Высокие желтые стены каньонов изрезали пейзаж внутри континента на ровные и не очень ленты, собрав из них завершенный лабиринт, испещренный пещерами, пылью и привыкшими к засухе растениями. Остатки былой цивилизации — металлические скелеты арматур, изъеденные вечностью, что торчали из каменных скал, потрескавшейся тверди, высоких песчаных барханов, наростами охватывавших их доедая, — были лишь отголосками оконченной войны. Войны, что остановила мироздание, обнулила род человеческий, свела все к нулю.

В разрушенном мире в агонии умирали остатки живых существ, плоть гнила повсюду: на изуродованных улицах, вплавленная в слюду, плывущая по черным рекам, запутавшаяся в безлиственных сучьях кривых деревьев, на ступенях опустевших зданий, вкопанная частично в отсыревшую землю. Мир остановился. Ему понадобилось много веков, чтобы возобновить свой ход. Ночь длилась десятилетиями, а зима — столетия. Природа вернулась в исходную точку, запустив процессы эволюции заново — в погибшем мире зародилась жизнь. Новая измененная ее форма.

Синие глубокие и опасные воды океана, что омывал небольшой континент, кишели рыбой и млекопитающимися всех представляющихся воображением размеров и форм. Но чаще всего дикое население прибрежных зон использовало эпитет «огромный». Большая вода несла жизнь, кто бы спорил, даже несмотря на то, что была до зубного скрежета соленой, но при этом обитатели глубин и мелководья могли откусить что-нибудь зазевавшемуся охотнику, и хорошо если не голову.

В степях, на ровной сочной почве росли разнообразные растения, плодоносящие и не очень, несущие угрозу, но не менее прекрасные по природе своей. Одно большое сине-зеленое небо над головой, скорее даже лазурного оттенка, с закатом двух светил — малого и большого Солнц — окрашивалось непременно в багровые тона, словно яркие светила каждый вечер проливали собственную кровь на небосвод. Луна на черном, словно из самого морока сотканном, небе была несравнимо огромна в сравнении с мелкими и далекими Солнцами. Казалось, что сама Земля во время однодневной войны сместила свои орбиты, перепутав широту и долготу, раздробив полюса.

Это был мир, в котором цивилизация только зарождалась. Люди, рожденные природой не так давно от предшественников своих, животных, были диковинными фигурками на новом игровом поле, приготовленном Эволюцией. Эти дети, до сих пор весьма напоминавшие зверей своим внешним видом, развивались неторопливо — спешить им было некуда. Острые зубы, выраженные клыки, хвосты и крепкие короткие когти были еще слишком явными, как и шерстяной пушок, спускавшийся от кромки волос по шее, позвоночнику, копчику, вплоть до соединения с хвостом. Люди были совсем молоды как отдельный новый вид, но это не мешало им постоянно желать большего. Жестокие, грубые, сильные, примитивные, но уже алчные, жаждущие, ищущие.

Люди быстро завоевывали территории, вытесняя безуспешно конкурирующих с ними животных вглубь континента, приручали интересных себе зверей, седлали больших диких кошек, возглавляли стаи койотов и волков, убивали. Да, непременно убивали, утверждаясь в собственной силе и величии. Выделанные шкуры помогали согреться в холода, а кровь объединяла с каждым уничтоженным существом, сплетая нравы и порядки по воле сильнейшего воедино. Альфы — самцы, вожаки, лидеры. А остальные… это были остальные. Прислужники, члены его стаи.

Маленькие общины людей расширяли свои границы, иногда даже снимаясь с насиженных любимых мест. Поколения сменяли друг друга слишком быстро поначалу — природа была беспощадной, не прощала ошибок новым выблядкам, что стремились сформировать новую расу — венец природы? Возможно, но, скорее всего, лишь ее очередное творение.

«Человек прямоходящий».

Смелый, бесстрашный, познающий. А еще — безжалостный, жадный, неумолимый.

Люди этого времени были похожи и не похожи друг на друга — их уклад, место стоянки влияли на развитие отдельно взятых индивидуумов и их маленького часто закрытого социума. Даже наречия, на которых говорили эти племена или целые семьи, разительно отличались друг от друга. Это было время исполинских деревьев, развития земледелия и открытия руды. Время демонстрации силы и принуждения, желаний и первых надежд.

<center></center>

Мощные черные с зелеными верхушками скалы нависали над шумным пенистым океаном и входили клином в кипящие жизнью воды. Племя Арруда располагалось у кромки берега. Глубокая, бескрайняя, исчезающая за горизонтом вода была как защитником племени, так и кормильцем. В водах водилось много рыбы и крабов. Опасные обитатели океанских глубин их уже не пугали, стали привычными, а с их помощью и мертвыми, являясь пищей жителей племени.

Жилища племени Арруда строились на берегу и заходили в воду острым клином, поднятые на массивные высокие деревянные опоры. С другой же стороны стоянку прикрывали высокие отвесные скалы. В этих величественных каменных барельефах племенем были высечены рукотворные пещеры. Черные мрачные ниши служили и схроном, и темницами, и домами во время сезонов штормов. Так что расположение с точки зрения вождя просто отличное — подойти незамеченным невозможно. С приливами вода моря поднималась и доходила иногда практически до порога типичного небольшого круглого дома. Но Арруда словно имели жабры, также как и привычные всем хвосты, с удовольствием ныряя в прохладные воды.

Недалеко от стоянки племени была обнаружена в скале жила, богатая рудой. Карарехе, как дальновидный правитель, учился со своим племенем добывать новый материал и его обрабатывать. Материал, о котором еще ничего не было известно, а в его племени уже появилась первая утварь из этой руды — топоры, ножи, наконечники для копий, стрел. Мужчины племени уже оценили прочность орудий и с радостью поменяли костяные и каменные ножи на металлические.

Племя Арруда не отличалось миролюбивым нравом. Мужчины были крупные, широкоплечие, высокие, в основной массе своей черноволосые и черноглазые, с большими ладонями и сильными ногами, с литыми мышцами под светло-бронзовой кожей. В шкурах, мягких ботинках, набедренных повязках, эти особи походили больше на медведей, если учесть, что в размерах этим животным уступали незначительно. Племя было далеко не мирным, регулярно нападало на другие племена, подчиняя и угоняя в рабство пригодных для работы людей, присваивая им новый, еще никем не использованный статус — раб.

Стоит отметить, что собственных омег Арруда в племени практически не было, рождались в основном альфы или беты. Это можно было считать как благословением, так и проклятьем. Смотря с какой стороны на это смотреть. Поэтому пленных омег забирали в общие гаремы для потомства. Один воин Арруда мог иметь сколько угодно омег, бесправных рабов, чья жизнь стоила меньше, чем деревянная плошка. Угнанных, пригодных для размножения омег держали в домах по пятнадцать душ. А забрать себе омегу в личное пользование можно было только с разрешения вождя при условии, что статус раба не изменится.

Пришлые непригодные для размножения омеги, как и беты, выполняли тяжелую работу в селении, работали на руднике, обрабатывали камень, кость, шкуры, очищали туши пойманных рыб от чешуи и требухи, готовили, шили. И молчали. Каждый приведенный пленный лишался языка. Это было удобно и практично, ведь даже плач обреченных становился бесшумным, не тревожащим слух воинов Арруда и их вождя, Карарехе. Слабым в этом племени было не место — от них избавлялись, считая смерть для такого существа благодатью. И неважно, сколько было зим этому существу — одна или пятдесят.

У Кахе уже было двое подрастающих детей: альфа и бета, — а омегу, что был с вывихом ноги от рождения, убили спустя одну зиму, когда стало понятно, что ребенок — калека.

Дети росли отдельно от омег-родителей и альф-отцов. Никакого права наследования — только право сильнейшего, поэтому все с самого начала имели равные шансы в будущем оспорить право на власть. Для детей были построены отдельные небольшие дома. Детей от рабов отдавали омегам и бетам Арруда, чтобы их растили по всем правилам и традициям те, кто мог говорить, учить и объяснять.

<center>***</center>

Прошло около пяти Лун с последнего похода Арруда на кочевые племена, и разведчики, что поднимались в горы, в пустыню и в степи, не приносили тех новостей, что ждал Карарехе. Ему уже опротивело сидеть на месте, новое копье с металлическим наконечником, как и свежесделанный охотничий нож, приятно лежали в руке, готовые испить первой крови. Дух воина и просто завоевателя, жестокого по природе своей самца, навязчиво точил зубы, скалясь в темноту ночи клыкастой пастью, требовал движения, действий, войны. Семь Лун. Это много? Для того, кто живет не миром — катастрофически.

И вот наконец духи сжалились над ним — в десяти днях пешего перехода на север, к Черным Пескам, охотники обнаружили небольшое племя душ на сорок. Не кочевники, уверял вождя главный из разведчиков-следопытов. «Не похожи»,  сказал он ему. Черные пески — это степь, скорее всего это «травоядные», как привыкли между собой называть Арруда тех, кто занимается земледелием.

Кахе оскалился, низко зарычав. Самое время размять кости, а то он засиделся.

— Собирайтесь, — низкий с хрипотцой голос, — завтра на рассвете выходим.

Присутствовавшие на вече мужчины зарычали в один голос. Завтра они пойдут за свежей кровью.

Шаман племени бесшумно подошел к вождю, встал по правую руку, оказавшись в поле зрения черных, как уголь, глаз.

— Не ходи, великий вождь, — здоровый крепкий старик с побелевшими от времени волосами склонил немного к правому плечу голову. Его черные, не тронутые временем глаза смотрели внимательно, прямо.

— Почему я должен слушать тебя, Маори? Племени нужна свежая кровь. У нас подохло десять омег после шторма и болезни, альфы скоро вынут души и у оставшихся.

— Не ходи, Кахе. Шлюхи подождут, — старик выгнул кустистую белую бровь. — Духи говорили со мной, — шаман тряхнул костяным ожерельем. — Духи предупреждают тебя, Кахе. Не ходи.

— Мой нож ждет сражений. И если духи не собираются мне помогать, то пусть не мешают, — вождь выдернул из нагрудных ножен новый металлический нож, демонстрируя его шаману, и угрожающе сузил глаза.

— Ты сгоришь, Карарехе, в пламени мерах.

Вождь Арруда лишь оскалился, обнажив крепкие острые зубы, и покинул вече. Его внутренняя сущность ждет с нетерпением этого маленького похода, возбужденно порыкивая, им всем надо выйти за пределы селения до начала сезона штормов, до начала зимы. Через три Луны придут шторма. Высокие волны будут стараться пробиться в их бухту меж узких скал, что вратами захватывали большую воду. Будет сильный ветер и волны, облизывающие пороги их жилищ. А потом, придет шесть Лун холода, и вода покроется тонкой коркой льда. Нет, шамана он слушать не будет, в этот раз старик не знает, о чем говорит.

Десятидневный переход подошел к концу уже на седьмой день, и воины Арруда незамеченными вышли к селению. Верхом на объезженных котах дорога заняла меньше времени, да и в нападении эти толстошкурые звери были просто незаменимы — гибкие, быстрые, беспощадные и послушные воле наездника, могли как нападать, так и охранять. Кахе считал этих тварей вполне удачным приобретением.

Викава в степном племени было немного, зато обработанной черной земли не удавалось охватить глазом сразу. Кахе хмыкнул. Он никогда не понимал, что интересного в такой жизни — жизни без сражений, без брызг и запаха крови, без трупов и огня. Эти «травоядные» не были первым встреченным ими племенем, которое предпочитало работу на земле охоте. Странные маленькие люди.

Кахе поднял взгляд к солнцам, отмечая длину дня. И внезапно взгляд зацепился за откинутый полог викава и вышедшую из жилища фигуру. Длинная рыжая коса золотистыми бликами ослепила вождя Арруда, солнце охотно играло с этими необычного цвета прядями на зависть другим. Коса доходила до крепких ягодиц, едва прикрытых набедренной повязкой, голая неширокая, но развитая спина, красивые сильные босые ноги и удивительно мягкие черты полуобращенного к ним лица — голубые, как большая вода, глаза в обрамлении рыжих ресниц и правильно очерченные губы.

Лицо этого степняка отличалось от всего виденного раньше. Ушли грубые высеченные словно из камня линии, сделав лицо более…красивым? Правильные губы рыжеволосой особи растянулись в нежной улыбке, и Кахе поперхнулся, увидев на его груди сверток с ребенком. Внутри взревел зверь, ведь улыбка досталась младенцу, не ему, Кахе. «Не ему», зверь кидался на внутренние стены, стремясь продавить их, выйти через мощную грудь наружу, сами собой обнажились в оскале клыки, кулак, сжался каменным хватом на копье. «Не ему», яркой вспышкой молнии на грозовом небе. Отчего-то этот факт не понравился вождю Арруда.

Справедливости ради надо отметить, что Карарехе всегда больше интересовался драками, завоеваниями, а не омегами. И это странное, возникшее из глубин охваченной пламенем войны души, вылезшее на поверхность погреться на теплых камнях могучим ящером чувство ревности озадачило Кахе. Удивило и озадачило. Ему захотелось себе этот рыжий необычный цветок степей. Цветок с тонким носом, узким лицом и точно мягкими прядями, которые мужчина будет пропускать между своих больших огрубевших пальцев, что не умеют быть нежными, привыкнув к оружию.

Нрав у Карарехе был под стать его фигуре — тяжелый. Вождь алчно облизал губы, усмиряя жадно рычащего зверя, и приказал дожидаться заката. На закате в небо поднимутся костры, пожирающие это селение.

Стоило последним лучам огненных солнечных шаров спрятаться за краем земли, как Кахе подал знак. Раскрашенные с ног до головы боевым узором воины Арруда, восседая на диких кошках, набросились на засыпающее поселение. Заблаговременно высеченные искры осыпались на степной ландшафт, кусая его, вгрызаясь в сухую траву. Подхваченное ветром пламя стремительно кинулось к маленькой деревне оранжевыми горячими языками, поедая все на своем пути.

Завыли одомашненные койоты степного племени; прирученные животные выли в полный голос, паникуя, разламывая нехитрые примитивные загоны. Степные жители повыскакивали из викава — альфы с оружием, омеги с детьми.

Арруда голодным вихрем налетели на напуганных людей, отражая атаки защитников, убивая их. Габаритные размеры членов двух племен отличались существенно, и Арруда быстро подавили соперника силой. Первые разможженные дубинами головы, проткнутые копьями тела, детский крик и плач, словно ода гибели маленького идеального мира под багровым небосводом. Мира, в котором воинственным Арруда было больше места, чем кому-то другому. Животные бежали прочь, не разбирая дороги, и, как и люди, искали спасения. Но Арруда плотным кольцом сжимали тиски вокруг не привыкших к сражениям, к направленной агрессии людей.

Хаос быстро трансформировался в контролируемый захват маленького никому неизвестного племени. Кахе выдернул из нагрудных поножей новые ножи и сразу двумя точными движениями убил напавшего на него степняка. Придержав кота, он огляделся. Он видел, как его воины сгоняют в кучу омег, как пламя неумолимо встает стеной вокруг поселения, пожирая нехитрые пожитки и скарб, как коты рвут когтистыми лапами ткани викава и топчут чужое прошлое, потому как будущее для этих людей уже определено. Черный дым змеями поднимался в кровавое небо, протыкая его, как и отчаянный вопль обреченных.

Вождь направил кота к тому самому викава, в котором скрылся рыжий парень. Стоило коту приземлиться у входа, как ткань резко распахнулась и перемазанный кровью мальчишка вывалился прямо под ноги зверю. Запутавшись в складках, он шлепнулся прямо в степную пыль, омытую свежей кровью. Кахе не успел рассмотреть парня, так как с рассерженным рычанием из викава выскочил один из его воинов, наваливаясь на замешкавшегося на земле парня.

— Безмозглая дырка! Убью, тварь! — рычал воин Арруда, замахиваясь.

Степняк оттолкнул что было сил Арруда ногами, прижимая к груди сверток. Копье воткнулось в землю рядом с головой парня, и Кахе успел заметить испуганный взгляд. Возьми альфа чуть левее — и наконечник копья вонзился бы в щеку или глаз мальчишки, но вместо этого он лишь пришпилил рыжую косу к земле, а в усмерть испугавшийся парень в защитном жесте выставил вперед руку с зажатым в ней костяным загнутым когтем, вгоняя его в тело нападавшего. Воин захрипел. Не заметив острого оружия в небольшой ладони, он навалился на распростертое под ним тело.

Кахе выгнул бровь, осматривая расползающуюся под степняком красную лужу. Арруда еще несколько раз дернулся, свирепо рыча, по-видимому, сильнее насаживаясь на костяной коготь в дрожащей руке парня и не веря самому себе, пока не затих.

Тяжелое тело альфы придавливало парня к земле, быстро наливаясь тяжестью. Мальчишка отчаянно барахтался, пытаясь выбраться, толкая крупное мертвое тело локтем и коленями. Треск пламени, вой, крики — и это рыжеволосое недоразумение, что выдернуло из земли не принадлежавшее ему копье и, наконец поднявшись на шатающиеся ноги, обратило на него, Карарехе, внимание.

За спиной степняка полыхало пламя, а в глазах страх смешивался с решимостью, жаждой спасти то ценное, что осталось. Съехавшая набедренная повязка держалась на одном честном слове, едва прикрывая пах, левая рука согнута в локте с наливающимися свежими синяками на предплечье в виде пятерни, на ноге след от когтей убитого альфы, на опухшей скуле кровоподтек, правая кисть выбита, вероятно, она пострадала в момент падения альфы на мальчишку, но парень продолжал слабо сжимать копье, в то же время прижимая другой рукой к часто вздымающейся груди сверток из ткани.

Кахе опустил взгляд на труп своего воина и снова перевел на парня, наблюдая плотно сжатые в линию четко очерченные губы. «Решительный», мигнуло в голове альфы, а степняк все-таки отшвырнул копье, что больно оттягивало выбитую кисть, и бросился бежать.

Дернув поводьями, Кахе направил кота за беглецом, которому огонь уже перегородил выход из селения. Дернувшись в сторону от стены пламени, мальчишка оглянулся, увидел клацнувшую перед самим носом кошачью клыкастую пасть, закрыл в испуге глаза и, запутавшись в ногах, свалился на землю, защищая пищащий сверток. Тяжелая лапа легла на впалый живот, выпустила когти, оцарапывая, предупреждая. Парень обхватил руками младенца и уставился на восседающего верхом альфу.

Кахе наклонился, схватил парня за предплечье правой руки, оторвав ее от маленького свертка, и поднял на трясущиеся ноги. Степняк дернулся, только вот выпутаться из захвата ему не удалось. Второй рукой альфа обхватил сверток, подтянув к себе мальчишку ближе. Его большая ладонь с легкостью накрыла младенца, потянув за ткань. Рыжий что-то залепетал, вытаращив на него свои глазищи, цепляясь за ребенка. Но Кахе с легкостью вырвал пищащий комок из слабых рук. Он поднес младенца к лицу и внимательно на него посмотрел, принюхиваясь. Альфа перевел взгляд на бормочущего на непонятном наречии парня. У рыжего едва не случился удар, когда вождь когтем надавил на нежную кожу щечки младенца. Он вцепился в удерживающую его руку и закричал, зарыдав и мотая отрицательно головой. Альфа еще раз принюхался и сузил недоверчиво глаза. От ребенка мальчишкой не пахло.

— Твой? — он кивнул в сторону младенца головой.

— $#@? *, — тот часто закивал головой, что-то лепеча.

Правильнее было избавиться от обузы, но Кахе посмотрел на рыжую толстую косу и задумался. Зверь внутри метался по призрачной клети, требуя покрыть пацаненка сейчас же, пометить, вгрызться в нежную плоть зубами, оставить на нем свой запах, подчинить.

Вождь Арруда обвел взглядом пространство: все закончилось, крики стихали, огонь тушили, альфы натягивали шатры, коты стерегли небольшую кучку пленных. Они заночуют тут — на пепелище, а утром, когда с формальностями будет покончено, выдвинутся домой.

По просящим ноткам в голосе парня Кахе понимал, что его умоляют оставить дитя в живых. Рядом с вождем остановился один из воинов, шепнув на ухо, что все готово. Альфа сунул воину сверток с младенцем.

— Не убивай пока, — скомандовал он, спешившись, и потащил не сопротивлявшегося рыжеволосого мальчишку за собой.

Впихнув его в небольшой только что натянутый шатер, альфа зашел следом, закрывая своей мощной фигурой выход. Рыжик свалился на пол на четвереньки, но встать не решался, сжимая в горсти разбросанные по земле шкуры.

Карарехе похабно улыбнулся и развязал свой пояс, что упал под ноги. Мальчишка проследил за ним и поднял взгляд к лицу альфы. Мужчина скинул с плеч накидку, оставшись в набедренной повязке, и указал парню пальцем на расстеленные на полу шкуры.

— Ложись, — приказ.

У мальчишки затряслась губа, порядком развеселив альфу. Жест пальцем был вполне себе конкретным, обозначающим, чего от него хотят. Кахе оскалился, а парень отрицательно замотал головой, повторяя только одно слово — «Но».

Альфа в одно движение оказался рядом, сдавив доступную шею в ладони, с силой укладывая мальчишку на землю. Никчемный клочок ткани альфа рванул на себя, сдирая его полностью, разрывая простенький ремешок. Рыжик вскрикнул и забился под альфой сильнее. Самец коленом развел сжавшиеся задеревеневшие от страха ноги парня, продолжая удерживать его за шею. Руки степняка уперлись в предплечья самца, слабо отталкивая, из глаз лился панический ужас, а стоило альфе упереться в ягодицы своим членом, как мальчишка затрясся и громко закричал. Кахе рывком закинул его ногу себе на плечо и, не давая ему возможности сообразить, что происходит, вошел, протолкнув головку, на сухую. Лицо альфы исказилось болью, а по телу прокатилась волна жара и нетерпения.

Узкий, тесный, что и войти толком не получалось. Альфа от удовольствия опалил горячим дыханием сведенное судорогой лицо парня. Он еще ни разу не слышал такого отчаянного болезненного вопля, привыкший трахать уже покорных, лишенных языков омег в приятной ласкающей слух тишине, так что даже опешил и скривился от этого крика.

Слезы катились из закрытых глаз мальчишки, что искусывал красивые аккуратные губы, подвывая на одной ноте, а сам вождь Арруда как окаменел, не в силах расслабиться. Удовольствие от проникновения облизывало низ живота, спускалось в промежность, ласкало поджавшиеся тяжелые яйца и возвращалось к узлу на крупном достоинстве, раздувая его.

Что бы сейчас ни сказал Кахе, его не поймут — это раз, а два — альфа упорно не понимал, почему омега с ребенком ведет себя так, словно никогда альфий член не видел. Сцепив зубы, Карарехе двинул бедрами, потом снова и снова, стремясь глубже затолкать себя в мальчишку, что отвечал вскриками и всхлипами на каждое движение. Альфа сдавил чуть сильнее горло — постоянный крик раздражал — и дождался, пока парень не начнет задыхаться. Член сдавило мышцами сильнее, и альфа сам сцепил зубы, сдерживаясь.

Стоило мальчишке отключиться, как он выпустил тонкую шею из захвата, ощутив, как расслабились мышцы во всем теле под ним. Он вцепился в узкие бедра парня и стал с силой толкаться, погружаясь до самого корня. Испарина выступила на лбу, каплями пота скатившись по линии носа и зависнув на его кончике.

Вождь всматривался в бледное лицо степняка под ним, отмечая, насколько все-таки необычно смотрятся пламенные волосы, растрепавшиеся по краям лица, рыжие брови и пушистые такого же цвета ресницы. Капля наконец упала парню на щеку, но тот даже не дернулся, оставаясь нанизанным на мужской член. Альфий черный хвост оплел тонкую щиколотку, что была на плече самца, в то время как рыжий хвост безвольно лежал вдоль покрытого Кахе тела.

Вождь Арруда сдавил до синяков бедра любовника и стал двигаться — глубоко, сильно, ритмично, вылавливая в собственной голове отголоски удовольствия, довольное урчание зверя, наслаждение и едва уловимый запах тела под ним. Лицо парня стало кривиться от боли, а с губ начали срываться стоны, падая рядом на мягкие шкуры.

Альфа схватил своей большой ладонью лицо парня, сжал и накрыл голодным поцелуем его рот. Карарехе не любил целоваться, не имел такой слабости, воспринимая омег лишь как объект для удовлетворения потребностей, но сейчас все произошло само собой. Словно так и надо. Он захотел накрыть эти губы своими, узнать вкус цветка степей. Ладони парня уперлись в альфью грудь, а глаза распахнулись. Он замычал, стремясь избежать прикосновения, но пальцы лишь сильнее сдавили челюсть, причиняя боль, раскрывая рот, в который вторгся мясистый язык альфы.

Кахе утробно заурчал и стал с остервенением вбиваться в парня, стремясь как можно скорее кончить, выдержка осыпалась, как камни со скалистых вершин, и он все сильнее и сильнее сжимал в руках подмятое тело, оставляя на нем уже не просто синяки, но гематомы. Мальчишка закричал особенно громко, стоило альфе на мгновение оторваться от желанного рта. Этот крик был сродни взметнувшейся ввысь птице, и альфа, запрокинув голову назад, кончил, до хруста сдавив бедра степняка, инстинктивно проталкивая образовавшийся узел глубже.

Степняк закричал отчаянно, громко, понимая, что узел пропихивается внутрь, растягивая неразработанные, не предназначенные для этого стенки ануса. Боль была чудовищной, острой, как игольчатые пики в прериях. Парень стонал раненым зверем, блуждая по краю забвения, как по краю пропасти, но свалиться вниз все никак не получалось.

Когда шатер перестал вертеться перед глазами, а волны удовольствия наконец обласкали каждую клетку тела, Кахе громко выдохнул и навалился на парня, уткнувшись носом в шею, вдыхая еле ощутимый чужой запах. Пасть открылась сама собой, острые зубы огладили нежную кожу и даже прихватили ее у уха, но всхлип внезапно привлек внимание самца, и Кахе немного отстранился, захлопывая клыкастую пасть.

Из прокушенной губы мальчишки текла красная тонкая струйка ароматной крови, а из-под сжатых сильно век скатывались горячие слезы. Альфа только сейчас понял, что плотно застрял в степняке, и перевернулся на бок, прижимая к себе таз

парня, который старался отстраниться от мужчины, отодвинувшись как можно дальше, словно ему было неприятно даже само касание. Этот детский жест даже позабавил. Кахе прижал его к себе, обхватив за грудь. Мальчишка опять постарался разорвать контакт, тогда альфа зарычал на ухо и больно прихватил его зубами. Степняк затих, продолжая изредка постанывать.

Альфа лежал и слушал этот странный необычный звук — чужой голос. Насколько проще было с омегами, у которых уже не было языков. Они не выли, не кричали, только мычали и то иногда. Он никогда не касался омеги вот так, прямо на стоянке, после нападения, среди пепла сгоревших хижин, запаха паленой плоти и крови из-за внезапно вспыхнувшего желания. Никогда. Всегда только после инициации — удаления языка и мошонки. Всегда после… А сегодня… все произошло спонтанно. Он просто запутался в пламенных волосах, в мелких деревянных цветных бусинах, вплетенных в них. Запутался.

— Мерах, — прошептал альфа, чувствуя, как опадает наконец член. Мальчишка не шелохнулся. — Будешь послушным — и младенец будет жить, — не рассчитывая, что его поймут, но все-таки озвучил мысль. Ни звука, ни шороха в ответ.

Альфа встал и вернул на место набедренную повязку. Оглядел неподвижно лежащее на шкурах тело, покрытое свежими синяками, и, взяв веревку, спутал парню руки и ноги, как загнанной дичи на охоте.

Бросив последний взгляд на мальчишку, из закрытых глаз которого текли молчаливые обидные слезы, он посмотрел на выглядывающий между ног член с мошонкой. Внезапная мысль острым камнем ткнулась альфе в висок. Он рывком расклячил связанные ноги парня и сдавил в руке гениталии. Вдохнув запах еще раз и ничего не ощутив, кроме аромата собственного семени, вытекающего из растраханной задницы, он дернул рыжего парня вверх, отвесив тяжелую пощечину, требуя открыть глаза. Степняк забился в его руках пойманной птицей.

— Бета?! — гневно сверкнул глазами альфа, оскалившись правым уголком губ. — Бета?! — рявкнул еще раз. Этого-то уж точно рыжий мальчишка не понять не мог!

Степняк кивнул и в ту же секунду отлетел к краю шатра, подбирая в кучу связанные руки и ноги и стремясь стать как можно меньше, незаметнее. «Бета». Альфу перекосило. «Бета». Его повело от беты, словно тот был течным омегой.

Злость всколыхнулась внутри, а черные ониксовые глаза стали еще темнее. Первым желанием было убить, и Кахе даже потянулся рукой к ножам, но застыл, разглядывая алую сперму на бедрах беты. Он вспомнил, как тесно было в этом красивом теле, и сомнение толкнуло его в бок, отвлекая от мыслей о расправе. «Бета». Зверь внутри скреб когтистой лапой землю, угрожающе порыкивая, расхаживая взад-вперед, и не сводил глаз с затравленно глядящего на него мальчишки.

Мерзкая, отвратительная ухмылка исказила губы Кахе. Ему понравился этот диковинный, непохожий ни на кого, даже на собственное племя, степной цветок. Это отныне будет только его цветок.

— Имя? — почти ласково спросил Кахе, наконец присматриваясь к жертве.

Совсем молоденький еще — альфа склонил голову к плечу, так делают хищники. Сколько ему? От силы семнадцать зим, заключил вождь Арруда.

— Карарехе, — он толкнул себя в грудь кулаком, а затем сузил глаза, глядя на мальчишку. — Ты? — палец уперся в испуганного степняка.

— Улаан, — нижняя губа предательски тряслась.

Карарехе сплюнул. Что за дрянное имя?!

— Мерах, — он ткнул пальцем в парня, но тот лишь дернулся в сторону, отстраняясь.

Вождь сделал шаг к бете, присел рядом и ткнул его пальцем в нос.

— Мерах, — повторил альфа, и глаза мальчишки сошлись на указательном пальце самце. Кахе толкнул его кулаком в грудь и повторил: — Мерах.

Крупная ладонь ухватила мальчишку за лицо, большой палец прошелся по губам, раскрывая их, огладил зубы. Альфа раскрыл мальчишке рот и осмотрел зубы — крепкие, клыки выразительные, но еще небольшие.

Хмыкнув своим мыслям, он схватил мальчишку за предплечье и выволок из шатра. Дотащив до пленных омег, он втолкнул его к остальным и отвратительно оскалился. К связанному парню никто так и не подошел.

— Карарехе, мы нагрузили двух котов добычей, — отчитался второй воин Арруда вождю, первым воином был сам Кахе.

— Отлично. Выставь дозорных, смена каждые два часа. Сколько душ?

— Десять молодых омег, четыре крепких беты и трое детей — альфы. Один младенец, что ты отдал, и рыжий парень. Красивенький сучонок. Омега? — с усмешкой спросил альфа, бросая понимающий взгляд на вождя.

— Бета, — припечатал Кахе, вперив в воина предупреждающий взгляд. — Не трогать, — четко прорычав каждую букву, альфа сжал кулаки.

— Не будем, — осторожно ответил Сеййови, подмечая перемену в настроении вождя и поднимая вверх ладони в признающем право сильного жесте.

Карарехе сидел у костра, заступив первым в дозор. Мыслей было много, и они тяжелыми валунами переворачивались в голове вождя Арруда. В свои тридцать три зимы он считался в самом расцвете, хотя раньше до такого возраста-то и не доживали вообще. Но мир не стоял на месте, развиваясь и подгоняя в шею нерадивое человечество. Кто не сумел адаптироваться к изменяющимся условиям — погибали. Арруда заняли свою нишу в вечном цикле жизни, потеснив многих других.

Вождь бросал незаметные взгляды на пленников, в особенности на одного, рыжего. Он отметил, что к парню так никто и не подошел из своих, словно он был заразный, прокаженный, продолжая жаться друг к другу небольшими группками. А его рыжее недоразумение, на котором даже набедренной повязки не было, скрутилось чуть в стороне, на боку, подтянув под себя колени.

Альфа тряхнул головой, как пес, когда ухватил мысль за кончик — «его недоразумение»? Собственный хвост обвился вокруг мощной ноги, словно выказывая поддержку. «Его»? Кахе уже окрестил этого…этого…бесполезного…да чтоб его! Он уже в мыслях окрестил мальчишку «своим».

Внутренний зверь подхихикивал над тяжелым мыслительным процессом вождя Арруда. Так некстати вспомнились слова шамана: «Ты сгоришь в пламени мерах». Старик предупреждал его. Духи предупреждали.

Альфа вперил взгляд в мальчишку, и тот поежился, словно почувствовав его, повернул немного голову, поднял осторожно глаза и встретился с черными блестящими в ночи глазами альфы. Языки пламени отплясывали дикий танец в свете ночи, отражаясь в широких зрачках, что скрыли почти всю серую радужку, молодого парня. Бета не выдержал тяжелого взгляда первым, стушевавшись и спрятав лицо.

Вот бы еще понять, что принесет ему это знакомство с тем, кого чурается родное племя. Подойти и спросить? Нет, он никогда не разговаривал с рабами. Да и о чем? Как только они вернутся в поселение, им отрежут языки, а омегам еще и мошонки.

Вождь задумчиво кинул в костер сухую веточку. Мерах, имя которое он дал бете, последует за омегами? Или… То, что этот мальчишка не выйдет за пределы стен его дома, Карарехе уже решил, только вот… Ему понравилось целоваться. Понравилось ловить убегающий язык, прикусывать его, сминать мягкие губы. Альфа кинул еще одну ветку в огонь, ту, которой выводил кривые линии на пыльной земле. Но крик во время соития порядком раздражал, отвлекая от процесса. Альфа вновь глянул на скрюченную на земле фигурку. Ладно. С криком он что-то решит.

К Кахе подошел один из Арруда и сказал, что теперь он заступает в дозор. Вождь не заметил, как за тяжело ворочающимися мыслями пролетел отмеренный ему срок. Благодарно кивнув, Кахе поднялся, еще раз бросив взгляд на явно замерзшего спящего мальчишку, и ушел в свой шатер, где до сих пор пахло от шкур их совокуплением.

На рассвете Арруда оседлали котов, взяв каждый по пленнику. Кахе забрал на своего кота выбранного им мальчишку, и все двинулись в обратный путь. Он усадил парня, связанного, перед собой, а тот все сваливался с кота, явно с непривычки отбив всю задницу. Вождь периодически клацал зубами у уха беты, пресекая слабые стоны последнего и крепче сжимая руку на его талии.

На ночь вновь остановились на привал. С грузом идти было тяжелее и дольше, чем самим, налегке. В степи днем было тепло, а ночью холодно, почти как и у большой воды. Пленникам раздали по небольшому куску вяленого мяса и по плошке с горячим бульоном, но Мерах не стал есть, он подошел ближе, стараясь разглядеть альф, но был остановлен поднявшимся навстречу котом. Животное смотрело на парня, оскаливаясь, отрезая ему путь дальше.

Мальчишка сглотнул, пытаясь в толпе крепких и высоких мужчин отыскать того, кто назвался Кара… Каре… Он не смог запомнить — сложное имя, да и не вслушивался он тогда, будучи в нервном оцепенении. Хорошо, что альфа сам обратил внимание на принявшего угрожающую стойку кота и парня с его ищущим взглядом. Вождь сузил недовольно глаза, отставил свою порцию еды, вытер ладонью губы и встал, вперив в того холодный взгляд. Но мальчишка что-то лепетал и даже поднял в просящем жесте связанные руки. Карарехе подошел ближе.

— Ну? — он дернул головой вверх, словно показывая, что слушает.

— /, (*@%№#»&$%? *%_@Ç=-№»%,/!

— Я не понимаю! — рявкнул вождь, раздражаясь.

Бета дернулся, как от удара, взгляд заметался по сторонам, он перехватил собственные руки за предплечья, уже даже не пытаясь прикрывать наготу.

Альфа мазнул взглядом по худощавому, не лишенному мышц телу, глубоко вдохнул, потер переносицу, а затем ткнул пальцем в лицо мальчишке.

— Ты. Что надо?! — жесткий испытывающий взгляд, плотно сжатые губы, ни намека на дружелюбие. — Молчишь? Тогда я пошел.

— Но, но! — парень в испуге вскинул перед собой руки, словно хотел ухватится за край одеяния альфы. — Ману. Ману, — бета сложил руки лодочкой перед собой, покачивая, потом коснулся груди, показывая, как прижимает к ней что-то. И взгляд — просящий, искренний, немного напуганный. Робкая, едва коснувшаяся губ улыбка. — Ману.

Мальчишка заглядывал в глаза Кахе, смешно задирая рыжеволосую голову вверх, и осторожно шевелил губами, словно уговаривал дикого зверя. — Ману.

— Ребенок, — склонил набок голову альфа, еще с минуту наблюдая за пленником, в глазах которого читался вопрос и надежда.

Свистнув, Кахе жестом потребовал принести младенца. Через минуту рядом с ним встал крупный широкоплечий альфа с маленьким пищащим свертком в руках. Мерах просиял, увидев ребенка, и сразу потянул к нему руки, но кот, что все еще стоял прямо перед парнем, оскалился и зарычал, вынуждая мальчишку отскочить.

— Хочешь подержать? — с издевкой в голосе спросил Кахе, глядя на бету и забирая младенца. — Ману, — оповестил он, повернув комок к парню.

Бета робко протянул руки, наблюдая за альфой, что довольно неуклюже, даже грубо, держал младенца.

Губы Карарехе растянулись в плотоядной улыбке.

— На колени, — коротко сказал он и пронзил парня хищным взглядом.

Бета не понял, замешкался.

Кахе указал пальцем на землю перед своими ногами, перехватив ребенка одной рукой и поправив натянувший плотную ткань член.

Степняк проследил взглядом за жестом альфы и густо покраснел. Кахе никогда раньше особенно не обращал внимания на тех, кого укладывал под себя, и видеть, как светлая кожа парня на глазах поменяла цвет, порозовев, оказалось неожиданно…любопытно. Это зрелище еще больше вызвало приток крови к члену, и Кахе дернул кадыком, сглотнув. Захотелось схватить парня за растрепавшуюся косу, притянуть к себе, ткнуть носом в пылающий желанием пах, а потом повалить на землю и натянуть на себя, расклячив на собственном члене, как на дыбе. Захотелось услышать крик и почувствовать сопротивление, толчки ладонями, маленькие коготки на спине и слезы…теплые соленые слезы, которые он слижет шершавым языком. Хвост альфы нетерпеливо постукивал по земле, в то время как хвост беты нервно подергивался, иногда обвиваясь вокруг узкой щиколотки.

Карарехе шагнул к парню, обходя кота.

— На колени, — приглушенное рычание и прибивающий к земле взгляд.

Мерах упал на колени и поднял на мужчину затравленный взгляд, что так и скользил в сторону, к большой руке, что грубо сжимала шкуру с завернутым ребенком. Альфа проследил за взглядом мальчишки и ощутил волну раздражения, ревности. Он схватил бету за волосы и притянул к паху, уперев в свое колом стоящее достоинство. Мерах скосил взгляд в сторону, сглотнул, ощущая каменную твердость чужой плоти на своей щеке, руки сами собой обхватили сильные ноги альфы.

— Соси!

Парень поднял глаза на альфу, наткнувшись на потемневший, абсолютно животный взгляд, и ощутил, как внутри все скрутилось в тугой узел. Кахе тряхнул ребенка, и младенец заревел. Мерах побледнел, когда темный от похоти взгляд медленно, с угрозой переместился на кричащее создание.

Сглотнув колючий ком, он деревянными от ужаса руками стал стягивать с альфы набедренную повязку, цепляясь за лоснящуюся кожу сильного самца тонкими пальцами. Теплый язык коснулся крупной головки, и альфа дернулся, опустив взгляд. Нужно было сделать так, чтобы этому альфе понравилось, бета это понимал очень ясно. Маленький Ману, омежка его брата, что умер при родах всего две луны назад, нуждался в нем и в защите. Если этот страшный человек хочет, чтобы он ласкал его — Улаан согласен. Он постарается сделать все, чтобы младенцу дали жить, даже если сам при этом не выживет. Этот альфа назвал его Мерах, странное слово звучало так, словно из камней высекали искры. «Мерах», скрррих, «Мерах», скррииих…

Парень очень старательно языком ласкал толстый отросток во рту, хотя это было впервые, и от отвращения, что поднималось из глубин живота, из глаз лились предательские соленые слезы. Ладонь мужчины легла на затылок, крепко вцепляясь в косу у основания, а альфий черный хвост обвился вокруг худого бедра беты. Карарехе нетерпеливо рыкнул: ему надоели эти неумелые облизывания и вождения по его плоти языком — и затолкал свой член парню в несколько сильных толчков целиком.

Альфа был так увлечен, что не заметил ни дерганных движений беты, ни его хрипов, ни слез, ни даже крови из разорванных его грубостью уголков губ. Он не понял, как выпустил из рук сверток с ребенком, хорошо еще, что малыш упал на большого и мягкого кота, раскричавшись еще громче, но животное не тронуло его, лишь удивленно обнюхало мокрым носом.

Кахе не успел понять ничего, обхватывая двумя руками голову парня и блаженно прикрывая глаза. Ему казалось, что слабый запах, аромат худого, но развитого тела беты большой волной бил в грудь, накрывая его с головой синевой воды. Он не почувствовал, как на собственных бедрах стали образовываться полосы от когтей парня, лишь на четвертом толчке, когда мальчишка отчаянно захрипел и обрыгался, свалившись под ноги альфе и кашляя, давясь слезами и желчью, Карарехе заметил. Заметил не то, что следовало.

Злость, словно койот, вцепилась в горло, и, вздернув небольшое тело вверх, альфа отвесил тяжелую пощечину парню. Голова дернулась в сторону, едва не оторвавшись от шеи, из носа моментально хлынула кровь. Мальчишка жалко, некрасиво изогнул губы, но крика не последовало, он словно застрял в передавленном горле, руками упершись в сильное предплечье альфы.

Кахе схватился за собственный член, который, казалось, сейчас разорвет. Разжав ладонь, он уронил Мераха, что подобно кукле расклячился на сухой пыльной почве — уткнувшись лицом в землю и приземлившись на колени кверху голой задницей. Альфа облизал взглядом едва приоткрытый вход после их совокупления, отметил свои пальцы на светлой коже, что темно-желтой пятерней синяками обозначали места соприкосновений. В глазах опять потемнело от нахлынувшей волны желания, и он ухватился за раскинутое тело, натягивая парня на себя.

Мерах захрипел, забился, распахнув от нахлынувшего ужаса и боли глаза, а затем заскулил, сжав тонкими пальцами редкие травинки, рот раскрылся в крике, лицо сморщилось, когда альфа с силой сжал в руке его волосы у самого основания. Ему хотелось закричать, но из горла выходил лишь жалкий скулеж, а в ушах стоял лишь надрывный детский плач, что заглушал надсадное дыхание альфы и стоны.

Ману. «Ману», «Ману» — жилкой бьется в голове беты детское имя, «Ману», и обидные слезы становятся в два раза горче, он зажмуривает глаза от отчаянного бессилия — «Ману сегодня ничего не ел»…

Мерах пришел в себя уже глубокой ночью, когда лик Луны высоко в черном небе то прятался, то выглядывал из-за туч. Бета зашипел от простреливающей тело боли, переворачиваясь на бок и стараясь не стонать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Понимание вперемешку с обидой оседают на языке вкусом горьких плодов паталлы, хочется смахнуть злые слезы, вновь выступившие на глазах, но рука замирает, так и не дойдя до лица. Пыль, приправленная разводами крови и темными следами созревших синяков, облепила руки молодого парня, а стоило Луне лизнуть светлую щиколотку, как отвращение подкатило к горлу, только взгляд упал на ногу — засохшая кровь на внутренней стороне ноги, отчетливые отпечатки пальцев на коже. И это он, Улаан. Парень провел под носом рукой, стирая скатившиеся по щекам слезы — и тут кровь. Ах да, ему же альфа разбил нос. Задушенный всхлип. Он так надеялся на то, что сможет затеряться среди степного племени, сможет спокойно жить, не мешая окружающим, будет собирать травы и плоды, перетирать их в порошок и помогать справляться с болезнями, посланными людям духами. Он надеялся… Какая глупость! Этому миру нет дела до такого как он — тщедушного и непохожего, отмеченного солнцами. Другого. Лишнего…

Стоило только эволюции вывести их как вид — уподобленный животным, с хвостами и клыками, с инстинктами, что преобладают над разумом, как появился и брак, внеплановый дефект матушки-природы, недоношенные ее дети — выкидыши или, проще говоря — беты. Для чего они развились в отдельный гендер и никак не исчезнут за ненадобностью, оставалось загадкой, но выносливые, крепкие и не обремененные голыми инстинктами, как альфы и омеги, они продолжали существовать, создавая свои племена, эволюционируя, шагая если не на опережение, то уж точно в ногу с основной ветвью развития.

Именно к такому племени и шел Улаан. Его брат-близнец омега умер, и больше его ничего не держало рядом с племенами альф-омег, где он был лишним. Степняки оказались самыми лояльными к нему, они были третьим посещенным им по счету племенем, и с ними же парень планировал пережить сезон штормов. Не вышло. И тут ему мать-природа подставила подножку, наблюдая за тем, как он размозжил себе лицо в кровь о брошенный ею валун.

Бета сглотнул, стараясь осмотреться. К черту он, к дьяволу! Ману. Маленький Ману. Он должен забрать младенца и бежать. Как можно дальше от этого племени, от опасного альфы, чей запах связывал его не хуже толстых веревок. Бежать к таким же, как он, племенам бет, и молиться духам, чтобы они действительно существовали.

Парень осторожно разогнулся, морщась от колючей, словно заросли терновии, боли. Страха почему-то уже не было, хотя, нет, не так — был, но бояться уже не хотелось. Усталым взглядом обведя стоянку — за пленными никто не наблюдал — он сделал несколько небольших движений в сторону зарослей юкки, что успела к этому времени года обрасти высокими обьемными белыми цветами, и глянул на тихо посапывающего кота. Никому нет до него дела. Наверное, решили, что изнасилованный полуживой бета не стоит того, чтобы за него переживать. Возможно, это и к лучшему, но отчего-то горечь осела в пустом желудке невысказанной обидой.

Шаг, еще шаг, и вот мощные соцветия сомкнулись перед лицом парня, скрывая его от посторонних глаз. Кот сонно приподнял голову и повел острым с кисточкой на конце ухом, прислушиваясь, а затем спокойно опустил голову на скрещенные передние лапы.

Не теряя времени, Улаан двинулся к поставленным шатрам — всего три — не так уж и много. Младенец мог быть только в одном из шатров, потому что с пленными его не оставили. Шатер вождя Арруда парень исключил сразу: великий и ужасный едва ли замечает окружающих, кроме своих людей. Парень перехватил себя за предплечья, зябко поводя плечами, ему бы не мешало прикрыть наготу: ночи были не холодными, но и теплыми их назвать можно было с натяжкой. Он чувствовал, что простыл: нос отвратительно подтекал, глаза пекло и его колотила мелкая дрожь. Но он упрямо шагал вперед, прокрадываясь между крупных ветвей лиственницы и острых, как игольчатые зубы древесной крысы, тонких листов юкки.

Он подкрался ко второму шатру и в эту минуту возрадовался, что он не омега, что его хотя бы не вычислят по запаху, тем более что сейчас от него за версту воняло сильным альфой — вождем Арруда.

Осторожно подступив ближе, Улаан пригнулся и прислушался, а потом постарался втянуть носом воздух. В носу хлюпнуло, и бета досадно выдохнул. Внезапно, полог другого шатра откинулся в сторону, и крепкий широкоплечий, напоминающий кусок отсеченной глыбы от горы, альфа показался с младенцем в руках. Он прошел к костру, что-то сюсюкая малышу, и Улаан даже завис от неожиданности, впитывая глазами эту диковинную картинку. Он умеет обращаться с детьми? Он-то уже решил, что эти мужчины просто откалываются от скалы и обматывают бедра шкурами, уподобляясь прямоходячим существам, настолько в них было много…много всего от животных, от высоких черных гор, утыканных исполинскими деревьями на острых каменных или пологих макушках. Так много породы — горной, звериной, истинной. Так много того, чего не было конкретно в нем — в маленьком бете с длинной толстой рыжей косой, с россыпью мелких пятнышек, веснушек, на светлой коже лице и плечей, что одним своим видом выделяли его или уродовали.

— Кто это у нас тут бродит?! — альфа схватил мальчишку за косу и поднял вверх, сразу закрывая ему рот большой ладонью, чтобы не пищал.

Улаан ни слова не понял, но вцепился в руку на своих губах и забился.

— Шшшш, сучонок, — альфа сделал пару шагов в заросли за временной стоянкой, скрываясь от мельтешащего рыжего пламени. — Шшшш, кому сказал! — рявкнул самец.

— Уууммм! Уммммнгг.

Альфа пах угрозой и похотью. Улаан бы сказал даже, «смердел». Смердел настолько, что из глаз брызнули слезы, словно в них песка насыпали, только спасительный огонек стал исчезать из поля зрения.

Он, испугавшись, вцепился острыми коготками в ладонь альфы, царапая, а хвост путался под сильными ногами самца, мешая идти. Рыкнув, альфа вдавил собственную ладонь сильнее, сжимая пальцы на узком лице едва ли не до хруста лицевых костей. Улаан тихо заскулил.

— Сейчас посмотрим, что в твоей заднице такого особенного, что Кахе не может из нее свой член вынуть, — рычал альфа, укладывая парня на поросшую тонкой травой землю.

Одна рука самца продолжала закрывать парню рот, сильно вжимая его головой в серую землю, фиксируя, а вторая рука схватила под коленом ногу беты, прижав к груди последнего, раскрывая его для себя.

Слезы катились из глаз парня, что безрезультатно царапал нависшую широкую грудь альфы маленькими коготками, не в силах помешать насилию.

Когда альфа Арруда вошел в него, Улаан дернулся, глухо вскрикнув, вот только крик этот, как и всхлип, утонул в большой сильной ладони насильника. Самец рычал, долбясь в узкую дырку. Он перекинул ногу себе на плечо и схватился освободившейся рукой за приподнятую задницу, сдавив ее, как кусок мяса, до синих следов. Бета попытался отвернуться, только вот ему никто не дал, тогда он просто закрыл глаза, убегая от истязающей его похоти.

В какой момент руки обессиленно упали вдоль тела, Улаан не заметил, как и не заметил, сколько длилось насилие и как высоко забралась Луна на небосвод. Он ощутил лишь слабый удар от соприкосновения с землей, когда альфа швырнул слабое тело в отведенный пленникам угол. Мальчишка только сжался, подобрав под себя непослушные ноги, и затих. У него поднималась температура, но это было неважно, ведь он увидел Ману и тот альфа его кормил. Еле очерченная улыбка так и не расцвела полностью, увяв, осыпавшись пожелтевшими листьями.