Как приятно понежиться в постели в свой законный выходной. Пяточки припекает, а духмяный сквознячок ласкает скулу, щеку, висок. Странный, но приятный аромат щекочет, заставляя вдыхать воздух все глубже…

Лепота, как заявлял всем известный царь в фильме “Иван Васильевич меняет профессию” ...

И вот в такой приятной лени можно еще подремать пока организм не определится, что он полностью выспался, или пока кто-то, прямо под твоим окном, не заорет:

— Ах, ты ирод окаянный, — “бац-бам” кому-то прилетело чем-то, видимо по спине, или ниже…

— Ой! Ты чего старая? — проголосил в ответ басок. Это ты парень зря. Судя по голосу, женщина, что на тебя пошла войной явно не соответствует подаренному эпитету. Голос у нее сильный, приятный и молодой. За такое оскорбление можно и добавки получить. Словно услышав мое полусонное рассуждение, дама пошла в атаку:

— Я чего? — “бац-бац” раздаются шлепки. — Ворота для кого стоят? Почему, как тать, через забор прешься?

— Чтобы ты, бабка, не прогнала...

Вот некоторые учиться даже через “бац-бам” не хотят. Я бы лично за такое оскорбление еще добавила. Интересно, что незнакомка использует как подручный инструмент? Звук какой-то непривычный и мягкий, но это не полотенце…

Выяснение отношений невидимых спорщиков достаточно быстро прогнали остатки сна и я, перекатившись с бочка на спину и сладко потянувшись, приоткрыла глаза, чтобы посмотреть в окошко…

Вернее, хотела посмотреть… Но...

Что-то у меня мысли перестали связно складываться…

Во-первых — мне что-то помешало нормально повернуть голову, а во-вторых…

В общем я посмотрела на то место, где в моем доме было окно, а там глухая стена…

Бревенчатая глухая стена… А на моем плече змеей разлеглась коса цвета темной меди… И плечо не мое — худенькое, округлое и молодое, как и… И сорочка... В нее я тоже заглянула… Все мои лишние килограммы, нажитые за долгие годы — исчезли.

Я даже протерла глаза, но ни оструганные бревна никуда не испарились, как и лохмотья серого мха между ними, ни длина и цвет волос не изменились, и дряблая, старческая кожа — не вернулась…, и я завизжала…

А что? Имею право — у меня паника и стресс… Правда мгновенно осеклась! Услышав звонкий, девичий крик. И опять захороводили мысли:

Голос не мой, тело не мое…. Не поняла?!

Вчера — не пила! Точно говорю! И позавчера тоже! Я вообще не пью… И без этого: то голова кружится, то болит. Зачем еще чем-то себя травить?

Муж постоянно приставал: “Сходи к врачу. Сходи к врачу!”. Была я там, три года назад. Обследовали. Ничего не выявили. Один врач даже удивился, глядя в мою карточку. Мужчина, чуть младше меня, сняв очки и помассировав переносицу, со вздохом просветил:

— А что, Вы собственно голубушка хотели? Человеческий организм рассчитан на тридцать лет бесперебойной работы, а потом, — он, разведя руки пожал плечами, — если утром ничего не болит, значит надо задуматься...

Успокоил, так сказать.

Но, главное, что от встречи с докторами мое самочувствие не улучшилось.

Правда, надо отдать должное нашей медицине, и не ухудшилось!

И сейчас, я задумалась... Вы только поймите меня правильно, я, конечно, понимаю — все мы смертны, но почему-то была уверена, что свою кончину не просплю…

А может быть это еще продолжается сон?

Ах, да! Пока пытаюсь понять, что со мной происходит, разрешите представиться: Латонина Тереза Ритановна, в девичестве Латошина, какого-то давнего года рождения. Можно же немного пококетничать? Мне далеко за семьдесят. Мой супруг, царствие ему небесное, ушел два года назад. Нет, не к другой. Совсем ушел... Есть дети, внуки, правнуки… Такие лапочки! Но у них свои семьи, я туда не лезу...

А почему сегодня выходной? Так скучно дома сидеть без дела. Вот и пошла в консьержи. А что? Подъезд тихий. Люди живут приличные, уважительные. Мы с напарницей там цветочки развели. Жилец из третьей квартиры, рядом с монитором видеонаблюдения, маленький телевизор поставил, чтобы мы сериалы слушали. Сидишь себе, вяжешь носочки и слушаешь, как иностранные бабы страдают…

Но, эта работа для того, чтобы не куковать одной в четырех стенах…

Эх, по молодости мы веселились! Кто помнит пятидесятые, тот поймет. Страна после победы восстанавливалась. Как феникс из пепла поднимались города. Трава была зеленее, народ дружнее, а воздух чище… Шучу, но: в каждой шутке есть доля шутки!

Наш детский дом из Сибири не стали возвращать в Подмосковье. Вернее, за некоторыми ребятами приехали родные, но…

Саму войну я плохо помню, маленькая была. Подняли, полусонную одели, засунули в автобус с другими ребятишками, потом темный вагон. Вот там было скучно, но все равно интересно…

Почему? Мы до этого не сильно много путешествовали, а здесь дорога…

Это потом было холодно, и старшие мальчишки заготавливали дрова. А нам, мелюзге можно было только уже наколотые поленца таскать в дровяной сарай. Но мы гордились, что тоже помогаем...

А вот когда чуть подросли, то нас стали брать в поля и на сенокос. Колхоз, в котором нас разместили, даже трудодни начислял, как взрослым. И не надо хихикать! Мы на тех работах, конечно, мильоны не заколачивали, зато председатель с чистой совестью отдавал детдому и молоко, и картошку. А то малышам ведь не объяснишь, что война, они хныкали от голода. А потом пришла победа! И люди все были счастливые, радостные! Верили, что отныне все будет хорошо!

В детдоме ко мне приклеилось прозвище Латерит. По детству рыжей была, говорят. А когда поседела — не помню. Ребята рассказывали, что меня в бомбежку из вагона на себе мой будущий муж утащил, как мешок с картошкой. Кстати, будущий геолог, это он прозвище придумал и часто показывал мне картинки латеритных почв, чтобы я знала, какой была до пяти лет…

Так потом всю жизнь и он, и семейство повторяя за ним, когда хотели подлизаться, ко мне приходили с этим прозвищем. Так и слышу: “Бабушка Латте, ну погадай…”! А мне не жалко, просто цыганка, которая научила простенькому раскладу, наказывала чаще одного раза никому не заглядывать в судьбу… Только однажды было нарушено это правило: посмотрела, как будем с мужем жить, да что за болячка к нему прицепилась. А так, я раскидывала своим девчонкам, мальчишки морщили носы и отказывались, на их совершеннолетие… Но, обхаживали внучки меня частенько… Однако я кремень! Сказано нельзя, значит нельзя!

И вот, сижу я вся такая на себя не похожая и думу гадаю: как я умудрилась? А потом снова вижу юные руки на, выпирающих сквозь грубую материю длинной рубахи, угловатых коленях и…

Сердце сжалось от боли! Слезы хлынули! И я завыла, как раненый зверь:

— Что? Как?

— Латка! — раздался за окном возглас парня, и до меня доходит, что это теперь мое имя. Мне еще жальче себя стало. Как теперь меня зовут? Заплатка?

— Не хочу! Нет! Латка? — сквозь слезы обкатываю на языке прозвание, а на душе муторно и горько.

Сижу. Реву. Никого не трогаю, а тут распахивается дверь и в комнату вваливается яркий красавчик. Повзрослевший и заматеревший вариант цыгана Яшки из “Неуловимых”. У меня даже слезы высохли от удивления.

— Латтерит, — бросается он ко мне. А я?

А что я? Было бы мне лет двадцать, можно было бы глазки построить. А так — чего парню голову морочить? Но, зато, полное звучание имени меня успокоило, я даже икать перестала и уставилась... на входящую женщину.

Красивая! Настоящей, спокойной зрелостью. Лет сорока. Стройная, невысокая. Золотистые волосы волной падают на упругую грудь, а она проворно их сплетает на ходу в косу. Темно серые глаза, кажется, заглядывают в душу, а полные, слегка обветренные губы, подрагивают сдерживая лукавую усмешку.

На высоком челе ни единой морщинки. Персиковая кожа сияет. Это не метафора, я серьезно вижу легкое свечение, как на картинках изображались ауры! Соболиные брови слегка вздернуты и именно это выдает настроение хозяйки. Подтянутый овал лица с таким четким абрисом, словно художник самой тонкой кистью вырисовывал изящную форму высоких скул. И все это совершенство подчеркивал аккуратный курносый носик.

Это ее парень обзывал старухой? Да он слепой.

Хозяйка словно прочитав мои мысли качнула головой и заворковала сильным грудным контральто:

— Что, голубушка, — зажурчала успокаивающе ее речь, но взгляд не давал расслабиться, он был многообещающим, — Пришла в себя? Как же тебя угораздило венок пускать до смены дня?

Вот, это ловко! Имя подсказали, причину, по которой это тело здесь очутилось — назвали. Осталось узнать только, как мое сознание сюда попало…

— Что, касатик, — резко дернула парня за руку хозяйка. — Убедился, что девица жива? А теперь, Ванко, можешь селянам донести: выбрала я себе ученицу и преемницу. Скоро у вас будет молодая ведающая. Все! Прочь отсюда!

— Как веда…, — опешил красавчик и даже закашлялся. Видимо слово поперек горла встало. Он виновато посмотрел на меня, но обратился к своей спутнице: — Ты же говорила, что поблизости нет никого с даром…

— Ты говори, да не заговаривайся! — строго прикрикнула незнакомка. — Я отнекивалась, что нет никого подходящего! А хочешь, — вдруг ее голос сделался сладким, практически приторным. Меня даже передернуло от страха. А хозяйка, словно почувствовав мой ужас, прикрыла пальцами мелькнувшую улыбку и подмигнула, но продолжила все тем же елейным голоском: — Я отпущу Латку…

— Латтерит, пожалуйста, — влезла я в их диалог. — В крайнем случае Латте…

Женщина полоснула меня взглядом, но мне не привыкать — сама так умею. Я демонстративно оценивающим взором обвела ее подтянутую фигуру, а она, одобрительно усмехнувшись на мой демарш, обратилась к расстроенному парню:

— Так, хочешь, я отпущу Латте? Но, ты ко мне отправишь первого кто выбежит к тебе навстречу. Договорились?

Что творилось в голове парня, предполагать не берусь, но в его взоре появилась надежда и решимость. Он даже рот раскрыл, чтобы что-то сказать. А меня озарило: “Остановить”, и я бесцеремонно перебила юношу:

— Что же ты делаешь? — проворчала, зыркнув на колдунью хмуро. — Во-первых — вы оба забыли меня спросить, а хочу ли я с кем-то меняться.

Ванко опять попытался, что-то сказать, но меня понесло:

— А, во-вторых, — зарычала я, пристально глядя ему в глаза, — навстречу может выскочить только родственник! Ты готов ради меня расстаться с кем-то из своих близких?

Ох, как побелел парень! Видимо не подумал о ком-то дорогом. А надо, ой, как надо помнить о семье! Не знаю как ему, а мне очень хочется вынырнуть из этого кошмара к своим роднулям.

— Иди, Ванко, — улыбнулась я понурившемуся юноше. — Видимо, не судьба быть тебе моим…

— Опять? — вдруг взорвался этот ненормальный. — Только и слышу от тебя: нет, ни люб, ни судьба! Ты же специально руку выдернула над костром…

Мои брови полезли на лоб от такой отповеди. Однако у меня хватило ума заткнуться и не уточнять, что Ванко имеет в виду. Переведя недоуменный взгляд на красавицу-хозяйку, я разглядела ее хитрую усмешку. Ведьма многозначительно прищурилась, словно считывая мои мысли, а затем подбоченилась и обратилась к бесноватому юнцу:

— Латтерит хотела сказать, — громко фыркнула она, чтобы привлечь его внимание, — что второй раз ее спасителем тебе не суждено стать.

Видимо от удивления, не только мои брови, но и глаза полезли за ними, а колдунья расхохоталась:

— Да-да, голуба! Это он тебя из реки вытащил, да почти, — это слово она выделила таким нажимом, что не обратить на него внимание было невозможно, а женщина, отметив мою реакцию одобрительным кивком, продолжила, но с напряжением и опаской, — мертвую ко мне притащил. Я уж думала, что не успею тебя выдернуть с того мира.

Не знаю как парень, а я услышала ее страх.

Вы, только не подумайте, что я недалекая. Вся информация, которая была заложена колдуньей в эту фразу, до меня дошла.

Гнев кипящей лавой затопил мой разум. Сердце заколотилось, как у загнанной лошади. А пальцы скрючило в кулаки. Ох, как мне захотелось вцепиться в ее космы и высказать все, что забурлило в душе от этих слов.

Но заткнула она меня профессионально:

— Иди, касатик! Иди, пока я и твою сестру не забрала. Пусть она и мала, но искра в ней теплится. Раздуть же из нее пламя — только время и желание нужно. Хочешь?

Парень волком зыркнул на меня, на ведьму и выскочил из комнаты, словно за ним гнались собаки. А радушная хозяйка, проводив его взглядом, с настороженной улыбкой подмигнула и приглашая присесть молвила:

— Ну, что? Пообщаемся?

Она это так мягко предложила, что у меня поджилки затряслись, и воздух перестал поступать в легкие. Я грузно осела на ту лаву, где только что так сладко спала и выдавила из себя:

— Ты знаешь больше. Начинай, — а сама настороженно контролирую каждое ее движение. Понимаю уже, что такой голосочек не к добру, но не истерить же заново. Вот и ляпнула. А что еще можно было ответить? Ох, как она на меня посмотрела.

— Тебе сколько годков вчера стукнуло? — усмехается она, а взглядом, что плитой придавила. Посмотрев на ее дружелюбную усмешку, я поняла: врать — себе дороже.

— Восемьдесят четыре, — с гордостью назвала богатство прожитых лет.

— Какая умница, — восхищенно уставилась на меня хозяйка, сложив ладони перед грудью.

— Что со мной произошло? — решив больше не миндальничать я поперла, как танк на амбразуры. — Зачем я здесь? И чем все это закончится?