, овощей и злаков. В последнее время постаревший наставник царя предпочитал простую неприхотливую кухню и полностью отказался от вина, хотя и раньше употреблял его только по особым случаям. Теперь все праздники он отмечал айраном - вином стариков - и закусывал мякишем хлеба или горбушкой, размоченной в нём же. Гюльфем подозревала, что у него начали выпадать зубы. Но он был слишком горд, чтобы признаться в этом.

При виде подопечной Хусейн встал из-за стола и поспешил к ней. Поддерживая Гюльфем, он подвёл её к столу, где лежала большая удобная подушка, принесённая специально для неё. Гюльфем буквально растеклась по ней как студень. В последний месяц живот у неё опустился, ей стало легче дышать, но трудно ходить и особенно сидеть за столом.

Устроившись рядом, Хусейн подождал, пока она отдышится и сказал, как бы извиняясь:

- Ужин сегодня лёгкий, дочка. Мне кажется, нам обоим лучше воздерживаться от мясной пищи, хотя бы по вечерам. Я уже с трудом её перевариваю, а ты вот-вот должна разрешиться. Повитуха сказала, что на пустой желудок легче родить.

- Благодарю за вашу заботу, Ходжа (прим. автора: учитель), - рассеянно отвечала Гюльфем.

- Зови меня отцом, - ласково попросил он.

От его неожиданной просьбы у неё стало сухо во рту, и она отпила пару глотков из своей чаши, куда он заботливо налил ей айран.

- Пожалуйста, уважь старика, - не отставал он. - Я со своей стороны давно почитаю тебя дочкой.

Она была удивлена и смущена.

- Мне приятно это слышать, но… немного странно. Ведь ваш воспитанник, которого вы считаете сыном, кажется, уже и думать про меня забыл.

- А какое мне до него дело? - вдруг сказал Хусейн, приведя её в ещё большее удивление. - У меня своя голова на плечах, чтобы думать, и своё собственное сердце, чтобы не забывать. И если он забыл о своём долге, то я, как его бывший наставник, могу только осудить его за это. А как свободный и независимый человек, взять его долг на себя. К сожалению, не в моих силах выплатить его целиком. Но это и не требуется. Я уже проконсультировался с кадием. Есть две возможности, дочка.

Гюльфем уставилась на него во все глаза. Каждой своей репликой он поражал её всё сильнее и сильнее.

- Я не понимаю, о чём вы говорите, - пролепетала она.

- Сейчас всё растолкую, - пообещал старик.

В его выцветших серых глазах зажёгся задорный огонёк, осветив их молодым блеском. Гюльфем снова обратила внимание, как уже обращала не раз, на его породистую внешность. Время пощадило благородную красоту его лица, тронутого чуть видимой сеточкой морщин, черты его сохранили чёткость и выразительность. Дома он никогда не носил тюрбана, а без него смотрелся моложе. Его слегка поредевшие каштановые волосы были прихвачены сединой лишь у самых висков.

- Итак, первая возможность, - молвил он, загибая мизинец. - Я могу попросить одного из своих сыновей жениться на тебе и усыновить твоего ребёнка. И вторая, - он загнул безымянный палец, - я могу сам заключить с тобой брак. О, не бойся, дочка, - воскликнул он, заметив ужас в её глазах, - это чистая формальность. Наши отношения останутся прежними, но ты будешь защищена со всех сторон, и никто не посмеет оспорить моё завещание. Я решил всё, что у меня есть, завещать твоему сыну. Давно хотел это сделать, да кадий меня отговорил. Сказал, что лучше подождать до его рождения.

Гюльфем пришла в полное замешательство.

- Я всё-таки не понимаю…

- Ну, что тут неясного, - проворчал Хусейн, уткнув глаза в голубую фаянсовую тарелку с овощным рагу. - Повелитель, судя по всему, не намерен признавать своё дитя и нести за него ответственность. За те полгода, что мы прожили с тобой под одной крышей, он ни разу тебя не навестил. Хуже того, не написал ни строчки. Как ты просила, я регулярно сообщал ему, как развивается беременность. Что нет никаких осложнений, слава Аллаху. Может быть, следовало наоборот напугать его, что есть угроза выкидыша, но я не осмелился. А в ответ, увы, полнейшая тишина. Совершенно очевидно, что ни ты сама, ни ваш будущий ребёнок его больше не волнуете.

Гюльфем уронила голову на руки и тихо заплакала. Ей безумно захотелось, чтобы пол под ней разверзся и поглотил её вместе с плодом её злосчастной любви. Тогда бы ей не пришлось терпеть эту невыносимую пытку.

Когда она подняла залитое слезами лицо и взглянула на Хусейна, то сразу заметила тень, омрачившую его ясное чело. Он явно хотел добавить что-то к уже сказанному, но не решался, видя, сколько боли это ей причиняет.

- Вы о чём-то умалчиваете, Ходжа. Умоляю, раз уж вы начали говорить, изложите всё до конца. Не надо меня щадить. Вы не сделаете мне ещё больнее, чем уже сделали.

- Ты уверена, дочка? - мельком взглянув на неё, спросил он.

- Конечно, - улыбнулась сквозь слёзы Гюльфем. - Ведь вы пока не сказали мне ничего, о чём бы я не знала сама. Всего-то озвучили мою беду и обозначили её размеры.

- Я скажу тебе то, чего ты пока не знаешь, - отважился Хусейн. - Месяц назад я написал последнее письмо повелителю, напомнив в нём, что он обещал приехать к родам, а они уже на подходе. Только на сей раз я малость схитрил - вложил это послание в другое, адресованное его начальнику стражи. В нём я попросил, как его доверенное лицо, открыть нам, отчего он с нами так поступает и что могло заставить его отвернуться от нас.

Гюльфем сделала нетерпеливое движение, но Хусейн протянул к ней руку, моля о терпении.

- Две недели назад я получил ответ.

- От повелителя? - с надеждой спросила она.

Старик глубоко вздохнул.

- Нет, дитя моё, от его нового начальника стражи Рустема. Прежде всего, он сообщил, что Бехрам неожиданно исчез и теперь он занимает его место. Я не знаком с этим человеком, но отдаю ему должное. Он серьёзно относится к своим обязанностям, потому как дал мне исчерпывающее объяснение тому, что происходит с государем. Каких только догадок мы с тобой ни строили, но такого поворота событий не могли себе представить.

- Так что с ним случилось? Ради Аллаха, не тяните!

Набрав в грудь воздуха, Хусейн провещал:

- Оказывается, пока государь был здесь, его жена сбежала из дворца, оставив ему прощальную записку. В ней сообщалось… В общем, не буду тебя томить, скажу в двух словах. Она узнала о его связи с тобой и решила вернуться на родину. Во дворце все до сих пор в недоумении, как ей это удалось. А государь так в полном отчаянии. Она ведь тоже ждала дитя, как и ты. Царица Хафиза посоветовала сыну послать письмо султану Акбару с требованием отдать им ребёнка, когда он родится. Они понадеялись на то, что беглянка не захочет с ним расставаться, и они вернутся вместе. Но не тут-то было.

- Им не отдали дитя? - задержав дыхание, спросила Гюльфем.

- Нет, отчего же, отдали как миленькие. Это оказалась девочка, похожая на свою мать так, что никаких сомнений в своём отцовстве у повелителя не возникло. Он побаивался, что его могут обмануть, подсунув ему чужого ребёнка, пока не увидел малютку. Но дело-то не в этом. Жена его осталась в Индии, а Рустем по секрету сообщает, что он больше хотел вернуть её, чем плод их любви. Сказать, что он был разочарован, значит, ничего не сказать. Его охватила глубокая апатия, какая часто приходит на смену отчаянию. Он перестал следить не только за собой, но и за своей державой. Забросил все дела и начал пить, причём со страшной силой. Слава богу, что у него есть мудрые советники, которые вершат их за него. Однако это может плохо кончиться. Понимая, что трону грозит новый переворот, царица Хафиза нашла ещё способ обнадёжить сына. Вернее, целых два.

- Какие же? - замерла Гюльфем.

- Во-первых, она внушила ему, что пока от него не требуют развода, не всё ещё потеряно. Гордячка истоскуется по дочери и сама изъявит желание помириться с ним, хотя бы ради неё. Или на худой конец попросит разрешения повидаться с ней, и дело останется за малым.

В потускневших от слёз глазах Гюльфем блеснула искра надежды.

- Когда-нибудь ему надоест ждать у моря погоды, - воскликнула она, сжимая ладони. - И тогда он вспомнит обо мне, о сыне, которого я рожу со дня на день. Жена не дала ему сына, а Румайла так нуждается в наследнике.

Хусейн покачал головой, отметая её доводы.

- Не тешь себя надеждой, дочка. Очевидно, он очень крепко её любит. И пока они не разведены, будет терпеливо ждать у моря погоды, иными словами, перемены к лучшему. Не жди, что его терпение иссякнет. Скорее её обида на него пройдёт; она остынет и опомнится. Подумай сама: раз у него не просят развода, значит, не больно и хотят. Вот почему он не даёт нам о себе знать. Ему страшно к тебе приблизиться, он боится…

- … её спугнуть? - усмехнулась Гюльфем.

- Вот! - ударил в ладоши Хусейн. - Лучше смейся, а не плачь! Не показывай никому своей боли. Пусть никто, кроме меня, не увидит, как тебе тяжело.

Она опять уронила лицо в ладони, но вдруг, что-то вспомнив, подняла на него глаза и спросила:

- А второй способ? Вы сказали, что его мать нашла ещё какой-то выход. Какой же?

Хусейн пожал плечами.

- Рустем ничего о нём не сообщает. Упомянул, что это тайна за семью замками. Конечно, ему при его должности положено всё знать, но… думаю, тут нет ничего полезного для нас, иначе он бы не наводил туману. У меня сложилось о нём хорошее впечатление. Кажется, он сочувствует нам.

- Я хочу почитать его письмо, - сказала Гюльфем.

- Это ни к чему, - возразил Хусейн. - По-моему, и так всё предельно ясно. Ты должна забыть о повелителе и подумать о сыне. Понимаю, как тебе нелегко смириться с тем, что его отец не хочет признавать его, но это необходимо сделать. Возьми себя в руки. Он не приедет к твоим родам, как обещал. Ну, и бог ему судья! Мы сами со всем справимся. Я-то, слава Аллаху, не отказываюсь от вас. Мы оформим брак, но фактически ты будешь мне за дочь, а твой сын за внука. Я богат; не так, как мой ученик, но всё же вполне обеспечен. Поместье приносит мне хороший доход, особенно конеферма. Я давно поставляю своих рысаков не только ко двору, но и за границу. Всё, всё, что я имею, достанется вам!

- Но почему? - удивилась Гюльфем.

- Потому что я люблю тебя и ребёнка, которого ты носишь. А его так вдвойне, ибо отца его любил как родного сына. Но после того как он поступил с тобой, в моём сердце не осталось к нему любви. Не будь он государем, я бы написал ему пару ласковых… Выходи за меня, дочка. Я не вижу иного выхода для всех нас.

Она сжала голову руками, как будто хотела выдавить из неё и боль, и непрестанные думы о государе и свою непреходящую любовь к нему.

- Я не могу! Мне надо как-то собраться… Я не могу сейчас думать об этом.

- И не надо, - охотно согласился он. - Никто тебя не торопит. Ещё будет время, когда ты родишь. Всё равно сначала нужно испросить разрешения на наш брак у повелителя. Мы оба свободны, но сын всё же его и поместье, кстати, тоже. Оно в моём пожизненном владении, но принадлежит ему. Однако я уверен, что он не только будет не против, но даже рад обеспечить вас с сыном подобным образом.

Гюльфем едва слушала, о чём он толкует, и Хусейн, заметив это, решил до поры отложить разговоры о свадьбе. Слишком тяжёлый удар он нанёс ей, хотя не такой уж неожиданный. Полгода молчания в ответ на регулярно идущие письма говорили сами за себя. Но неизвестность успокаивала, в ней можно было черпать надежду. А теперь всё прояснело и надежды не осталось. Мужчине всегда легче узнать правду, чем женщине. Лишённая возможности создавать что-либо материальное, она принимается строить воздушные замки и очень страдает, увидев, как они тают в воздухе.

- Почему ты ничего не ешь, дочка? - запоздало удивился старик, только сейчас обнаружив, что она не притронулась к еде.

Гюльфем лениво поковыряла ложкой в глубокой миске с остывшей чечевичной похлёбкой.

- Что-то меня мутит, - пробормотала она, меняясь в лице. - Пожалуй, я не буду ужинать. Пойду лучше, прилягу.

- Тебе помочь?

- Не стоит беспокоиться. Я сама доберусь.

Гюльфем попробовала встать, опираясь рукой о стол, но от резкого движения у неё потемнело в глазах. Колени подломились, и она упала без чувств, неосознанно схватившись за скатерть и потянув её за собой.

Хусейн остолбенел, глядя, как горы посуды со снедью валятся на пол, обдавая масляными брызгами и его нарядный столешник из дамаста, и дорогой турецкий ковёр. Но в этот миг он думал только о том, что его подопечная могла удариться животом при падении или пораниться об осколки.

На шум сбежались слуги, такие же немолодые, как хозяин дома. Но все они состарились у него на службе, а он был из тех, кто привыкает к своему окружению и не любит его менять.

- Что случилось? - спросил управляющий.

Хусейн молча указал на Гюльфем, лежавшую на полу без сознания.

Его маленький штат не включал эскулапа, поэтому на помощь позвали повивальную бабку, которая уже недели три как поселилась в усадьбе. До этого она приходила через день осматривать будущую мать из ближайшей деревеньки, где жила со своей сестрой. Обе были вдовами в почтенном возрасте. К слову сказать, в этом местечке остались только дети да старики. Вся молодёжь разбрелась на заработки по богатым фермам, которыми изобиловало восточное приграничье.

Повитуха, которую прозвали Кривой Фатимой (один глаз у неё закрывало бельмо), скучала без практики, помогая сестре нянчить внуков. Обе были на седьмом небе от радости, когда к ним однажды заглянул в гости владелец самого большого поместья в округе, известного тем, что в нём вырос повелитель. Хусейн нанял обеих старух: Кривую Фатиму, у которой не было деток, позвал в повитухи, а её многодетную сестру в няньки к будущему малышу. Все остались довольны, и особенно одноглазая Фатима. По деревушке бродили слухи, будто живущую у него женщину привёз в Хумаду сам государь, а Фатима была любопытна как сорока и жаждала выяснить, правда ли это. То, что владелец усадьбы называл её своей дочкой, а её будущего сына внуком, не могло обмануть ушлую старушку. Она считала, что люди зря болтать не станут.

Гюльфем осторожно перенесли на диван и отгородили плотной узорчатой ширмой. Лишь после этого Фатима приступила к осмотру. Минут через десять она вышла из-за ширмы и с важностью объявила:

- Роды начинаются. Немного рановато, но ничего страшного. Ребёночек доношенный и очень шустрый. Иншаллах, к ночи станете дедулей, сид (прим. автора: форма вежливого обращения к мужчине).

- Она очнулась? - спросил Хусейн, к которому от волнения вернулся дар речи.

- Приходит в себя. Где нам расположиться, сид?

- На женской половине всё давно готово. Скажи служанкам, пусть согреют воду и простыни, а мы аккуратненько перенесём туда госпожу.

- Нет, - раздался из-за ширмы слабый голос Гюльфем. - Только не туда. Я не хочу рожать здесь, в доме.

В комнате повисло неловкое молчание. Стало слышно ржание резвившихся на ближнем выгоне лошадей.

- А где ты хочешь рожать, дочка? - ласково спросил Хусейн.

- Там, где обещала повелителю, - отвечала Гюльфем. - В шалаше, который я обязалась построить на вершине холма.

Кривая Фатима всплеснула руками от изумления. В следующую минуту роженица показалась из-за ширмы, одной рукой поддерживая живот, другой поглаживая спину.

- Что вас удивляет, ханум (прим. автора: форма обращения к женщине)? - спросила она Фатиму. - Я всю беременность заявляла во всеуслышание, что дала такое слово государю. Наш сын должен родиться там, ведь подобными вещами не шутят.

- А я как раз была уверена, что вы шутите, - глупо улыбаясь, прошамкала старуха.

- Говоря, что готова совершить такой подвиг?

- Нет, что ваш ребёночек от повелителя.

- Уверяю вас, ханум, это так и есть.

Но Кривая Фатима продолжала сомневаться, пока в их перепалку не вмешался Хусейн.

- Однако, дитя моё, поскольку он своего слова не сдержал, не явившись к твоим родам, ты тоже не обязана держать своё.

Гюльфем на секунду застыла в растерянности, но затем нашлась:

- Возможно, он ещё появится, Ходжа. Не верит моё сердечко, что государь окончательно забыл обо мне. И что он скажет, увидев, что я нарушила своё слово, тогда как он свой долг и обещание выполнил?

Ага, значит, это всё-таки его женщина! Зачерствевшее сердце Кривой Фатимы ожило и запело от радости. Теперь все деревенские кумушки обзавидуются, узнав, ЧЬЕГО сына она пустила в мир, и перестанут, наконец, подсмеиваться над её бельмом. Она им всем носы утрёт!

- Ай! - сложилась пополам от боли Гюльфем. - Живот схватило. Ну, что вы застыли, как истуканы? - накинулась она на слуг. - Скорее тащите меня на холм, пока я не родила прямо здесь.

- Хорошо бы так, - фыркнула Фатима, - но не рассчитывайте на скорое разрешение. Это только первая схваточка. Ещё успеете сложить свой шалаш, дабы не выставлять своих тайников всем ветрам.

Старики прыснули от смеха, а Гюльфем скривилась, но на этот раз не от боли, а с досады.

- Зубоскалка, - процедила она сквозь перламутровые зубки. - Да я уже давно собрала его из кипарисовых веток. Заранее позаботилась о своём удобстве, да и о вашем, кстати, тоже.

Кривая Фатима ударила себя по жирным бокам.

- Это что же - и мне придётся карабкаться на гору?

- Куда же я без вас! - съехидничала Гюльфем.

- Господь Вседержитель! Вот так приключение на старости лет!

- Зато будет что вспомнить.

- Ну, хватит, - оборвал перепалку Хусейн, - пошутили и будет. Пора браться за дело. Ступай, Фатима, собери свою сумку и заодно предупреди сестру, чтобы была наготове. Её услуги нам тоже скоро потребуются.

Когда старуха, продолжая квохтать, удалилась, он раздал чёткие указания слугам. Те живо раздобыли покрывало из верблюжьей шерсти, расстелили на полу и уложили на него Гюльфем. Затем четверо самых крепких старичков закинули его углы себе на плечи и слегка натянули, чтобы она лежала в нём, как в гамаке и не вывалилась, когда они будут подниматься по крутому склону.

Отступив на пару шагов, Хусейн дотошно оглядел приспособление для переноски роженицы и остался доволен. Прочитав молитву, он велел распахнуть настежь дверь в трапезной и все другие двери дома, ведущие наружу. Приказание его было исполнено так же беспрекословно и быстро, как все его распоряжения. Хусейн похвалил себя за то, что никогда не изменял своим привычкам. Будь его прислуга моложе, вряд ли бы проявила понимание и скромность в таком щепетильном деле.

Выйдя во двор, маленькая процессия во главе с хозяином двинулась по узкой извилистой тропке к видневшимся на горизонте холмам. Необычное зрелище привлекло внимание конюхов и прочей дворни. Чабаны, пасшие на изумрудных выгонах племенных жеребцов и кобыл, выворачивали шеи, провожая взглядом четырёх Мафусаилов, тащивших на плечах стонущую от боли женщину. То там, то сям через щели в плетнях и изгородях на них смотрели горевшие любопытством глаза.

Кривая Фатима вскоре присоединилась к шествию. Догнать носильщиков было нетрудно, так как они передвигались очень медленно, боясь растрясти свою живую ношу. Через плечо у старухи была перекинута холщовая сума с разными нужными ей инструментами, а в руках она несла небольшой узел со свежим бельём.

- Вооружилась до зубов, Фатима? - оглянувшись на неё, пошутил Хусейн.

Не ответив, она сосредоточила всё внимание на дороге. Тропинка постепенно сужалась, и навстречу всё чаще попадались колючие растения, впивавшиеся в ноги. Отодрав их от щиколотки, повитуха заметила на ней кровь и, не сдержавшись, разразилась бранью.

- Что за дикость - рожать на вершине горы, как какая-нибудь животная самка! Ей-богу, мне странно, сид Хусейн, что вы поощряете этакое безрассудство.

- Не ворчи, Фатима, - бодро откликнулся Хусейн, прокладывая всем дорогу с помощью своего железного посоха. - Наши первобытные предки рожали именно так - на лоне дикой природы. Так они были ближе к Господу, в которого ещё не верили, но подсознательно ощущали его присутствие. А мы уверовали, но стали рожать в домах за глухими стенами.

- Скажете тоже! Господь всевидящ, ему стены не помеха. И потом, ваша дочка так решила совсем не поэтому. Она не теряет надежды, что её милый появится в последний момент и восхитится её мужеством.

- А хоть бы и так, - ответил Хусейн, отбрасывая посохом ползучий сорняк с комом сухой земли. - Её мужество достойно восхищения.

- Только не моего, - бросила Кривая Фатима. - Рассуждать легко, но торчать-то с ней в глухом месте и принимать роды придётся мне, а не вам. А ведь они у неё первые, значит, могут затянуться на сутки.

- Не волнуйтесь, ханум, - донёсся с носилок голос Гюльфем. - Роды у меня уже не первые, посему я надеюсь управиться до ночи.

Фатима чуточку успокоилась, но ненадолго. Вскоре снова послышалось её недовольное брюзжание.

- Рожать в горах - да где подобное видано! А если дождь пойдёт? Мальчишки из нашей деревни любят лазать по холмам и разорять птичьи гнёзда. Вдруг увидят что, вот стыда-то будет, вовек не отмоемся. Опять же зверьё повсюду бродит. А ну как хищники учуют нас и нападут.

- Мы будет охранять вас всем скопом, - пообещал ей Хусейн. - Я пригоню сюда ещё людей. Они оцепят холмы со всех сторон и никого к вам не подпустят. Ни о двух, ни о четырёх ногах.

- А со стороны ущелья? - прищурила единственный глаз Фатима. - Говорят, там полно змей и ядовитых пауков величиной с черепаху.

- Ба, а для чего, по-твоему, я держу на службе трёх змееловов? Они не зря едят свой хлеб. Пусть только покажется какая-нибудь змейка, враз её истребят.

Фатима умолкла, то ли исчерпав все доводы, то ли потому что процессия, наконец, приблизилась к своей цели. Требовалось собраться с духом, чтобы одолеть крутой подъём на возвышенность, с которой Сарнияр Измаил любил любоваться закатом. Носильщикам предстоял непростой путь. Карабканье вверх по такой крутизне с тяжёлым грузом на плечах отнимало у них все силы. Хусейн, как мог, подсоблял им, поддерживая роженицу. Кривой Фатиме пришлось самой о себе позаботиться.

Пыхтя и отдуваясь на каждом шагу, она кое-как влезла на вершину и перевела дух. К этому времени Гюльфем со своим эскортом была уже там. Она полулежала на раскинутом покрывале у входа в шалаш, а старички сгрудились подле неё.

Фатима уставилась на хлипкое сооружение. С виду оно радовало глаз. Чувствовалось, что над ним трудились с любовью и заботой о себе, собрали аккуратно и ровно из веток росших поблизости деревьев. В основном это были кипарисы, лиственницы и небольшие сосенки. И выстроен шалаш был недавно, так как хвоя ещё не осыпалась, и в воздухе витал её неповторимый запах. Но заглянув внутрь, она сразу поняла, что он не годится для той цели, ради которой был возведён.

- Прелестное любовное гнёздышко, ничего не скажешь. Вы, голубушка, когда его строили, явно думали не о предстоящих родах. У вас вообще, как я замечаю, мозги повёрнуты не туда, куда нужно.

- Чем ты опять недовольна, Фатима? - раздражённо спросил Хусейн.

Повитуха ткнула себя в пышный бюст.

- Вы видите, какая я дородная, сид? Но даже похудей я резко, как индюшка, из которой вытопили весь жир, и тогда тут не вмещусь, не говоря уже о том, чтобы подселить к себе роженицу. А ведь мне для того, чтобы она тоже потеряла в весе, надо ещё и руками там шевелить. Я доходчиво объясняю?

- Более чем, - испустил вздох Хусейн.

- Недаром говорят, что с милым рай в шалаше, - не унималась Фатима. - В нём удобно делать детей, а не рожать их. Для этого ни много места, ни света не требуется.

Хусейн переглянулся со слугами, которые ещё не отдышались и не могли говорить. Но нетрудно было догадаться по их лицам, что они думают.

- Раз уже мы забрались сюда, - высказал он общее мнение, - назад не свернём. Располагайтесь прямо здесь, на земле, если шалаш вас не устраивает. Надо чего - мы вам принесём.

Повитуха завела новую тираду о том, какая это срамота - заниматься такими вещами под открытым небом. Под конец её она показала на солнце, висевшее уже совсем низко. С вершины холма всё было видно, как на ладони и стало понятно, что до заката остался час-полтора.

- Скоро начнёт темнеть, - подчеркнула она, - а мне нужно часто осматривать роженицу. Вы знаете, что я наполовину слепа. Что я смогу разглядеть одним глазом впотьмах?

- Ну, эта беда поправима, - улыбнулся Хусейн.

- Вы одолжите мне свой, чтобы я лучше видела? - съязвила она.

- Нет, - рассмеялся он. - Мы принесём много факелов. Получится двойная польза: вам будет светло и не страшно. Хищные звери не подойдут близко.

- Может, их и спугнёте так, но только не местных кумушек. Тем лишь дай пищу для разговоров, неделями потом будут языками чесать, отчего это в горах огни горели.

Несмолкаемый бубнёж повитухи довёл Хусейна до белого каления, и он решил положить ему конец единственно возможным способом: при помощи денег.

- Послушай, Фатима, - сказал он, - я тебя хорошо понимаю. Тебе приходится выполнять свою работу в экстремальных условиях. Поэтому я заплачу тебе втрое больше, чем обещал, только сделай одолжение: перестань жаловаться на неудобства.

- Втрое? - радостно встрепенулась Фатима. - Ну, тогда ладно, умолкаю. Несите скорее факелы и заодно еды прихватите. Чегой-то проголодалась я на свежем воздухе. Только ничего постного не надо. От вашей травы у меня, не дай Аллах, кишки скрутит, и буду я бегать по кустам вместо того, чтобы за родами следить.

- Хорошо, как скажешь. От обеда остались цыплята, их и принесём.

- Тогда уж и набиза (прим. автора: финиковое вино) захватите. Для бодрости духа.

- Я не держу у себя в доме вина.

- Вот уж напрасно. Вино - молоко стариков. Чем его заменишь?

- Шербет из винных ягод подойдёт?

Фатима скорчила кислую мину.

- Сгодится, раз нет вина. Ну всё, идите уже, хватит канителить. Да, не забудьте к нему хлебцев, а лучше пирога слоёного с голубями. Он тоже должен был от обеда остаться.

Старики начали осторожно спускаться вниз, помогая друг другу. Подождав, пока шум от их спуска затихнет, Фатима без лишних церемоний присела на покрывало у ног Гюльфем и неожиданно резко развела их в стороны. Молодая женщина издала протестующий возглас.

- Что вы делаете, ханум?

- Хочу посмотреть, как идёт раскрытие.

Гюльфем усмехнулась.

- Полагаю, что никак.

- Что ты в этом смыслишь, - пробубнила повитуха и вдруг обмерла, выпучив единственный глаз. - Постой, о чём это ты?

- Вы много себе позволяете, - рассердилась Гюльфем. - Не смейте мне тыкать.

- Что же, получается, вы разыграли обморок и схватки? - сбавив тон, спросила Кривая Фатима.

- Разве такое можно сыграть? - искренне удивилась Гюльфем.

- Все женщины великие притворщицы, - с презрением к собственному полу отметила Фатима.

- Зачем бы мне притворяться?

- По-моему, вам очень хотелось оказаться здесь, а ваш отец - если он вам отец - испугавшись обморока, вам потрафил.

На лице Гюльфем появилось угрожающее выражение.

- Не вздумайте выложить ему своё умозаключение, не то я столкну вас в ущелье, а ему скажу, будто вы свалились сами, пойдя по нужде в кусты.

- Выходит, я угадала?

- Пальцем в небо. Схватки у меня и вправду начались, но потом вдруг внезапно прекратились.

- Такое бывает, - кивнула Фатима, - к примеру, от испуга. Но с чего бы вам пугаться? Высоты вы явно не боитесь, зверей и ползучих гадов тоже.

Грозный оскал на лице Гюльфем расплылся в томно-мечтательную улыбку.

- Конечно, нет. С тех пор, как уехал повелитель моего сердца, не проходило дня, чтобы я не поднималась сюда встречать рассвет и провожать закат. Он сам так любил следить за сменой светил, что и мне передал свою любовь.

- Сентиментальная чепуха! - насмешливо фыркнула старуха.

- Вам просто незнакомо это чувство. Когда по-настоящему любишь, начинаешь верить в любое чудо. Например, в то, что схватки у меня прервались, потому что он ещё не подъехал к поместью. Они возобновятся, когда он окажется здесь, и наш сын, как он и хотел, родится у него на глазах.

Кривая Фатима, разинув рот, смотрела на Гюльфем.

- Только не сочтите меня за сумасшедшую, - воскликнула та, безошибочно истолковав её взгляд.

- Все влюблённые немного сумасшедшие. Но таких безумных фантазий, как у вас мне ещё не доводилось слышать.

Повитуха поудобнее устроилась на покрывале и продолжила вкрадчивым тоном:

- Давайте поговорим начистоту, госпожа. Насколько я понимаю, сид Хусейн вам неродной отец.

- Нет, - сухо молвила Гюльфем. - Он наставник моего возлюбленного. Был ему за отца, пока покойный царь находился в ссылке. Их связывает такая же крепкая и нерушимая любовь, какая бывает между отцом и сыном.

- А теперь вы здесь отбываете ссылку, так? Государь убрал вас подальше с глаз, когда вы ему приелись. Вы уже не первой молодости, наверняка вам подкатило к тридцати. Зачем ему увядающий цветок, когда кругом хватает свежих и юных? Конечно, он тоже уже не юноша, но мужчины дольше не изнашиваются, чем мы, женщины. И даже если пьянство и другие пороки скажутся на нём, ему богатство и могущество молодость заменят.

- Вы очень мудры, ханум, - выдавила сквозь зубы Гюльфем.

- И вам давно пора образумиться. Держитесь за сида Хусейна. Он любит вас как дочь, а ваш ребёнок ему дорог так же, как дорог был его отец. Это с одной стороны. С другой он печётся о вас, потому что его воспитанник совсем вас забросил. Старик понимает, что кроме него о вас позаботиться некому. Вот в чём состоит ваше счастье, а не в тех иллюзиях, какими вы его подменяете.

- Государь придёт, - прошептала Гюльфем, - ещё до того, как сядет солнце. Я чувствую это всем сердцем.

- Будет уже ерундой страдать, - обозлилась старуха. - Взрослая женщина, а наивна как девчонка. Не придёт ваш милый, иначе давно был бы здесь. Или хотя бы письмо написал. Он хоть раз подтвердил вам, что будет присутствовать при родах?

- Нет, - всхлипнула Гюльфем.

- Вот то-то и оно, - щёлкнула пальцами Фатима. - Небось, и не вспоминает о своём обещании. А вы тут готовы жизнью для него рисковать и нас всех на уши поставили. Поберегли бы лучше своего приёмного отца. Он ведь немолод уже, у него сердце может не вынести ваших выкрутасов. Давайте скажем ему, когда он придёт, что у вас были ложные схватки, вернёмся в усадьбу и станем спокойно ожидать родов дома.

- Нет, - упрямо повторила Гюльфем. - Государь не может нарушить своё слово. Он придёт в свой самый любимый час суток - когда солнце гаснет, а по краям неба расходятся зелёные лучи. А я, чтобы его не подвести, в тот же час рожу ему сына.

Кривая Фатима покрутила пальцем у виска, выражая своё отношение к этому бреду. Заслышав шум, идущий снизу, Гюльфем сдавила её дряблое запястье и торопливо зашептала:

- Не говорите ничего Ходже, прошу вас. Он разволнуется, а ему это вредно. Я всё равно не уйду отсюда, пока не исполню свой долг.

- Не скажу, если он не спросит, как подвигаются наши дела, - отвечала старуха. - Сид Хусейн платит мне не за то, чтобы я врала ему. Вам должно быть стыдно, госпожа. Мало того, что вы его обманываете, так ещё и меня заставляете.

Но старый хозяин не пришёл. Вернулись только его слуги с четырьмя горящими факелами в руках. Они воткнули их в землю по углам от покрывала, на котором сидели женщины. Стало светло почти как днём. Колеблемый слабым ветерком огонь факелов озарил неровную поверхность холма со скудной растительностью. Однако с той стороны, что вела к ущелью, она была гуще. Там росли кустарники, раскинутые веером, с длинными острыми листьями, а между ними небольшие островки цветов. Ярко-жёлтые с оранжевыми сердцевинами, они казались капельками солнца, светившими с земли.

Обведя хмурым взглядом окружающий пейзаж, Кривая Фатима спросила, где хозяин.

- Он не стал подниматься, - ответил кто-то из слуг. - Одышка его совсем замучила. Просил вас немедленно подать сигнал, когда всё закончится. Для этого достаточно загасить один факел. Мы снизу заметим, что огней стало меньше, и заберём вас отсюда.

- Экие затейники, - буркнула старуха. - Еду хоть не забыли принести?

Вместо ответа слуга выставил вперёд большую корзину, доверху забитую снедью.

- А это для вашего отдыха, - сообщил он, положив рядом две пышные подушки и аккуратно свёрнутые тёплые пледы.

- Вот уж напрасно, - отметила Фатима. - Уж чего-чего, а ночевать здесь я точно не стану.

- Посовеститесь, ханум, - пристыдил её слуга. - Хозяин обещал вам тройную плату за неудобства, а вы всё бухтите, как старая телега. Чего вам здесь бояться? Вы выросли в этих краях. Зверьё к огню не сунется, а всяких там гадюк Синан с приятелями переловили, одни ужики безобидные остались. Пусть всё идёт своим ходом, как самой природой определено. Делайте своё дело спокойно, без спешки, и она будет делать своё. А мы внизу будем возносить молитвы за скорейший исход.

У Фатимы не нашлось возражений, и старички потихоньку ушли. Чуть шаги их стихли, она с нетерпением раскинула кусок ковра, прикрывавший корзину, и стала выкладывать из неё разнообразные яства. Глаза её разгорелись как у узника, долго лишённого пищи и неожиданно получившего королевский обед.

- Ух-ты, сколько тут всего, больше, чем я просила! - Она вонзила остатки зубов в аппетитно зажаренную цыплячью ножку и принялась обгладывать её с волчьим аппетитом. - Что ж, с таким подспорьем можно и потерпеть полчаса. Примерно столько осталось до захода солнца. Надеюсь, что с его последним лучом пройдёт и ваша дурь. Вы сами убедитесь в нелепости своих фантазий и захотите родить, как нормальная женщина в домашнем тепле и комфорте. Тогда мы потушим факел и вернёмся в усадьбу. Ух, ну вкуснятина! А шербет из смоквы так и тает во рту. Может, присоединитесь ко мне, госпожа? Или вы своей любовью сыты?

Гюльфем стало тошно слушать старую ворчунью, но ещё противнее смотреть, как она ест.

- Не в том дело. Просто вредно рожать на полный желудок.

Как она и ждала, кривая Фатима в ответ разразилась желчными сентенциями на предмет того, что родами ещё и не пахнет. Уму непостижимо, как ей удавалось молоть одновременно и челюстями и языком. Заметив, как изо рта у неё вылетают кусочки плохо пережёванной пищи с нежно-розовой пенкой шербета, Гюльфем ощутила приступ дурноты и решительно поднялась.

- Куда вы? - насторожилась Кривая Фатима.

- Справить надобность, - отозвалась Гюльфем и медленно побрела к обрыву, спотыкаясь о неровности почвы. Остановившись у самого края пропасти, она осторожно посмотрела вниз. От вида гладких с острыми краями камней, торчавших из земли, у неё засосало под ложечкой, и она отступила от опасной черты, испытывая безотчётное желание броситься на них вниз головой.

В округе эти голыши, не обраставшие мхом, прозвали «зубами дракона»: они, в самом деле, напоминали гигантские клыки. Гюльфем давно обнаружила их с холма и дивилась меткому сравнению. Но мысль о том, чтобы убить себя и будущего ребёнка с их помощью пришла только сейчас, потому что солнце уже прощалось с землёй, а её любимый так и не явился. Он уверял её, что хочет присутствовать при рождении их сына, но это оказалась ложь. Пустые слова, брошенные на ветер. Пустые обещания, данные от сердца, в котором не осталось любви. А значит, вся её дальнейшая жизнь станет такой же пустой, холодной и голой, как те «зубы дракона», что так и манят сделать всего один шаг.

- Ну, где же ты?!! - в отчаянии прокричала она. И замерла, слушая раскатистое эхо собственного голоса. Никто на него не отозвался. Только ласточка пролетела, равнодушно махнув длинным хвостиком.

Горизонт последний раз осветили зарницы, и солнышко скрылось, погрузив во тьму и землю, и душу Гюльфем. На востоке начал вырисовываться бледный силуэт луны, идущей ему на смену. Вскоре тускло замигали и её вечные спутницы - звёздочки, похожие на блуждающие болотные огоньки. Ночь вступала в свои права с величавой неторопливостью.

Красота звёздного неба, обычно завораживающая Гюльфем, сегодня не произвела на неё впечатления. Она со всего маху обрушилась в траву, не заботясь о том, что может навредить ребёнку.

Он задвигался у неё в животе; наверно, малыш спокойно спал, а она грубо прервала его сон. Или решил, что пора ему вылупляться, пока у его шальной мамаши совсем голову не снесло. Истерично хмыкнув, она положила на живот руку и вдруг с неожиданной яростью стиснула его. Почему он так стремится в мир, где никому не нужен? Зачем хочет жить, когда его отец отвернулся от него, а мать предпочитает шагнуть вниз с обрыва, чем быть отвергнутой им, но не находит в себе мужества для этого?

Внезапно она услышала тихий скребущийся звук. Он шёл со стороны ущелья - единственной, оставшейся без защиты. По-видимому, это был хищник, который учуял добычу и крался к ней, перемещаясь по выступам.

Сомкнув веки, Гюльфем прижала ладонь к ровно бьющемуся сердцу. Она решила целиком довериться судьбе, отдав себя и своё дитя в её руки. Поэтому не оказала ни малейшего сопротивления, когда её схватили и поволокли к обрыву. Ей было всё равно, и только одна мысль билась в мозгу: скоро всё закончится. Она погрузилась в молитву, прося создателя отпустить ей грехи. Но вдруг слова молитвы застыли у неё на губах. Ей показалось, что её волокут по земле довольно бережно, насколько это возможно, стараясь не причинить ей вреда. Это нисколько не напоминало нападения хищников. Она открыла глаза, решив посмотреть, что с ней происходит, увидела под собой разверстую пропасть и потеряла сознание от ужаса.

Кривая Фатима услышала крик Гюльфем, идущий из самой глубины её отчаяния «Ну, где же ты?!!». Он прокатился по холмам многозвучным эхом, но не вызвал сочувствия в чёрством сердце старухи. Не придав ему значения, она продолжила свой ужин. Но немного погодя её всё же начали обуревать тревоги из-за долгого отсутствия и молчания роженицы. Удовлетворив свои насущные потребности, она могла теперь подумать и о ней.

- Эй, где вы, госпожа? - негромко позвала она. - Откликнитесь, ради Аллаха!

Ответом ей был чуть различимый шорох. Вздохнув с облегчением, Фатима даже попробовала, как обычно, пошутить.

- Вы что там - верёвку проглотили? У вас с опорожнением кишок такой же затык, как и с родами? Это всё из-за нервов, я уверена. Говорила я вам - возьмите себя в руки! Теперь уже чего психовать? Государь не приехал - остаётся только смириться и жить дальше. Быть может, он ещё появится. Вот сообщим ему, что у него здоровый сын родился, глядишь, сердце его и дрогнет, чай, оно не каменное.

Последнюю фразу она добавила к своему монологу в надежде вразумить Гюльфем. После плотного ужина её потянуло ко сну, но хотелось почить в своей мягкой постели в уютном доме Хусейна, а не в шалаше на вершине холма.

Не дождавшись ответа, Фатима всмотрелась единственным глазом в темноту. Молодой женщины нигде не было видно, но это её не тревожило. Она заметила, как Гюльфем пошла по нужде к обрыву, а там так густо росли остролисты, что за ними ничего нельзя было разглядеть. Однако её молчание было не к добру.

- Госпожа, почему вы не отвечаете? - начала волноваться Фатима. - Может быть, вас москит укусил? Или, сохрани господь, скорпион? Или всё-таки змея? Прошу вас, не молчите, скажите что-нибудь.

Ответа опять не последовало. Беспокойство кривой Фатимы стало нарастать. Ей подумалось, что госпоже могло сделаться плохо, и она лежит сейчас в траве без сознания. Мороз пробежал у неё по коже, сердце сдавило как железной рукой. Она закуталась в плед и, перемогая страх, с трудом переставляя ноги, потащилась к обрыву. Неясные шорохи в траве пугали её; казалось, там роятся целые полчища ядовитых насекомых. Кусты остролистов в потёмках мерещились раскинувшими лапы мохнатыми чудищами.

Она обследовала заросли с похвальной дотошностью и замерла как вкопанная, отказываясь верить своему глазу. Её страх перешёл в панику, когда на земле у самого обрыва обнаружилась довольно большая вмятина. Это могло означать лишь одно, но сердце старухи, до сих пор безразличное к чужому страданию, не хотело принимать жестокую правду.

- Нет, этого не может быть! Только не это! Всемогущий Аллах! Как рассказать об этом сиду Хусейну?

Помявшись ещё минут десять, как будто они могли что-либо изменить, Кривая Фатима на подкашивающихся ногах побрела назад к шалашу. Выпив немного воды, она, наконец, взяла себя в руки и вместо бесполезных причитаний взялась за активные действия: потушила один из факелов, распустила седые космы и порвала на себе одежду.

Вскоре послышался такой топот, словно огромное стадо диких животных лезло наверх. Холм сотрясался, как от подземных толчков. Осторожно глянув вниз, она увидела множество огней, рассыпанных по склону. Целая орда слуг с пылающими факелами в руках спешила на поданный сигнал. Впереди всех с огромной охапкой цветов карабкался хозяин усадьбы.

Из горла Фатимы вырвался тягостный вздох. Нелёгкая ей предстояла задача - сообщить ему о случившемся. Хорошо, что она была не из робких, иначе ей бы никогда не хватило на это храбрости. Она начала лихорадочно соображать, как бы это сделать помягче, чтобы не довести бедного старика до сердечного приступа.

- Ну, что у вас, Фатима? - донёсся его ликующий голос. - Меня уже можно поздравить? Какая моя дочка молодчина - так быстро отстрелялась! Я даже толком помолиться не успел.

Взобравшись на холм, Хусейн бросил пытливый взгляд на повитуху.

- Что у тебя за вид? - скривился он. - Зачем свои патлы выпустила? У нас такая радость, а ты выглядишь как гулящая девка… точнее, бабка.

Фатима хотела сказать, что так выглядят и плакальщицы, когда провожают в последний путь покойников, но он уже перевёл заблестевший взгляд на покрывало.

- Где они? В шалаше? Почему не слышно, как плачет младенец? Он должен быть таким же горластым, как его отец. Или это… девочка? Вот незадача! В последнее время моему воспитаннику определённо не везёт. Дочка за дочкой, а наследника нет как нет…

Заметив подавленное выражение на лице повитухи, Хусейн неловко рассмеялся и ободряюще похлопал её по плечу.

- Ну-ну, не стоит унывать, старушка. Внук или внучка - какая, в сущности, разница! Главное, что Гюльфем благополучно разрешилась, да благословит её Аллах.

- Нет, - чуть слышно произнесла Фатима.

- Что - нет? - не понял Хусейн.

Наполнив лёгкие воздухом, кривая повитуха мужественно разъяснила:

- Аллах не может благословить самоубийцу, тем более, если она носила ребёнка. За такие грехи даётся не благословение, а вечное проклятие.

Цветы выпали из рук Хусейна.

Поднявшиеся за ним на холм слуги, услышав её слова, словно вросли ногами в землю. Они ещё ничего не поняли, но уже почуяли, что стряслась беда - огромная, страшная, непоправимая - которую дьявольски трудно, почти невозможно пережить. Для этого требуются молодость, силы, здоровье, а их уже не осталось. Они все как один любили своего хозяина и готовы были разделить с ним любое горе, только бы оно не убило его. Но к сожалению, он был из той породы людей, кто щедро делится своими радостями, а все невзгоды переживает один.

- Где моя дочь? - сурово спросил Хусейн, в глубине души надеясь, что это какое-то недоразумение или очередная глупая шутка Фатимы. Он дал себе слово, если это так, придушить её своими руками.

- На дне ущелья, - в тон ему ответила Фатима. У неё не получилось сообщить о происшествии мягче, и она очень жалела об этом, видя, какое страдание причиняет ему. Его прекрасное благородное лицо превратилось в безобразную маску, огонь в глазах потух, а гладкий почти как у юноши лоб прорезали глубокие морщины.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё леденеет от ужаса. Буквально на глазах из моложавого пожилого мужчины он превращался в старую развалину.

- Как она там оказалась? - скорее выдохнул, чем вымолвил он.

- Простите, сид Хусейн, - заголосила повитуха, не выдержав чудовищного напряжения. - Ей захотелось в кусты по нужде, и я её отпустила. Кто же знал, что у неё на уме!

- Погоди, - прервал он в слабой надежде на спасение души своей любимицы. - Возможно, произошёл несчастный случай.

Кривая Фатима отрицательно помотала головой.

- Ах, если бы! Я тоже так поначалу подумала и всё там тщательно осмотрела. Кусты расположены достаточно далеко от обрыва, поэтому она никак не могла упасть в ущелье случайно. И, кроме того, есть кое-что ещё…

- Что ещё? - эхом отозвался Хусейн.

- Когда солнце угасло, она прокричала во весь голос: «Ну, где же ты?!!». Вы тоже наверняка слышали её крик.

Старцы дружно закивали, и их хозяин был вынужден признать, что не услышать его могли лишь глухие.

- Это был крик отчаяния, - продолжала Фатима, ругая себя за то, что не обратила на него особого внимания. - Очевидно, с последним лучом солнца угасла не только её надежда на возвращение возлюбленного, но и желание жить. Ох, сид Хусейн! Боюсь, что с головушкой у неё того… стало худо. Слышала я о женщинах, которые в одночасье теряли рассудок от несчастной любви. Но кто мог подумать, что ваша подопечная из их числа! Такая разумница была с виду. Я думала, поплачет она по нему, погорюет, да и успокоится. Чай, не помер он, чтобы так убиваться, а раз жив, всё у них ещё может склеиться. А она такое учудила, прости её Аллах! Решила не дать бедному дитятку родиться…

При упоминании о нерождённом ребёнке Хусейн, словно с цепи сорвался. Как будто плотины из горя, которыми он до сих пор сдерживал гнев, не устояли под его напором, и он вылился наружу в потоке бурных обвинений.

- Рухлядь ты никчемная, на что ты годишься? Ты должна была следить за ней в оба, глаз с неё не спускать!!!

- Следить в оба? - фыркнула Кривая Фатима. - Одним глазом? Да будь у меня их сто, я бы всё равно за ней не уследила. Что, по-вашему, я должна была цепями её к себе приковать? Она молодая здоровая женщина, а я немощная старуха. И уж, коль втемяшилось ей свести счёты с жизнью, никто бы её не удержал. Хоть целый легион бы тут стоял, она бы всех вокруг пальца обвела. Ведь говорила же я вам: не следует идти у неё на поводу. Зачем вы отпустили её рожать в таком гиблом месте? И положились всего на одну старую, да ещё одноглазую надсмотрщицу? Это было ваше упущение, сид Хусейн, а не моё. Не сваливайте на меня свою ответственность. Это вы должны были смотреть за ней в оба. В конце-то концов, вы лучше знали, чего от неё ждать. Она была ВАШЕЙ подопечной.

Хусейн обхватил голову руками и с силой сдавил её.

- Ты права, кругом права, - молвил он, жалея, что не обладает силой Самсона, чтобы раздавить себе череп. Тогда бы его перестала грызть нестерпимая боль от утраты и чувство вины.

- Не казнитесь так, хозяин, - попросил один из слуг. - Знать бы заранее, где упадёте, соломки бы подстелили.

- Нет, я обязан был всё предусмотреть, - произнёс Хусейн. - Фатима верно сказала. Я слишком понадеялся на материнский инстинкт моей названой дочери. А не должен был. Однажды она уже избавилась от ребёнка повелителя, и мне не следовало об этом забывать. Но я не думал, что она так слаба духом.

- Чтобы покончить с собой, как раз нужна сильная воля, - возразила Кривая Фатима.

Хусейн пропустил мимо ушей её слова.

- Но я всё равно не понимаю, - продолжал он, - зачем она это сделала, даже если в ней спал этот могучий инстинкт. Что могло заставить её подойти к обрыву? Какая сила повлекла её вниз?

Он неожиданно сорвался с места и помчался туда, как будто в надежде найти там разгадку этой страшной трагедии. Его челядь устремилась за ним, боясь, как бы он сам не поддался этой губительной силе. По счастью, Хусейн, плохо ориентируясь в темноте, зацепился ногой за торчавший из земли кактус и, взревев от боли, упал наземь ничком. Слуги подбежали к нему, бережно подняли на ноги, отряхнули ему платье и повели назад к безопасному спуску.

Фатима, в тревоге поджидавшая их, со вздохом облегчения встретила старого упрямца.

- Зряшное это дело - заявила она, - стараться понять поступки обезумевшей женщины.

- Моя дочь не сумасшедшая, - возразил Хусейн, морщась от боли в ушибленном колене.

- А я утверждаю, что она свихнулась на почве любви, - настаивала Фатима. - Государь был для неё единственным светом в окошке. Она думала только о нём и ничего другого просто не замечала.

- Её даже не заинтересовало предложение, которое я ей сделал, - с обидой отметил Хусейн.

- Вот видите, - развела руками старуха. - А что за предложение?

- Замуж, - буркнул он, не вдаваясь в подробности.

Фатима обомлела от изумления, затем осторожно спросила:

- А что сказал бы на это его величество?

- Не всё ли равно? - насупился Хусейн. - Теперь меня больше волнует, как он отреагирует, узнав, что мы не уберегли его сына. Мой бывший воспитанник так непредсказуем. Вчера он и слышать о нём не хотел, а завтра может спросить за его смерть по всей строгости.

- Вы можете сообщить ему, - вновь влез в беседу тот же слуга, - что госпожа скончалась в родах, так и не разрешившись от бремени.

Хусейн вонзил вопрошающий взгляд в Фатиму, ожидая, что она скажет на это. Поскольку она не спешила с ответом, он спросил напрямую:

- Такое возможно, Фатима?

- Вполне, - кивнула та, - особенно когда ребёнок крупный. На Западе в таких случаях иногда производят вскрытие, чтобы спасти хотя бы плод. Но наша вера запрещает любое вмешательство в божий промысел.

- Я бы вмешался, - заявил Хусейн, - если бы пришлось выбирать между верой и жизнью ребёнка. Не побоялся бы взять на свою душу грех, ибо не считаю грехом спасение невинного создания.

- Но царю об этом знать необязательно, - сказала Фатима. - Вы можете положиться на моё молчание, сид Хусейн. Клянусь Аллахом и его Пророком: о том, что произошло здесь сегодня, от меня ни одна живая душа не услышит.

- И мы клянёмся, и мы, - нестройным хором провозгласили слуги.

Хусейн обвёл всех благодарным взглядом и немного воспрянул духом, ощутив столь единодушную поддержку.

- Спасибо вам, друзья, - пробормотал он, - за вашу доброту и понимание. Не знаю, что бы я делал без вас: не иначе, как сам умом тронулся.

- Может быть, вернёмся в усадьбу? - предложил управляющий. - Не худо бы вам отдохнуть, ночь на дворе.

- Полагаешь, я смогу заснуть?

- Фатима даст вам какой-нибудь отвар для сна.

- Нет, я должен готовиться к похоронам. Всю ночь буду молиться за душу моей девочки.

Кривая Фатима подумала, что одной ночи ему будет мало. Всё-таки великий грех совершила его подопечная.

- Собери свои инструменты, Фатима, - обратился к ней Хусейн.

- Так нечего собирать, - ответила она. - Я их и распаковать не успела.

- Хорошо, - сказал он. - Возвращаемся домой. Здесь нам больше нечего делать. Ну, разве что...

Сунув старухе в руки её узелок, он скатал шерстяное покрывало с подушками и пледами в одну большую бесформенную массу и запихнул в нутро шалаша. Затем взял у одного из слуг горевший факел и поднёс к «любовному гнёздышку», как окрестила его Фатима, сложенному руками Гюльфем. Подсохшие веточки дружно занялись, костёр начал быстро разгораться от ветра, взметая в воздух снопы искр. На несколько минут кругом стало светло как днём.

Все молча смотрели на пылающий шалаш, думая об одном и том же. Кто-то осуждал Гюльфем, кто-то жалел, но мысли всех сходились на том, что повелитель обошёлся с ней неоправданно жестоко. Неудивительно, что Хусейн решил стереть с лица земли всякое напоминание об их роковой страсти. Если бы так же легко он мог избавиться от своей боли!

Когда огонь догорел, Фатима сделала то, чего от неё никто не ждал: попросилась сразу домой и отказалась от обещанных ей денег.

- Деревня отсюда ближе, чем ваш дом, - сказала она. - Дайте мне кого-нибудь в провожатые, а мои вещи пришлёте утром. Или пусть их сестра принесёт.

- Хорошо, - согласился Хусейн. - Завтра я рассчитаю вас обеих.

- Вы ничего нам не должны, сид Хусейн. Было бы несправедливо брать с вас плату за то, чего мы не делали.

- Нет, - возразил он. - Вы сделали всё, что могли и не ваша вина в том, что ваши услуги мне не понадобились. Никто не покинет мой дом с пустыми руками.

- Но… вы смущаете меня, сид Хусейн.

- Мне это странно слышать. При других обстоятельствах я бы оценил твоё бескорыстие, но после того, что произошло, считаю любые разговоры на тему денег неуместными. Пойми, моё горе слишком велико, чтобы я мог размениваться на мелочи.

Кривая Фатима была неглупа и поняла его даже лучше, чем можно было ожидать, так как больше она не издала ни звука. Только поцеловала ему руку на прощание, отметив, что у него учащён пульс.

Как и все остальные, управляющий слышал этот разговор. Ему тоже были понятны чувства хозяина, но поскольку именно ему приходилось следить за всеми расходами, он не принял их в расчёт. По дороге домой он принялся осыпать его упрёками в расточительстве.

- Я, конечно, понимаю, - начал он, - что вы хотели заткнуть этой женщине рот деньгами, которых она не заслужила. Она стала очевидицей ужасающих событий. Но, на мой взгляд, было бы достаточно её просто запугать. Если вам это в тягость или совестно, я бы взял на себя…

- Будет, как я сказал, - отрезал Хусейн. - Твоя мелочность возмутительна. Я убит горем, а ты лезешь ко мне с пустяками.

- Я сожалею о вашей потере, но как ваш управляющий, не могу не сожалеть также о том, с какой лёгкостью вы сорите финансами.

- А для кого их мне теперь беречь? Скажи, коль такой умный.

- У вас есть сыновья, - напомнил управляющий.

- Сыновья, - с горечью повторил Хусейн. - Им давно нет до меня дела. Я живу тут одиннадцать лет после того, как свергли узурпатора. Они хоть раз навестили меня за это время? Вот то-то и оно, что ни разу. Оба отделываются короткими нечастыми письмами, словно дань отдают.

- Не следует забывать, что они на службе у царя.

- Вот именно, и он их не оставит своей милостью.

- Да, но как мы видим, его милость весьма ненадёжна.

- Не смей так говорить, - вышел из себя Хусейн. - Кто ты такой, чтобы осуждать его величество, когда даже я, человек, воспитавший его, не позволяю себе этого? У него были основания… так поступить с Гюльфем-ханум. Но он поручил её мне и с той поры был за неё спокоен. Никогда и никого на моей памяти он не лишал своей любви беспричинно, включая и меня. Если дети мои выйдут у него из милости, сами будут виноваты в этом. Однако я не думаю, чтобы такое случилось. Они верны ему как рабы. И за это удостоены высоких постов. Мой старший сын, смею напомнить, наместник Великого Турка в Аравии. Мои накопления, равно как и права на поместье, нужны ему, как мёртвому припарка.

- А младший?

- Командует царской гвардией, доволен этим и не думает жениться. Надеюсь, что наш род не прервётся благодаря Рахиму. У того есть небольшой гарем. Правда, он ничего не сообщает мне о внуках.

- Что же станет с Хумадой, хозяин? - с искренней озабоченностью спросил управляющий. - Может быть, вам самому стоит подумать о женитьбе? Мы могли бы подыскать для вас какую-нибудь скромную деревенскую девушку.

- Полагаешь, старый конь борозды не испортит? - мрачно усмехнулся Хусейн. - Да ты глянь на меня. Я уже наполовину покойник.

Задрожав, управляющий искоса посмотрел на хозяина. Его повергло в ужас то, что он увидел. За короткое время Хусейн преобразился до неузнаваемости. Печать смерти лежала у него на лице, проступая в каждой чёрточке. Как будто ангел смерти Азраил уже наметил в нём жертву и накрыл её своим чёрным крылом. Неясно было только, отчего он медлил. Видимо, сжалился и решил дать ей время закончить свои земные дела.

И Хусейн это, несомненно, чувствовал, потому что сразу по возвращении домой приказал позвать старшего змеелова. Поскольку час был уже поздний, тот задался вопросом, для чего мог понадобиться хозяину в такое время, а увидев его, с трудом признал. Хусейн вкратце рассказал ему обо всём, что случилось.

- Теперь надо найти останки усопшей и похоронить согласно нашим обычаям, - завершил он рассказ, не сдержав слёз.

Синан ущипнул себя за руку, сочтя происходящее дурным сном. Хотя даже в дурном сне он не мог себе представить ничего похожего. Так как он молчал, пытаясь уложить всё в сознании, Хусейн стал объяснять:

- Кроме тебя и твоих товарищей, мне рассчитывать не на кого. Вы - единственные молодые люди в имении. К тому же у вас есть сноровка. Вы привыкли лазать по горам в поисках змей.

- Так-то оно так, - отмер, наконец, Синан, - но уже совсем стемнело. Как мы будем искать тело в потёмках?

- Возьмите факелы, - ответил Хусейн.

- Но спускаться с ними по кручам крайне неудобно. Даже при свете дня такой манёвр небезопасен. Лучше перенести поиски на утро.

Поразмыслив, Хусейн был вынужден согласиться с Синаном.

- В таком случае отправляйтесь туда чуть свет. Я не успокоюсь, пока моя несчастная дочь не будет найдена. Даже подумать страшно, как она лежит на дне ущелья не погребённая.

У Синана чуть не сорвалось с языка, что страдания земной оболочки ничто в сравнении с теми муками, какие предстоят душе самоубийцы. Но ничего этого он себе, разумеется, не позволил. На старика и так было больно смотреть.

Едва он ушёл, как в покои заглянул старый постельничий, чтобы подготовить хозяина ко сну. Подойдя к нему, он снял с него тюрбан и с диким воем отскочил в сторону. Голова Хусейна, ещё этим утром чуть тронутая сединой, была белее снега.

- О-о-о! - зашёлся в крике перепуганный старик. Он перестал вопить лишь, когда ладонь хозяина легла на его распяленный рот. После этого из его груди стали вырываться сдавленные звуки.

- Хватит выть, Ахмед, и без тебя тошно, - с раздражением бросил Хусейн.

- Да что же это с вами содеялось, всемилостивый боженька! - разрыдался постельничий, пав на колени и ползая у его ног. - Вы стали белый, как лунь…

- И сморщенный как сухой финик, - продолжил Хусейн, скинув с плеч кафтан и набросив его на зеркало, чтобы не смотреть на своё отражение в нём. - Если тебе противно видеть меня таким, милости прошу на выход.

- Не противно, - поправил Ахмед, встав на ноги и мелкими шажками двигаясь к двери, - а невмочь. Таким лихим кавалером были, а нынче…

- А нынче я ходячий труп, - закончил Хусейн, запирая за ним дверь.

Всю ночь он провёл в горячих молитвах, уговаривая Аллаха даровать прощение Гюльфем. Указывал ему на то, что нёс за неё ответственность перед его земной тенью, а значит, и за все её грехи отвечать должен он. Уверял, что она совершила их от отчаяния и страха перед будущим, и в этом повинен он, её опекун, так как не сумел успокоить свою подопечную и внушить ей уверенность в завтрашнем дне.

Несколько раз за ночь в покои заглядывал Ахмед и, застав хозяина за молитвой, слёзно просил его прилечь хоть ненадолго и вздремнуть. И каждый раз Хусейн, не тратя слов, повелительным жестом гнал его прочь. Но с первыми же лучами солнца он сам позвал постельничего, которому тоже пришлось бодрствовать за дверью, и послал его узнать, отправились ли змееловы за останками Гюльфем. И если они ещё не ушли, то поторопить их.

Минут через десять Ахмед вернулся и сообщил, что змееловы ушли.

- Тебя только за смертью посылать, - выбранил его за медлительность Хусейн и тут же пожалел о своей горячности. Потом почувствовал, как на него наваливается страшная усталость и с трудом поднялся с колен.

Ахмед едва успел дотащить его до постели, как он погрузился в сон, словно в глубокий колодец.