«Дорогой каменной — пути привычные.

Листва опавшая. Платеж наличными.

Бредешь по улице, пиная преданность.

Теряет первенство твоя уверенность

<center>***</center>

Секунда первая сменилась вечностью.

Ты растворился в ней с такой беспечностью.

Хотел противиться, но стал непрошенным.

Отчасти маленьким, отчасти брошенным.

<center>***</center>

Идешь по каменной дороге лиственной.

Пинаешь преданность и веришь в искренность.

Снег вновь пытается застыть порошею.

А он по каменной, — а он от прошлого» (Я.С.)

5 лет спустя. Барбатос

— Доктор Адлер, — обратился к молодому человеку мужчина в форме, отвлекая его от досье. — Вы проходили свидетелем и жертвой по делу с…

Ив Адлер поднял руку вверх, останавливая мужчину. Он снял усталым движением очки, протер глаза тыльной стороной ладони и, прищурившись, взглянул на законника.

— То дело закрыто, — припечатал. — Я сам его закрыл.

— Да, это так, — осторожно начал законник. Ив Адлер был официальной парой главы клана Моретти, а о трупах в морозильных камерах Рене Моретти легенды ходили до сих пор. Поэтому, тщательно подбирая слова, он продолжил: — К сожалению, мы склонны думать, что у Бафомета появился подражатель.

Доктор Адлер повернулся в сторону собеседника и моргнул, переваривая.

— Простите, что? — он нацепил только что снятые очки и всмотрелся в темно-синюю папку на своем столе.

— Подражатель. Мы думаем, у маньяка, которого вы убили, появился подражатель, — четко произнося каждое слово, словно чеканя строевой шаг.

— Подражатель? —  прикоснулся бета, переспрашивая, а потом распахнул до этого игнорируемую папку.

Слова на бумаге не сразу приобрели смысл, а визуальное изображение с мест преступления расшифровывалось ассоциативной корой мозга еще дольше. Ив тормозил, отвергая произнесенные вещи. «Не может быть, не может быть». К сожалению, факты — вещь упрямая. Три трупа. Омеги. Замученные и убитые с особой жестокостью.

«Жертва номер один.

Остин Грин. Омега. Девятнадцать лет. Официант. Семьи нет. Отсутствует левая кисть. Изнасилован с особой жестокостью тупым предметом, предположительно, рукоятью топора, которым нанесены удары и отделена кисть. Туловище парня порубили на куски и выложили из них тело жертвы целиком на стеклянной крыше МНТ building. Труп обнаружили сотрудники офиса утром».

— Потрясающе, — скептически пробормотал доктор Адлер. Раньше его бы точно стошнило от фотографий. Раньше, но не теперь.

«Жертва номер два.

Алистер Финн. Омега. Двадцать восемь лет. Семьи нет. Учитель гимназии. Изнасилован с особой жестокостью, разрывы ануса, отсутствует матка. Умер от кислоты, которая медленно, предположительно, два часа, понемногу разъедала открытые внутренности. Нашли труп на берегу искусственного озера привязанным к дереву лицом к водной глади с вскрытой полостью живота и кашей вместо внутренних органов».

Адлер перевернул очередную страницу, прикрыв рот на мгновение сжатым кулаком, чтобы сдержать рвотные спазмы, отложил фотографию в сторону и побежал взглядом по новому листку.

«Жертва номер три.

Милтон Форест. Омега. Двадцать пять лет. Семьи нет. Клерк в РС&IT. Изнасилован с особой жестокостью тупым предметом и удушен собственными кишками. Отсутствует язык. Труп был обнаружен прибитым к дверям заброшенного здания в третьем секторе Барбатоса».

Бета устало прикрыл глаза, вновь сорвав очки с носа. «Чтоб тебя…»

— С чего вы взяли, что это подражатель, а не новый парень?

Сидящий напротив законник осторожно вынул из нагрудного кармана пиджака вложенный в пластиковый пакет коричневый конверт, положил его на стол и, держа психоаналитика цепким взглядом, легко подтолкнул к нему.

— Это вам, доктор Адлер.

Лицо Ива вытянулось, челюсть даже немного сползла вниз, а руки неосознанным движением сцепились в замок.

— Мне? — страх.

— Я бы сказал, что он вернулся, — пауза. Нервное движение Адлера в сторону пакетика. — Но с того света не возвращаются.

Коричневый конверт выпал на стол. Звук был еле слышен, но Иву показался он чудовищно громким, словно обвалился кусок скалы. Едва заметная дрожь подбородка, пальцев, тень, сквозняком пронесшаяся в глазах.

«Доктору Адлеру» — аккуратным почерком.

Ив незаметно сглотнул и неловким движением вынул бумагу из конверта, едва не разорвав последний.

«Я соскучился, Ив».

Перед глазами парня поплыло, и он моргнул несколько раз, вновь складывая буквы в строчки.

«Соскуууучииился! По узости твоей дырки, по стонам и твоим слезам. А помнишь, как крепко ты обхватывал мою ладонь?»

Ив закрыл письмо, едва не смяв, и практически отшвырнул от себя, словно это была ядовитая змея. Сердце грохотало в груди, кровь шумела в ушах, оглушая и без того словно контуженного парня.

Бета поднял глаза на альфу напротив. «Он видел. Видел страх, учуял его, сученыш». Руки сложились перед губами в замок, а сам Ив посмотрел поверх них на оппонента, возвращая себе зыбкое спокойствие.

— Рене знает? — первым нарушил молчание Адлер, резко став строже.

— Он закон.

— Конечно, — устало протянул парень, отводя взгляд на мгновение в сторону. «Закон знает все».

— Доктор Адлер, я тут, чтобы вас попросить быть осторожнее и помочь нам.

Ив взглянул на парня так, словно впервые увидел.

— Что? Он умер. Умер. Слышите? «Урод Хоук» сам видел тело и даже участвовал в его ликвидации, — практически выкрикнул.

— Детектив Хоук позвонит вам сам, доктор Адлер, — вставая из-за стола, припечатал законник и собрал папку и письмо. — Всего хорошего.

Ив проводил парня нечитаемым взглядом, наблюдая за тем, как тот закрывает за собой дверь кабинета.

Стоило спасительному щелчку прозвучать, как Адлер уронил голову на стол, перехватив под ним собственные дрожащие руки. Он закусил губу, прикрыл глаза, стараясь выдержать необходимый минимум нормального поведения, но страх уже ржал в ушах, оглушая своим мерзким голосом и пугая размалеванным клоунским лицом.

— Будь ты проклят, — прошептал парень, совершая глубокие размеренные вдохи.

Кровь красным бархатом застилала мелкую каменную крошку дешевого покрытия темной подворотни. Тонкая безжизненная рука неосторожно упала в лужу медленно растекающейся крови, пальцы слегка согнуты в фалангах, а ногти изломаны до корня.

Надсадное дыхание облачком пара вырывалось из приоткрытых губ мужчины в этот холодный поздний вечер. Вечер, когда Луна высоко поднялась в небо, убегая, и осуждающе глядела на своего спутника, что прятался в тени безлюдных коридоров подворотен.

Тьму разрезала белозубая голодная улыбка, ровно на секунду поймав отблеск Луны. Тело зашуршало по мелкому гравию разбитой дороги, исчезая из поля зрения случайных, просто так не гуляющих тут прохожих.

<center>***</center>

Ив Адлер стоял перед зеркалом ванной комнаты и рассматривал оставшиеся на спине шрамы. Ему казалось, что они вновь болят, наливаются красным, взбугриваются и кровоточат. Он разглядывал свежую полосу вдоль спины — это не дело рук Рене, альфа был предельно аккуратен после того, что пережил Адлер. Не Рене.

Ив основанием ладоней надавил на глаза, прячась, вспоминая. Полоса была свежей, чужеродной. Чужие пальцы, те самые, холодные и правильные до отвращения, словно касались свежей раны, нашептывая: «сойка». Бета шумно вдохнул, практически захлебываясь воздухом, оторвал от лица руки и плеснул в лицо прохладной воды.

Из зеркала на него смотрел по-прежнему красивый парень, с лица которого уже стерлись все следы пережитого. «Гони его прочь, Ив. Ты победил, помнишь?». Он помнил.

<center>***</center>

Доктор Адлер только закончил прием — с пациентами на сегодня было покончено, как телефонная трубка мигнула неприятной надписью «Урод Хоук». Адлер смотрел на трубку до тех пор, пока та не затихла, снял аккуратно очки, сжал пальцами переносицу, досчитал до семи, и имя высветилось вновь. Глубоко вдохнув, он ткнул в коммуникатор, и помещение заполнил голос детектива Хоука, а перед Ивом всплыло небольшое лицо законника.

— Доктор Адлер, — в привычной манере отсалютовал бете детектив. — Мой помощник вчера вас посвятил в детали нового дела, не так ли? — не расшаркиваясь в реверансах, сразу перешел он к делу.

— Да, — устало отозвался бета, даже не скрывая, как ему не нравится этот разговор.

— Я бы хотел получить вашу консультацию.

— Ты бы хотел получить психологический портрет, — резко оборвал его Ив, метнув колючий взгляд в голограмму. — Ты хочешь подтверждения или опровержения, Хоук?

— Я был там, доктор Адлер. Я знаю точно, что Морена мертв. Я лично следил за кремацией тела. Это не он. Но тот, кто продолжил его дело, знает о его похождениях очень много. Знает о вас.

Адлер почувствовал, как холодная капля пота прокатилась по спине, замораживая позвонки один за другим. «Я соскучился». Он едва сдержался, чтобы не передернуть плечами от этого воспоминания, не выказать скрытый сотнями ворохов одеял страх.

— Он знает, Ив. Знает о том извращенном чувстве любви и собственичества, что испытывал к тебе Морена…

— Заткнись! — грубо оборвал детектива бета. — Замолкни, Хоук.

— Мне нужен портрет, исходя из данных о тех жертвах, что мы уже имеем. Завтра в полдень жду вас в департаменте, доктор Адлер.

«Урод Хоук» отключился, оставив парня раздраженно заламывать руки и злиться на вылезающие из всех щелей воспоминания.

Воспоминания… Кинолента нашей жизни с засвеченными пятнами на кадрах, с оборванными или обгоревшими краями, бабины эпизодов и эмоций, хранящиеся в металлических коробках памяти. Некоторые из них отмечены грифом «Забыть», другие — «Не стоит вспоминать», а также «Не забывать». Самое смешное в этой маркировке именно то, что «Забыть» как раз и не получается. Именно эта графа въедается в сознание, вгрызается в память паразитом, прячась где-то там, между извилинами, не отзываясь до поры до времени, но никуда не исчезая, нет. «Забыть» не получится.

Доктор Адлер знал как никто другой, память и сознание словно косичка, цепочка ДНК, набранная из разных комбинаций, сплетена причинно-следственными связями, украшена самыми сильными эмоциями, именно поэтому МЫ помним. Воспоминание можно отыскать, опираясь всего лишь на ряд ассоциаций — эмоциональный — самый сильный. Страх, боль, тревога, отчаяние. Что может быть прекрасней и чище этих переживаний? Любовь? Хахаха. Отнюдь. СТРАХ. Первобытный. Не поддающийся контролю. Необъяснимый. Неотвратимый. Вынуждающий нас или бежать, или нападать, кристально чистый, как слеза ребенка, хранящий воспоминания в небольшой резной шкатулке из черного дерева, не позволяющий забыть.

Ничего не боятся только мертвые. Ив же мертвым не был. Поэтому тонкие, практически детские ручки Страха уже дергали его за штанину униформы, перебирая ее пальчиками, упрашивая взглянуть ему в глаза. ВСПОМНИТЬ. Адлер этого не хотел. Бездна, как он этого не хотел! Ладони вспотели, бета понимал, что стоит опустить взгляд вниз — и он провалится в огромные глазницы мнимого ребенка, что уже точит свои острые зубки о его голень.

Он вздохнул и открыл электронную почту: Хоук уже выслал ему материалы дела. Нацепив очки на нос, бета прищурился, вчитываясь в первые строчки.

<center>***</center>

Около восьми вечера Рене настойчиво постучал в дверь кабинета Адлера, напугав того до икоты.

— Я уже минут пять за тобой наблюдаю, Ив. Ты меня не заметил. Интересное чтиво?

— Ты ведь уже знаешь. Ты — закон.

— Хоук хорошо справляется с обязанностями.

— Он просто хочет выслужиться перед тобой, Рене. Его не привлекает перспектива оказаться в морозильной камере, — Ив натянуто улыбнулся.

— Должен отметить, что демонстрация моей силы позволяет мне многое решать сейчас лишь взглядом, — альфа подошел сзади и запрокинул голову парня, нежно коснувшись его губ губами.

— Что-то есть? — он поднял Ива за руку вверх, прижал к себе, заглядывая в глаза и коварно улыбаясь, потираясь о бету своим стояком.

— Ничего важного, — отмахнулся тот, опускаясь перед альфой на колени и касаясь щекой натянутой ширинки. Рене обожал, когда его любовник проявлял свое подчинение таким образом.

— Возьми в рот, — приказ.

Адлер легонько улыбнулся и, расстегнув брюки альфы, приспустил трусы, освобождая налитый силой член альфы.

Ив тихо застонал, желание острой спицей прошило позвоночник, собственный член наливался силой, но распрямиться в полный рост не мог. Бета поерзал задницей, глубже вбирая мужской орган и касаясь пластикового корсета в собственных штанах.

Едкая довольная улыбка растянула губы Рене. Альфа опустил взгляд на любовника, отмечая лихорадочный блеск в глазах и яркий румянец. Да, Рене абсолютно не жалел сейчас Адлера, страстно желающего сжать свой твердый орган в руке, это было его новое правило, с которым бета жил уже четыре года. Пластиковый пояс верности, куда альфа помещал и член, и яйца своего любовника, с полой трубочкой из медицинского сплава, что входила в уретру на десять сантиметров, оканчиваясь крупной круглой бусиной-заглушкой. Чтобы отлить, Адлеру нужно было всего лишь открутить заглушку, а вот снять пояс он не мог — замок под отпечаток среднего пальца альфы располагался снизу.

— Хороший мальчик, Ив, — ладонь мужчины легла на рыжие волосы. — Сладкий мальчик.

Бета старательно вылизывал и обсасывал достоинство альфы, заглатывая глубже, делая все так, как нравилось его мужчине, ведь от этого зависит, позволит ли Рене ему кончить.

Он просяще застонал с членом во рту. Слюни текли по подбородку, а его мучающийся от желания член упирался в плотные стенки корсета, награждая парня томительным покалыванием внизу живота. Ив уже начал поскуливать, когда Рене наконец сжалился, отстранившись. Альфа сел на кушетку, похабно улыбаясь и взвешивая в руке собственный член. Он повел бровью, и Адлер сбросил брюки, что держались на тазовых косточках, а следом и трусы. Разгоряченный, неудовлетворенный, страстно желающий разрядки, с поплывшим от похоти мозгом, он едва не капал слюной на рельефный торс мужчины, что похлопал себя ладонью по бедру, приглашая. Ив развернулся к альфе спиной, пристраиваясь к члену. Он закусил губу, стоило головке войти внутрь, растянуть неподатливые ткани, а Рене не ждал более ни секунды. Громко выдохнув, он насадил со всей силы бету на себя, словно на шампур. Ив вскрикнул, запрокинул голову на плечо своего мужчины, что так изощренно его брал, пытал и любил. Обхватив альфу за шею, он вцепился пальцами в прозрачный пластик, чувствуя, как пульсирует его член наливаясь и упираясь в преграду.

— Мммммм….

— Хороший мальчик, — похвалил Рене бету, подхватывая торопливый жадный ритм.

Он удерживал Адлера сверху ровно столько времени, сколько тому понадобилось для того, чтобы начать хныкать, царапаться и даже кусаться, ведь острое желание вилкой колупалось в паху, проходя по самому краю, но не отпуская. Ив просил. Просил, шипел, угрожал и даже кричал, но альфа упрямо ждал, пока Адлер не зависнет над пропастью.

Резко сбросив с себя Ива, Рене поднял ничего не соображающего парня за волосы и швырнул грудью на кушетку, запрокинув тому голову, натягивая волосы и вломился со всей силы, как ледокол в скованные льдами воды, в натертый анус. Адлер закричал. Протяжно, громко, переходя в не менее неприличные стоны.

— Да! Да! Пожалуйста! Пож! А! Луйстааа!

Рене громко сопел, словно загоняющий жертву хищник. Его руки уже обхватили пластик, нащупав замок, но не открывая. Ив кусал губы, чувствуя, что еще немного и позорно отключится от сжигающего дотла напряжения.

Стоило альфе сделать последнее глубокое движение и затрястись в экстазе, кончая, как он приложил палец к замку на поясе верности, и пластиковый короб раскрылся.

Еле соображающий Ив трясущейся рукой вынимал трубочку из уретры, чувствуя, что сейчас просто свалится на пол — тело накрывала серия мелких, но не менее острых оргазмов. Как только металлический буж упал на пол, Адлера покрепче перехватили сильные руки, удерживая сотрясающееся кончающее тело. Спермы было много, словно альфа его не трахает до умопомрачения почти каждый день. На глазах беты даже выступили слезы, а в сознании воцарилась блаженная тишина. Выстиранные мысли белыми полотенцами были сложены в уголочке, и не было в эту минуту ничего важнее полученного удовольствия.

Спустя какое-то время Ив обнаружил себя прижатым к груди альфы, что лениво перебирал пальцами его волосы, устроившись с ним на кушетке.

— Доктор Адлер, нам пора домой.

Бета устало кивнул, даже не пытаясь вылезти из кольца рук мужчины, что его присвоил. В эту минуту не нужно было думать о подражателе, о записке, о том, что его память обзаводится белыми пятнами. Не нужно было думать ни о чем.

Линия жизни тянется нитью, истончается и впоследствии рвется. Ниточку можно связать заново, и лишь от крепости узелка будет зависеть, сколько еще она будет виться.

— Крутись, веретено, крутись. Ниточка, вейся, вейся, — нараспев звучали слова в кармане из бетонных блоков, пропитанных чужим ужасом, запахом неминуемой смерти. — Стежок за стежком на чистом полотне я выложу рисунок.

Человек в хирургическом халате замер с зажатой в пальцах изогнутой иглой, от которой тянулась шелковая нить.

Бетонные серые стены были холодными даже на вид, безжизненными. Электрический свет лампы создавал характерный шум, наполняя это умерщвленное искусственно помещение хоть каким-то звуком, кроме голоса человека в хирургической маске и перчатках. Перед ним лежало на столе еще живое тело, точнее его незавершенная скульптура — записка, ода, стих.

— Ниточка, вейся, вейся, чужая воля развейся! — хохот. — Знаешь чем пахнет смерть? — холодная, подобная этим стенам улыбка, скрытая маской, была обращена к существу, что уже никогда ничего не увидит. Мычание в ответ. — Смерть пахнет дерьмом и мочой, — почти интимно на ухо. — Я тебе больше скажу — страх пахнет так же.

Мужчина сделал очередной стежок, а потом еще и еще и, насвистывая незамысловатый мотив, вернулся к своей работе.

— Ниточка, ниточка… все равно порвется…

<center>***</center>

Ив Адлер сидел напротив детектива Хоука в его кабинете. Буквально пару дней назад он предоставил предварительный психологический портрет последователя Морены. А сегодня утром на работу доставили небольшую коробочку на его имя. Эта самая коробочка с ее содержимым сейчас стояла между ним и законником, что сверлил бету взглядом.

— Он привлекает ваше внимание, доктор Адлер, — сухо.

Ив поднял глаза от стола на Хоука, и в горле мигом пересохло. Цепкий, как когти коршуна, взгляд сверлил бету, разбирая его на молекулы, вписывая в дело.

— Я так понимаю, нам следует искать новое тело, — продолжил законник, указав на коробочку с «сюрпризом».

Дверь открылась без стука, и в кабинет, как в свой собственный, вошел Рене, а следом за ним тенью проскользнул и Ясмани — доверенное лицо, секретарь. Альфа подошел к столу и заглянул внутрь — отрезанные пальцы были сшиты между собой в анаграмму «YV». Рене Моретти внимательно рассматривал подарок, не постеснявшись взять коробочку в руки.

— Он не умеет шить.

— Что? — переспросил Хоук, поднимаясь со своего места.

— Наш парень совершенно не умеет шить. Да, он использовал медицинский шовный материал, но делал это явно впервые. Посмотри, — Рене ткнул коробку под нос законнику, — стежки неровные вот тут и тут. Он безусловно старался, но он не хирург. И не патологоанатом.

Внезапно дверь распахнулась, на пороге появился законник с гарнитурой в ухе.

— Босс, мы нашли тело. Его везут к нам.

Хоук обошел стол и выскочил за дверь, точно зная, что Моретти останется, чтобы взглянуть на труп.

— Ив? — Рене взглянул на остывший черный кофе перед бетой и легким движением руки отодвинул чашку. Адлер кусал губы. Альфа знал этот жест — плохой знак.

— Рене, мне нехорошо, — выдавил из себя бета. — Это еще хуже, чем в прошлый раз. — Дерганное движение рукой, сорванные с переносицы очки. — Отвратительно.

— Ты написал, что он «привлекает внимание». Твое? Мое?

Адлер приставил сжатый кулак ко рту, раздумывая.

— Он хочет внимания, — наконец начал бета. — Хочет, чтобы его искали, — он взглянул в лицо мужчины.

— Славы он не получит. Барбатос проглотит его, вплавит в свои хрустальные кости.

— Рене, он безумец. Ты понимаешь? Он с ними не имеет половых контактов, как было у Морены. Морена всех их любил. По-своему, эгоистично, до смерти, — Адлер сжал ладонь в кулак, чтобы скрыть дрожь.

Альфа это заметил, как и аккуратный пластырь на двух пальцах, что лично наклеил парню. Ив довел вчера его до хохота своими убогими попытками пришить пуговицу к пиджаку, исколов себе пальцы до крови. Воспоминание вызвало улыбку, но Моретти постарался спрятать ее за серьезностью, вспоминая обиженную мордашку беты.

— Любил, понимаешь? А этот… Он их не любит. Он… — Ив замялся подыскивая слова.

— Копировщик, — подсказал Рене.

Ив посмотрел на мужчину, оценивая умозаключение. Он уже хотел сказать, что не согласен, как Хоук заглянул в кабинет.

— Труп привезли. Вам интересно будет посмотреть.

За пять лет, что доктор Адлер избегал этого места, тут мало что изменилось: те же холодильные камеры, столы и блеск металла. Единственное отличие — это крепкий бета с сильными руками, больше похожий на мясника, нежели на патологоанатома, который вместо Рене Фалькона встречал их у стола с трупом.

— Мое почтение, глава, — легкий кивок без тени подобострастия, лишь уважение.

Рене Моретти кивнул в ответ, подходя к столу.

— Показывай.

Ив встал сбоку от Рене, сглатывая вязкую слюну. Ощущение «déjà vu» сквозняком огладило плечи. Можно сказать, что память сделала ему одолжение, разлив отбеливатель на свои архивы, повредив файлы.

Адлер не хотел помнить всего, ему хватило и половины того, от чего ни избавиться, ни убежать не удалось. Эти куски, как искромсанные фотографии, были уродливы в своей грубой склейке, в своих отсутствующих изображениях. И вот сейчас словно на интуитивном уровне он чувствовал подкатывающий к горлу страх, а трупный смрад раздразнивал рецепторы. Поэтому он быстро последовал примеру альф, прикрыв нос и рот маской.

Патологоанатом открыл черный пакет, и Ив, отшатнувшись к противоположной стене, схватился за нее руками, чтобы не упасть, сгибаясь напополам и выблевывая скудное содержимое желудка.

Мужчины перевели взгляд на бету, старательно вытирающего тряпкой рот, его плечи подрагивали, а позывы явно не прекратились. Моретти даже не скривился, а Хоук лишь сглотнул неприятный кисло-горький ком.

У трупа были зашиты глаза, рот, нос, уши пришиты к голове, анус, мошонка пришита к члену, а затем и к ногам, руки сшиты вместе, ноги и ягодицы тоже, пальцы на ногах, пальцы на левой руке отсутствовали, а на правой также сшиты, как и все остальное. Это напоминало какое-то сюрреалистическое творение — человек без лица, с наголо выбритой головой и рыжим париком. Без формы и определения, без слов и зрения, стертый образ личности, словно вытертый ластиком набросок человека.

— А вот это уже проявление стиля подражателя, — заметил Хоук.

— Что это за крестики? — спросил Рене. — Вот тут, внизу живота.

— Так обозначают поцелуй в переписке.

Мужчины переглянулись. Адлера вновь вырвало.

— Найди мне его ДНК, — Хоук хлопнул по плечу бету-патологоанатома и направился к выходу.

Рене Моретти подошел к Иву и положил ладонь на его сгорбленную спину.

— Бездна, я, наверное, никогда не привыкну, — пожаловался парень.

— Пойдем, Ив, я угощу тебя чем-нибудь покрепче кофе, — альфа улыбнулся и, легко взяв бету под локоть, повел к выходу.

Адлер и не сопротивлялся, больше всего на свете ему сейчас хотелось вдохнуть кислорода, выползти из этого холодного мрачного помещения, развидеть изуродованный труп и напиться до тошноты.

Вечером, стоя в душе под теплыми струями воды, прогибаясь в пояснице, принимая в себя альфу, что не стремился быть нежным, алкогольные пары отравляли его взбунтовавшийся мозг, усыпляли воспоминания. Он был настолько пьян, что если бы не альфа, давно бы уже свалился на пол. Но Рене продолжал его драть, вколачивая то в прозрачный пластик душевой, то в холодный кафель стен, и непрерывно повторял: «Мой мальчик», «сладкий мальчик». Сейчас, срывая голос, он мог позволить себе даже разреветься, все спишется на алкоголь и не останется ни стыда, ни неловкости, лишь послевкусие пьяного угара поутру, словно так и должно было быть.

Иву нужно было это проявление слабости, слишком долго он притворялся сильным, справившимся, оправившимся. Пять лет. Пять лет, сотни сожженных страниц, забытых, словно вырезанных из памяти воспоминаний, шрамов, восстанавливающей терапии, бессонных ночей, тихих истерик, разноцветных таблеток в блистерах… Пять лет и сотни попыток заколотить в шкафу труп чудовища серебряными гвоздями. А сегодня словно сорвали вентиль, его рвало от отвращения, страха, наступившей на мозоли боли, осознания, беспомощности, вины. Слезы слетали с ресниц и исчезали в каплях воды, принося мнимое облегчение.

<center>***</center>

Рене Моретти сидел в кресле и пил ром, такой же черный, как и ночи в Барбатосе. Он рассматривал своего любовника, распростертого на кровати, с накинутым на плечи пледом и абсолютно не прикрытой задницей. Подражатель хочет внимания к своей персоне, хочет Ива. Но не получит. Альфа в этот раз не повторит своих ошибок. Моретти стережет свое сокровище. Пусть даже на нем появились трещины, глубина цвета не пострадала, это все тот же Ив. Такой настоящий и не похожий ни на одну живую душу в Барбатосе.

За бетой постоянно следили, Рене так и не снял хвост охраны. Ему доложили, что доктор Адлер стал чаще принимать таблетки от головной боли, но он списывал это на увеличившуюся в последний год нагрузку, потому как сам Ив был счастлив вернуться к работе. Преодолевание чужих демонов помогало ему забывать о своих. И альфа это знал, видел. На слепоту он никогда не жаловался, поэтому не мог пропустить появление подражателя и разошедшиеся во все стороны трещины от того места, где стоит Ив. Маятник качнулся со скрежетом преисподней.

Альфа отметил, что Ив поджал ноги, скручиваясь на кровати от холода. Щедро хлебнув алкоголя, он сфокусировал свой взгляд на пятке беты и его сонных попытках залезть под подушку, Адлер всегда мерз. Пять дней из прошлой жизни, как посылка с опозданием, наконец постучались в двери.

«Любая смерть, любая, только не в колодце», — шептал Ив в приступе очередной асфиксии, хватаясь за альфу, как за глоток жизни. Это были страшные во всех отношениях ночи. Ночи, когда Рене Моретти не смыкая глаз, стерег дыхание любовника, хватая вскакивающего внезапно в приступе Ива, и прижимал к груди, успокаивая сумасшедше колотящееся сердце, разгоняя удлиняющиеся на стенах тени одним своим присутствием.

Адлер, что был высечен из камня и железа, оказался донельзя хрупким, как горный хрусталь Барбатоса. От него словно откололись кусочки декоративной породы и назад их никак не удавалось приделать.

Прошло много времени, прежде чем его мальчик отрастил новую кожу, обрел новую броню. Но даже сейчас Рене иногда кажется, что ломаные линии пережитого проступают наружу в росчерке усталой сползающей с лица улыбки, в грустных на секунды выцветших глазах, в опущенных словно под гнетом плечах. Рене не был дураком, понимал — такое бесследно не проходит, с таким можно лишь научиться жить. Альфа встал, подошел к кровати и натянул на выглядывающие из-под пледа лодыжки теплую ткань. Взгляд упал на край прикроватного столика — три блистера таблеток. Рене забрался на кровать и притянул к себе любовника, нашел его руку и поцеловал браслет, кольцом охватывающий запястье.