Нет начала, нет конца историй,

Есть кольцо блуждающих огней.

Ложь и правда в нем извечно спорят

И на их алтарь льется кровь королей…

Ария, «Кровь королей».

Артур Расулович Алиев, немолодых лет мужчина, в прошлом многоуважаемый криминальный авторитет, сложив руки за спиной и понуро опустив голову, лихорадочной поступью прохаживался по кабинету.

Прежде успокаивающий вид из окна собственного офиса на предпоследнем этаже небоскрёба давно не радовал Алиева; равно как и не радовало абсолютно все, что окружало, и с чем на протяжении долгих месяцев неудач вынужденно взаимодействовали его глаза, руки и изрядно уставший от несправедливости разум. Каждый ненужный звук, отвлекающий шум снаружи, и даже бесполезный скрип обуви при движении вместе с шуршанием брюк вызывали бесконечный стресс и апатию. Все вокруг мешало ходу его глобальных размышлений.

Извелся Алиев — томиться в ожидании недурных вестей, которые должны были подарить его душе, до клочьев истерзанной и оплеванной со всех сторон и кому не попадя, заветное успокоение.

Еще утром он ожидал результаты о проделанной работе от агента, мастера своего дела с отличными рекомендациями свыше. Сегодня, на рассвете, информация о заклятом враге должна была лежать на рабочем столе Алиева – таков срок был дан; договор между сторонами с четко прописанной датой и временем исполнения приказа по поимке и ликвидации был подписан месяц назад, и оговорок с изменениями или отступлением от плана не содержал.

Однако расхваленный преступной элитой шпион запаздывал с благими вестями. Это нервировало Алиева, подначивало схватить молчащий телефон и приказать наёмникам, чтоб те как можно мучительнее исключили из списка живых очередную ищейку-выскочку, которая вознамерилась его кинуть.

Но Алиев всё медлил, продолжая надеяться на лучший исход.

Оголённые до основания нервы его вот-вот не выдержат и лопнут, как натянутый сверх нормы трос, на котором над инфернальной пропастью прытко раскачивался его личный хрупкий мирок, помятый до неузнаваемости, как обыкновенная бумажка — после неаккуратного обращения. Да и трос тот, прежде стальной и несокрушимый на зависть и страх многим, износился и истончился, и теперь больше походил на трухлявую швейную нитку.

Из последних сил Алиев остервенело тешил себя той шаткой мыслью, что рано или поздно его разум обязательно обретет свой персональный катарсис.

Болезненным жестом классического психопата в припадке, с неистовым отрицанием очевидной истины, Алиев упорно сгонял с себя преследующее его ощущение, до скверны дотошное, что ситуацию не исправить.

Крупное криминальное сообщество, в котором долгие десятилетия Алиев занимал пост босса, пахана с огромной сферой влияния и областью подчинения, с армией и несокрушимой, казалось бы, радикальной догмой, кануло в лету. Ныне он морально устал добиваться справедливости, утомился с пеной у рта тыкать Кодексом чести в каменные лица "Высших братков", чтобы те хоть на йоту поверили в его версию. От кого-то слышал он порицание в ответ, от кого-то – простое качание головами и вечное «ничем не могу помочь, он сильнее тебя.»

Алиев небрежным движением руки ослабил галстук на шее, будто это никчемное действие принесло бы ему облегчение, и оживлённым шёпотом в очередной раз процедил сквозь зубы проклятия в адрес наглого и беспардонного конкурента своего — Палача «Иллюзии» – заклятого врага из вражеской ему преступной империи.

Хоть проклятия эти могла услышать только глухая тишина кабинета и, возможно, Всевышний, которому радикальным образом поклонялся и которого изморился умолять о справедливом возмездии, Алиев уверенно продолжал заблуждаться в том, что злые слова настигнут Палача бумерангом в обличье его же секиры для отрубания голов. Того Палача, который, уже не стесняясь быть услышанными, был окрещен героем в банде Алиева, и не только там; который самовольно вышел из могущественной, непобедимой империи и который ее же расщепил на фракции, уничтожив руководство; того изощренного монстра, варвара, взращенного в тяжелых, нечеловеческих условиях радикального Халифата, вечного бойца; неподчиненного, вольного, которого страшился больше, чем маниакального расстройства собственной психики, — Алиев пытался заполучить живым. Живым, но туго связанным, чтобы впоследствии отправить Палача на свой личный эшафот и казнить там его по своим законам.

Палач, вопреки всему, принял боевую готовность, и после «разбазаривания» бесхозной "Иллюзии", внезапно встал в оборону своего наследного детища, и погнал всё грабастать с небывалым рвением. Палач собирал армию, в то время как от Алиева уходили толпы прежде верных ему наемников. И уходили они к врагу его.

… «Кто-то из "Высших" спелся с Палачом. Определенно. Так и есть. К превеликому сожалению...», — с горечью от собственного бессилия осознавал несчастный Алиев. — кругом одни беспросветные предатели, никому нельзя доверять.

А ведь недавно всё было иначе. Такие динозавры преступного мира, как Алиев и покойный Джамал с его рабовладельческой «Иллюзией», всегда были в почёте. Им поклонялись и их уважали все кланы без исключения.

Теперь же все изменилось.

Даже приближенная свита Алиева шептаться стала, что неплохо б к Палачу переметнуться. За это Алиев безжалостно расстрелял половину своих наемников.

Чтобы насолить Палачу заочно.

Но раздор и смута, поселенная в рядах прежде верной ему банды, в конечном итоге дала свои плоды. Теперь Алиев регулярно испытывал панические атаки. Он реально опасался за свою жизнь и чуть ли не каждую минуту ждал подлости от своих.

Алиев продолжал нарезать круги по паркету, хныкать и тихо злобствовать до тех пор, пока тишину кабинета не нарушил заветный писк.

Замерев на месте, Алиев молниеносно затаил дыхание, недолго анализируя, происходит ли это в действительности, либо же это проделки воображения, и только когда осознал, что не до конца помешался, поспешил ответить на долгожданный звонок.

— Башар обнаружен. Я его вычислила. Вот только что. — с гордостью произнёс приятный женский голос в трубке.

Новость блаженная в миг растеклась медовым бальзамом по нутру Алиева.

Он шмыгнул носом и сделал глубокий вдох, дабы как можно скорее избавиться от «плаксивого» компромата, чтобы агент не распознала в нем слабака и неудачника, коим он больше не является.

Он отстоял свое. Он смог и не упал лицом в грязь.

Его мучениям пришел конец.

А вот мучения Палача только начинаются.

Агент на сухой ноте продолжала радовать его слух своей гипнотизирующей речью.

— Приветствую тебя великодушно, Артур Расулович. Тебе несказанно повезло сегодня... — далее последовала недолгая пауза, после чего агент сменила тон на чуть менее официальный. — Сам хоть веришь в это, старый мечтатель?

— Где... Где он???

Алиев с трудом сдерживал настоящие эмоции, из-за которых в глазах снова блеснул «мокрый» огонёк, но уже от искренней радости и сладкого чувства победы. Но радость во взгляде и прогнившем нутре в тот же миг исчезла, выставленная вон напыщенной гордыней и раскормленным тщеславием.

Глаза Алиева, помутневшие от постоянного недосыпа и изводящей паранойи, озарил демонический огонь. Огонь предстоящей и невероятно упоительной расправы над Палачом. Куда более заклятым врагом, нежели соседствующая империя коварных и ненавистных Алиеву калмыков, с которыми у его клана существовала смертельная вражда.

Алиев, окрыленный тем, что поймал удачу за хвост, взялся опять раскидывать в уме, что сразу, без боя получит власть над «Иллюзией», соединит свой клан и податливый клан адептов Джамала, завладеет мощным преступным холдингом… И в итоге, меньше чем за два дня, станет одним из самых влиятельных бандитов в мире, о котором ни одно столетие будут слагать легенды.

— Башар обитает в Дубае. — ласково продолжал женский голос в трубке. — Периодически таскается по делам в Нью-Йорк. Так что тебе не придётся никуда ехать, Артурчик Расулович. Башар сам прибудет, безоружный и ни о чем не подозревающий. Когда, спросишь? А на следующей неделе жди его.

Алиев на миг потерял дар речи.

Неужели, всё так удачно сложилось по мановению судьбы?

Он до сих пор не мог поверить в то, что это не сон.

Но и хотелось бы поскорее стать правителем мира. Ждать до конца недели он не рассчитывал.

— Даже так? Но это значит, что у Башара руки связаны, пока тот в ОАЭ… Кто-то управляет делами «Иллюзии», пока он там… Насколько мне известно, империя укомплектовалась в два ханства, которые воюют между собой… Вместо того, чтобы давить «Алькамару», которая отбирает у них их же хлеб…

Алиев, несмотря на сильное душевное волнение, выдаваемое дрожащим тембром голоса и компрометирующее его сомнительное мужество, пару мгновений рассуждал вполне спокойно и взвешенно. Но спокойствие, ввиду психических отклонений, продлилось недолго, вылившись в ставшую привычной паранойю. Благо, мысленную.

— Какая нелёгкая понесла Башара в Штаты? Там же Джейсон... — высказал Алиев вполне реальное предположение, где именно его враг осел и каким образом зарабатывает себе очки авторитета перед другими членами сообщества.

Алиеву взбрело на ум совершенно гениальное утверждение, что Джейсон — их с Башаром общий знакомый, который также, как и Алиев, обещал Башару помочь одолеть Джамала когда-то, но не исполнил обещания — тоже тёмная лошадка и тоже враг его.

«Джейсон, в миру простой менеджер и организатор боёв, как легальных, так и нелегальных, вполне способен на предательство ради более внушительной суммы денег, которая с лёгкостью покроет любые моральные устои этого меркантильного ублюдка. Завтра же отдам приказ, чтобы его распотрошили. На всякий случай. На одного врага станет меньше».

— Неплохо бы и Джейсона привлечь на нашу сторону, дорогая моя… Чтобы одним замахом одолеть Палача…Чтобы раздавить его, как назойливую муху… Чтобы Палач не смог улететь уже никуда...

— Не вопрос, Артурчик. Мне нравится твоя пылкость! Есть в тебе огонек! Жжешь еще, несмотря на преклонный возраст и прогрессирующую деменцию! — иронично констатировал агент, продолжая ласковым тембром дуть Алиеву в уши. — Насчет улететь… Активно этим занимаюсь. Крылышки ему подпиливаю. Не волнуйся, Башар взят в оборот и уже никуда не денется. Он у меня в кармане. А ты бы последил за своим здоровьем, дорогой Артурчик. Сердечко то — не вечный двигатель, сам понимаешь. Забарахлит, стрельнет там, тут, и всё. Пиши пропало…

Алиев не придал значения непрозрачным намекам агента. У него на уме, умело запудренном, вертелось совсем иное.

— Прекрасно. Полагаюсь на тебя, дорогая моя.

Алиева всего колотило от нетерпения. Он особо и не слышал компрометирующих слов агента, которые любого бы заставили сомневаться, потому что был способен слышать сейчас только себя и свое эго — то кричало так громко, что и траур затмевало.

— А что насчёт Палача? Удастся подобраться к нему ближе до тех пор, пока он не явится в Нью-Йорк?

Агент на некоторое время смолкла. Но вскоре обрадовала ещё больше.

— Как раз над этим работаю. Башар сидит на толстом крючке. Почти. Без пяти минут он в твоих руках. Жди, Артур Расулович. И через пять часов — Башар весь твой.

— Блистательно! Хвалю! Ты превзошла саму себя! Браво!!!

Алиев от восторга не мог отдышаться. Он сам того не заметил, как стал преодолевать расстояние от двери до окна, и обратно, весело и вприпрыжку. Со стороны он выглядел, как мальчик, которому пообещали игрушку мечты, но совсем не как старый, прожженный авторитет, которого не так-то просто было провести.

— Иначе быть не могло… — ехидно и как-то неискренне рассмеялась агент. — Знаю своё дело. Чуть позже приедет курьер. Приготовил вознаграждение, Артурчик?

Алиев замедлил шаг и замешкался, не ведая, что стоит сказать в ответ.

Финансовый вопрос в последнее время стоял для него остро. Алиев стал банкротом по сравнению с прежним уровнем дохода, но ему бы точно хватило хоть по нескольку раз оплатить услуги этой трудолюбивой леди, по сути, исполнившей его мечту. Если бы не жадная и двуличная сущность лицемера, не позволившая Алиеву настолько расточаться.

Всего-то немного времени, и его главная цель будет выполнена. А раз так, то платить он не должен. Это ему должны заплатить за ожидания.

— О результатах работы пока рано говорить, дорогая моя... Сама знаешь, не мне тебя учить, но... — завел Алиев в надежде, что сумеет по накатанной схеме обмануть продуманного агента. – Кроме того, ты первая нарушила наши с тобой условия, которые ты разве не читала? Уговор был на сегодня утром, а ты объявилась только к ночи… Потому половина первая тебе уже не причитается…

Но на том проводе давно вычислили и знали его излюбленную манеру — играть не по-честному — а потому ожидали как раз этого маневра.

— Так что не спеши посылать сюда курьера, дорогая... — объяснил Алиев, по его мнению, логично и правдоподобно, почему платить не станет.

Но при том добавил, чуть слукавив, чтобы агент не кинула его сейчас в отместку.

— Остальную половину получишь, когда Палач ответит за смерть моего сына. И когда «Иллюзия» в полном составе перейдет ко мне во владение.

— Артурчик, мы так не договаривались... — голос агента, как и следовало ожидать, отнюдь не изменился, оставшись всё таким же сладким и ласковым.

И это несмотря на толстый намек Алиева, что никаких денег ей не видать, как собственных ушей. Да и запросы у него выросли непомерно всего лишь за считанные минуты их диалога.

— Доставь мне Палача, и тогда поговорим о деньгах. Когда увижу его здесь, приготовлю тебе полный чемодан вознаграждения. Завтра утром, после того, как отдаешь Палача, мы с тобой вылетаем в Россию и берем "Иллюзию". Тогда и получишь свой чемодан. С приличным бонусом за скорость. Заплачу вдвойне, втройне, только если притянешь Палача раньше. Скажем, сегодня до полуночи. И чтобы живой был.

Получив железную надежду в откровенно лживом ответе агента, что та организует им скорую встречу по высшему разряду, Алиев отключил телефон и, развернувшись к окну в полный рост, мечтательно и властно оглядел Статую Свободы, простиравшуюся вдалеке. В его голове вертелись мысли о глобальном возмездии и несокрушимой силе, с этой поры, заточенной в его кулаке.

Неужели, момент слияния преступных корпораций настанет… Алиев так долго об этом мечтал. Даже больше, чем отомстить Палачу за смерть сына.

Алиева теперь волновал более насущный вопрос, а честь Расула, сына его покойного, неминуемо отошла на второй план.

Алиев так увлекся собственными мыслями, поглощённый тем, как именно будет уничтожен Палач, прикидывал в уме, сколько видов и часов пыток истерпит он перед тем, как испустить последний вздох, что не заметил неприкрытой подставы и не уследил дерзких признаков вражеского вторжения в его персональную уютную обитель. Не сразу сел за стол и не нажал на кнопку вызова охраны, чтобы те проверили причину неожиданного отключения электричества и устранили её, пока была возможность что-либо изменить в принципе.

Алиев не обратил внимания, когда именно погас свет в его прежде безопасном офисе. Жажда отомстить да поскорее напрочь убила в нем осторожность.

Замечтался старик. Это и стало его главной ошибкой.

Дверь в кабинет, между тем, тихонько скрипнула.

Шорох приближающихся шагов привел Алиева в чувства и вернул на место его твердый профессиональный взгляд мародера со стажем, с первой секунды оценивающего ситуацию. Но только не в этот раз. В его пользу нечего было повернуть.

Напрягшись, в отражении стекла Алиев различил знакомый силуэт непрошенного гостя. Непрошенного и очень неприятного.

Гость воспользовался отвлекающим манёвром и без труда проник в охраняемый суровой бандой офис.

Как же так? Как мог Алиев такое пропустить?

Как могла охрана допустить такое?

Это уже не имело значения.

Гость здесь, и он вряд ли явился с добрыми намерениями, застав Алиева врасплох. И Алиев это понимал.

— Что не говно, то к нашему берегу... — шёпотом произнес он, а после, раскинув по сторонам руки, будто рад гостю и готов обниматься, собрался повернуться к нему лицом и встать с кресла. — Какими судьбами?

Но краем глаза заметил в отражении, что гость был вооружен, а значит, пришел сюда вовсе не для того, чтобы попить чайку и поболтать о трудностях жизни зарубежной.

Алиев, не поворачиваясь, тихонько потянулся за пистолетом, который всегда держал в верхнем ящике стола. Но тихий скрипучий голос с явным акцентом предупредил, что этого делать не следует.

Следом гость поднял пистолет на уровне своих глаз.

— Тебе не успеть, Алиев. Ты проиграл.

Алиев опустил руку и медленно повернулся, чтобы поглядеть в глаза непрошенному гостю, который решил отнять у него великий шанс. Убедившись, что перед ним действительно тот, с кем вживую видеться не хотелось, да и связываться — тем более, он попытался спасти своё положение.

— Что тебе нужно от меня, брат?! Деньги? Отдам тебе всё, что у меня есть! Но после того, как поймаю Палача! Я же говорил тебе об этом! Мне нужно видеть, как он будет умирать! После того делай со мной, что хочешь!

Гость не ответил Алиеву на заклинание отсрочить смертный приговор, лишь презрительно хмыкнул и качнул головой. А затем, не церемонясь, молча выстрелил в него. Несколько раз пальнул, хоть и знал, что одной пули старику Алиеву сполна хватило бы.

На всякий случай проверив и окончательно убедившись в том, что Алиев мёртв, гость, напевая себе под нос мелодичную песню из репертуара диско семидесятых, надменно доковылял до сейфа в другом конце кабинета и взял оттуда досье на Фархада Башара.

— Палач несомненно встретится с тобой, Алиев. — тихо проскрипел гость, без особого интереса листая досье. — Кто я такой, чтоб лишать тебя последнего желания? — усмехнулся и, повернувшись вполоборота к убитому, резко захлопнул папку с документами. — Но сперва Палач послужит мне. До последней капли крови послужит. Я первый его нашёл. Вот так будет честно. Молчание знак согласия? Ну тогда, я пошёл. Если ты не возражаешь...

Гость, надменно пожав плечами, спрятал досье под солидным пиджаком, подкурил сигарету и покинул кабинет Алиева так же безмятежно и неторопливо, как и вошёл сюда. Далее он без труда преодолел пост охраны, затем сел в свой приметный черный лимузин, припаркованный у главного входа, выбросил окурок на тротуар как раз перед тем, как лимузин тронулся с места, и с безмятежной улыбкой покинул место преступления.

С простительной долей небрежности после бессонной ночи, проведенной в раздумьях, сварил себе кофе покрепче, как обычно без сахара, затем достал из верхнего шкафчика чашку из кофейного сервиза — свадебный подарок от дальних родственников, о существовании которых узнал совсем недавно — и резко наклонив турку, наполнил миниатюрную чашку до краев.

Немного пролил на столешницу, как частенько бывает со мной по утрам, затер лужицу, а потом попробовал получившийся кофе на вкус.

Злющий и пряно-горький.

То, что доктор прописал, чтоб нам с женой обоим глаза продрать. Переборщил знатно с гущей и кардамоном, но я сильно спешу, потому некогда переделывать. И так сойдет.

Мы с Катей любим кардамон и добавляем его всюду и побольше. Но у Кати, в отличие от меня, от него не усиливается половая активность, и штаны по швам не трескаются. Может, дело в том, что Катя не грызет кардамон, как семечки, и ударную концентрацию будоражащих веществ не получает. А я грызу. Жменю в ладошку насыпаю и хожу по дому, щёлкая, когда делать нечего. А ладошка у меня немаленькая.

Неуклюжим движением перемешал густоватую субстанцию неудобной для моих пальцев крошечной ложечкой, поставил чашку на блюдце и спешно устремился на нарастающее звучание заставки телепрограммы новостей.

Эта мелодия звучала в нашем доме чаще всех вместе взятых. И давненько как стала меня «подбешивать».

Как обычно, когда я бывал дома, ровно в сраных девять утра, срабатывал таймер на телевизоре в спальне. Катя установила его, дабы начинать новый день, естественно, с напряга и тревоги, а не с положительных эмоций.

Как Катя поясняла ту противоестественную и приевшуюся для меня привычку — чтоб ничего важного из того, что творится в мире, не проворонить.

Я б не расставался с топором сутками и неистово бы принялся всем подряд рубить головы, но уже по воле сердца, а не по приказу, будь я на Катином месте. Но с моей головой, несмотря на то, с чего начинается и мой день тоже, пока все в норме. Это единственный и неоспоримый плюс того плачевного факта, что мы с женой спим раздельно, по разным комнатам.

Поначалу меня дико огорчала перспектива раздельного сна с Катей, но, скрипя зубами, я уступил ей. Тем самым, из двух зол все же выбрал меньшее, постановивши тогда, что психика моя в итоге будет целее, а сон — крепче. Потери, конечно, есть, и ощутимые, но они не столь велики, как могли бы быть, если б я каждый день на протяжении полугода просыпался под ненавистную мне передачу.

Дома ночую в последнее время все реже — в том, видимо и есть основная заслуга моего душевного покоя, и того, что мозги на месте, готовые пахать в правильном ключе, бесперебойно выдавая новые, качественные и безошибочные тактики.

А вот что с Катиными мозгами творится, лишь догадываться остается и молиться, чтобы ничего страшного в ее черепной коробке не развилось и не прогрессировало.

Не пропускает Катя ни одного выпуска, целиком и полностью выпадая из реальности. И так каждое утро.

Порой и весь день просматривает одно и то же столько раз, сколько транслирует новостной канал. Как будто ждёт услышать нечто из ряда вон потрясающее ее воображение, что могла каким-то странным образом прослушать ранее.

Я не раз пытался убедить Катю в том, чтобы не волновалась попусту и не забивала голову всякой чепухой. Иначе не мужчиной я буду, не мужем и не отцом, если не огражу семью от угрожающего им извне вреда. Со мной, под моей зашитой и полным контролем всех жизненных сфер, коим-то образом затрагивающих семейную безопасность, им никто не страшен и страшен не будет. Клялся Кате, дабы угомонить, и не раз, что вот она — настоящая истина, которой следовать нужно и принимать как данность, а не то, что болтает кто-то там зачем-то там...

А Кате мои слова и клятвы — как об стену горох. Вместо того, чтобы поверить мне, она продолжает слушает телек.

От новостей тех злое***чих — сплошное уныние. Страдаю и я, и Катя, и наш брак. Я, получается, не так важен и не так интересен ей стал, чем какой-то хренов телек. Так бы в окно его вышвырнул, прямо в бассейн, как и все остальные, рассыпанные по дому, но Катя крайне огорчится. Для нее новости российские — единственное, что напоминает о родине, пока она здесь, в городе своей мечты, небоскребов, роскошных тачек, передовых технологий и, увы, чужих традиций, которые Катя наотрез не принимает и не признает.

Ради Кати этот злосчастный телек до сих пор висит в спальне. Вместо холста с четко достоверным отображением нашей помолвки. Этот холст в рамочке ручной работы мы как поставили на пол у шкафа несколько месяцев назад, так как не могли придумать для него место изначально, так и до сих пор он там пылится.

Судьба картины, написанной моей дочерью Авророй, в итоге оказалась предрешена. Как заявила Катя на днях, когда я снова поднял вопрос, что неплохо бы повесить холст у изголовья кровати, чтобы напомнить, что мы женатые люди, а не соседи по коммуналке: «Нынче стало модно не вешать картины на стены, а ставить на пол.» Катя сразу сделала всё по фен-шую и была тем довольна как слон.

Но лично я — консервативный сторонник традиций. Считаю, что воспоминания эти священны и ценны для нашей семьи, и они не должны храниться там, где ступает нога. Кто б меня спросил...

Подпирая плечом дверной косяк, с антипатичным настроем от неприятного наблюдения, что прозаические планы на ближайшие минуты неожиданно поменялись не в лучшую сторону, я потягивал горький пряный кофе, глядел на уголок картины со дня помолвки, которую за ненадобностью кто-то задвинул за шкаф, и гадал, что ж могло пойти не так вот прям с раннего утра.

При этом заискивающе, но сжато посматривал на Катю, которая, к моему изумлению, и не мыслила обращать на меня внимания.

Ждал от нее милейшего деяния, к которому за недолгое время нашей слаженной практики успел пристраститься.

Как повелось по негласной традиции, каждое утро я делился с Катей своим кофе, а взамен получал поцелуй. Ну и заодно старался поднять ей настроение и отвлечь от телека, насколько это было возможно.

Все началось с одного незабываемого момента, случившегося три месяца назад, когда я заскочил в спальню, как помню, с поистине раскаленным кофе, который все не остывал и который я цедил буквально на бегу. Думал, Катя еще спит, — поцелую ее в лоб и помчусь по делам. Опаздывал сильно, и пару глотков голого кофе без сахара — весь мой завтрак вместе с обедом и, как выяснилось позже, ужином.

Катя с хитрым прищуром присвоила мой кофе самым наглым образом в то шальное утро, а в качестве поощрительного приза подарила мне поцелуй. Это был первый поцелуй, который я получил от Кати за все время, сколько знаем друг друга.

Это произошло как атомный взрыв.

Неожиданная и полнейшая потеря в пространстве. Вспышка в миг, которая ослепила, со скоростью света забросила в невесомость и одновременно заморозила мозг вместе с телом и остановила время, концентрируя сознание лишь на том непривычном инциденте, что Катя меня целует сама.

Вот прямо сейчас, в данную секунду.

Она. Меня. Целует.

Голова кружилась, кровь ощутимо танцевала, порхая по венам; ноги стали ватными, в грудной клетке и ниже — теплое статическое ощущение хмельной ломоты, снимавшее скованную напряженность мышц. Я невольник, покорно ведомый чувством безграничной эйфории; незрячий, полностью подчинившийся женщине, которая повелительно и бескомпромиссно обуздала мои эмоциональные порывы противостоять кардинальным переменам; я, освободившийся от предрассудков, коими был переполнен до того момента, беззаботно и счастливо парил в невесомости, сняв блокировку с прежде неприступных рубежей и горячих точек на границах, где мое собственное «я» возможно сломить и слепить из него все, что только душе угодно; внутри буквально все дрожало от волнения и невиданного трепета, — столь необычно и неестественно для меня было интегрироваться с машинально навеянным и прочно просевшим в сознании образом первой любви, — реалистичным для большинства, но для меня чуждым. Будто бы я пацан неопытный, и меня целует куда более решительная девчонка, которая втихаря мне нравится, но которая устала ждать, и сама сделала первый шаг.

В то утро я познал подлинную сладость поцелуя неподдельной и нетленной взаимности — особенное чувство, мягкое и волнующее, которое прежде не испытывал. Причем, не могу припомнить, чтобы кто-то целовал меня когда-либо даже без чувств, но хотя бы по своему волеизъявлению, а не потому, что я заставил.

Катя оказалась первопроходцем в этом плане. Я, конечно же, в то утро растаял перед ней дребезжащей лужицей, напрочь позабыв, зачем заходил, и что самолет одного меня ждать не будет.

Как помню, весь тот день провел на голодняках, так как поесть не представилось возможности, зато в прекрасном расположении духа и с желанием поскорее возвратиться домой. Наивный, весь день думал, что вечером мне обязательно перепадет «сладенького».

После того чудесного поцелуя, я нарочно заходил в спальню, когда начинались новости, и лишь с одной чашкой кофе, а Катя, хоть и разгадала мой тайный умысел через пару-тройку таких попыток выклянчить «безешку», неизменно подскакивала с кровати, не успевал и порог переступить, затем с хитрющим, но счастливым выражением лица отбирала у меня чашку и убегала к тумбочке. После того, как оставляла чашку там, Катя возвращалась и в прыжке дарила мне неуклюжий поцелуй в знак благодарности за очередное романтическое утро и неизменный кофе в постель — элементарный милый жест, выражающий мои чувства к ней.

Когда в щеку целовала, когда в нос, когда в глаз, и даже пару раз после «того утра» в губы попадала, но то и поцелуем назвать было трудно: сухо чмокала, не давая мне свободы разгуляться даже здесь. Внутрь меня не пускала, обнимать не давалась — клюнула не целясь и умчалась кофе хлебать под любимую передачу.

Вот так у нас начиналось утро, по обыкновению.

И именно так, заботой и любовью, которая кроется в мелочах, я вывел Катю из депрессивного психоза общей продолжительностью более пяти лет, который одолевал ее до меня, который чуть не добил ее при мне, и с которым мы слаженно боролись, в итоге одержав заслуженную и выстраданную победу, но не до конца.

Не желает ломаться в Кате ее непреодолимый внутренний барьер, из-за которого она не подпускает меня близко. Вот как раз эту «стену китайскую» пора сносить без потенциала обратного возведения, но так сносить, чтоб сама Катя давления не испытывала.

Для меня это сложное, кропотливое и дюже затратное по времени занятие, не дающее плодов во всех смыслах этого слова. Так что с некоторыми аспектами нам еще предстоит работать, смею надеяться, что недолго.

…Но именно сегодня происходит явно что-то не то.

Возможно, Катя проснулась раньше, чем сработал таймер, и, проглядев новости в интернете, уже чем-то грузится…

Катя продолжала делать вид, что не замечает меня. Даже на кофе с кардамоном не позарилась.

Мне же стоит на время завязать с кардамоном, пока на сторону мотаться не начал от переизбытка нерастраченного влечения. Я ведь верный, преданный однолюб. Кроме Кати, никто не нужен и даром, а Катю не уломать совсем.

Этот кардамон реально действует на меня, как возбудитель.

Либо это все Катя и ее женские чары, сделавшие из меня безумца, а кардамон тут не причём?

Неужто, у Кати изменились вкусовые предпочтения?

Либо нос заложен, запаха не чует?

Вчера был прохладный и ветреный вечер, могла и подзастыть слегка.

Что ж не так с ней сегодня?

Я, томившись в ожидании увидеть Катины глаза, обращенные на меня, а не на ведущего телепередачи, размышлял, как предстоит изгаляться сегодня, унизительным образом выпрашивая у жены мизерную толику любви и ласки, которую давно заслужил, но ввиду кучи обстоятельств не получал.

А лучше бы дала не поцелуй — а голого секса без прелюдий и комплиментов с признаниями и прочей сентиментальной лабуды, которую мой разум так и не освоил надлежаще.

В общем-то, я и есть тот старый солдат, который не знает слов любви, и ломать себя еще и в этом — только бесчеститься напрасно. Катя и без повторений знает, что люблю ее. Если разлюблю — дам ей знать обязательно. Я человек прямой, и таких вещей утаивать не стану. Но и культ поклонения развивать, каждый час в любви признаваться… Превращаясь в слабохарактерного подкаблучника, ползать у Кати в ногах, дабы она эти ноги раздвинула по своей воле — считаю последним делом, на которое никогда не решусь. Быстрее коленные чашечки себе прострелю, чем опущусь до такой низости.

...Продолжая изучать ее, заключил.

Нет. Это не насморк.

Катя нарочно меня не замечает.

Сегодня, как погляжу, не то утро, чтобы поцелуями разбрасываться. Я в чем-то провинился, сам того не подозревая. Или у Кати опять месячные. Которые, к слову сказать, зачастили в последнее время.

— Солнце, доброе утро. — решил первый о себе напомнить, раз Катя по каким-то причинам традициям не следует. — Я кофе принес.

Катя не то, что не ответила — она даже не взглянула в мою сторону. Проигнорировала и меня, и ядреный кофейный аромат, молниеносно распространившийся по комнате с моим появлением.

Катя собиралась на встречу с подругой, которая должна была прилететь сегодня. Но, видимо, услышав знакомые имена, застыла как вкопанная.

Катя стояла боком ко мне, в новом комплекте нижнего белья в тропический цветочек, и, удерживая перед собой узкие, голубые, со стразами, джинсы, которые мечтаю порубить топором, продолжала таращиться в экран.

А я, пользуясь моментом, взялся таращиться на Катю оголодавшими глазами бирюка, в которых невольно, но очень даже настойчиво разгоралась страсть и похоть.

Поведение Кати, к слову сказать, унизившее мое достоинство, в секунду переключило романтический и дружелюбный настрой на иную волну, отличную от той, с которой зашел сюда.

С инстинктивным желанием выпороть наглячку, посмевшую проявить неуважение ко мне, к мужчине, к главному, к хозяину ее, а после одичало отыметь хоть куда — и неважно, против ее воли или категорически против, — я и не заметил, когда успели почернеть мои светлые помыслы к Кате, как к любимой женщине, которой зарекался не причинять страданий впредь никогда и никаких.

Зажглось во мне, — да так зажглось, что с собой не справиться, — разом подавить Катину волю просто за то, что игнорирует меня, взять ее за волосы, и намотав на кулак, притянуть ее к себе с такой силой, чтобы об мой живот стукнулась. Услышать бы снова ее вздох дрожащий, увидеть бы испуг в ее больших глазах, от которого я бы точно рассвирепел еще больше, и тогда бы понеслось... Сорвал бы с Кати этот комплект нижнего белья, который пробудил во мне нечто адски неудержимое, безоговорочно заставил бы ее встать на колени и беспрекословно подчиняться моим правилам и прихотям.

И так бы она всегда вела себя, в любое время дня и ночи, когда я требую любви и ласки…

Черные порочные фантазии, годами бывшие для меня скучной и квелой обыденностью в буднях «Иллюзии», а в нынешнее время ушедшие в разряд табуированных и строго запрещенных приемов соблазнения, упрямой и четкой колонной шествовали в моих мозгах бодрым маршем, с агитирующими транспарантами: «Жестко! Дико! Больно! Заслужила!», — в аккурат впереди светлых романтических чувств к Кате с их семимильными шагами и попытками установить близкий контакт гуманными путями.

С усиливающимся натяжением ткани на свободных белых шортах, я разглядывал Катю пытливо и досконально, мечтая и представляя себе, что бы сделал с ней сейчас и по сколько раз.

Пальцы при этом сдавливали чашку.

Я настолько увлёкся Катей, что не замечал того, что делаю, и не чувствовал боли. С жадностью и ненасытностью восхищался изгибами прекрасного тела любимой жены, беспардонно изучал особо излюбленные места так долго, как хотел того сам. Чем делал хуже себе.

Катя — очень красивая женщина. Особенно, когда не прикрывается до ушей при виде внезапного меня и когда дает полюбоваться на свои завораживающие прелести беспрепятственно и дольше одной секунды.

Но это происходит либо тогда, когда Катя спит, либо…

Как, например, сейчас.

Краем уха я внимал, чему на сей раз было уделено эфирное время. Интересно стало, на что так увлеченно залипла Катя, что даже на меня ноль внимания.

Разговоры в эфире шли все о том же, — нового мало, а интересного и полезного — в разы меньше. Однако, кое-что важное, существенно облегчившее мне жизнь, все же проскочило.

… «В одном из центральных офисов Нью-Йорка, произошел крупный пожар, унесший жизни нескольких охранников… Точное количество жертв, находившихся в здании на момент взрыва, неизвестно. Поиски тел не прекращаются восемь часов… Записи с видеокамер не сохранились… На одном из этажей, в эпицентре, обнаружены следы тротила и других взрывчатых смесей, а также фрагменты самодельных взрывных устройств. Мощными взрывами частично уничтожены верхние этажи здания, на одном из которых удалось обнаружить тело мужчины с огнестрельными ранениями в область головы и грудной клетки. Личность его установлена. Погибший Артур Алиев… международный бандит, радикальный исламист, лидер организованной преступной группировки "Банда Расула", был застрелен в упор... Причины гибели и причастные лица устанавливаются... Преступление спланировано и совершилось по предварительному сговору с бандитами из группировки убитого... Известно, что Алиев, имеющий неограниченную сферу влияния на востоке России, незадолго до криминального переворота… бежал из страны. По версии…, Алиев был замешан в нашумевшей истории о поджоге имения, принадлежавшего Ибрагимову, лидеру криминального холдинга «Иллюзия». В свою очередь, Ибрагимов и его ОПГ, по показаниям жертв, считались единокровным конкурентом Алиева на преступном рынке… В сферу деятельности обоих ОПГ, помимо нелегального оборота оружия и наркотиков, входило содействие терроризму, и торговля «живым товаром»... Следствие по делу об убийстве Ибрагимова-младшего и двадцати наемников, погибших при невыясненных обстоятельствах, за недостаточностью улик и путаницы в показаниях свидетелей, завершено... Жертвы деятельности ОПГ, среди них... Ткачева Е.С., и ее несовершеннолетние дети признаны пропавшими без вести… Подробности массового убийства в Каспийске… не раскрыты… Если вы что-то знаете или являлись свидетелем одного из преступлений или нескольких, или знаете кого-то, кто может помочь следствию, позвоните по номеру на экране…»

Катя напряженно слушала ведущего и, как показалось, даже успела побледнеть.

Все накручивает себя, поводы для очередного невроза ищет, вспоминает это все и переживает заново.

— Зачем, блин, эту дребедень слушать? — строго спросил Катю, когда та наконец обратила внимание, что в комнате не одна находится — я тут тоже как бы мелькаю большим темным пятном посреди белой спальни, белоснежную дверь собой, смуглой двухметровой тушей, подпираю.

Новости, связанные с "Иллюзией", пошатнули Катину внутреннюю гармонию, я это увидел и на какой-то момент вышел из себя.

Сам не понял, как это случилось, но чашка с кофе буквально взорвалась у меня в руке от гнева.

Кофе, густой, пряный и не успевший остыть, едва ощутимо обжег мне пальцы.

Хуже всего пришлось полу.

Я зашипел и дернул рукой, еле удержав в горле вполне последовательное изречение, характеризующее мое состояние как нельзя более емко и точно: «Ох, ты ж бл***дь!». Не от боли зашипел, а от неожиданности, что так вышло.

Не рассчитал силы. Снова.

Случаются со мной и такие досадные вещи, к сожалению. Уже и забыл, сколько рукоятей сменил на топоре. Лопались прямо в руке и в самый неудачный момент. Однажды чуть стопы не лишился — лезвие воткнулось в сантиметре от ноги.

Не стоит допускать, чтобы внутри меня много чего импульсивного копилось и не находило выхода, тогда и не будет подобных проблем.

Такая вот непредсказуемая у меня сила сжатия правой руки, которую не чувствую и не могу контролировать из-за травмы, полученной в сражении, и вытекающее отсюда психическое расстройство с сопутствующим чувством неполноценности. Я правша, но правой руки как будто нет. Она неживая. Как протез, только к телу приросший. Довольно сложно управлять пальцами, особенно, если надо сделать что-то мелкое и ювелирное, не требующее особой силы.

По той причине, во времена молодости и по глупости, когда мое эго достигло масштабов планеты, заказал я Ваньке Утюгу, — местному авторитету нашего городка, а в прошлом кольщику, когда-то чалившемуся со мной на строгаче за особо тяжкое, — набить мне число сатаны на правой кисти. Отчасти, чтобы сбросить с себя и совести своей ответственность за то, что совершаю этой рукой.

Избавился от ощущения непричастности, равно как и от самой наколки, я относительно недавно. Катя сподвигла менять что-то в себе, что я и сделал, став иначе относиться к тому, за что придется отвечать по всей строгости, когда попаду на тот свет, где надо мной состоится суд.

Однако, мой особый изъян правой руки, способный привести к непреднамеренным и необратимым последствиям всякий раз, когда сжимаю что-то, предстоит искоренить, или хотя бы научиться дозировать силу «на глаз». Нелегкий труд предстоит, и это помимо перевоплощения из холостяка-женоненавистника в заботливого многодетного отца, толерантного мужа и психолога для своей жены.

Следует уже сейчас начинать воспитывать в себе аккуратность в обращении с предметами, пока не научусь контролировать силу сжатия. Если буду забивать на проблему дальше, это плохо кончится, и не для меня, а для Кати и детей.

…Осколки чашки с обильной гущей феерично приземлились на белоснежный пол, брызги разлетелись по сторонам.

Катя напряглась и, услышав звон, который отвлек ее внимание, повернулась в сторону двери. Заметив разбитую чашку на полу и не поднимая взгляд выше, она сгорбилась, отвернулась и задумчиво продолжила таращиться в экран.

Не мое неожиданное появление оказало на нее такое влияние.

И даже не чашка, которая создала немало шума.

Катя прикидывала в уме, мог ли я отлучиться посреди ночи, чтобы порешить Алиева в США, а затем успеть вернуться до того, как Катя проснется, чтобы принести ей кофе как ни в чем не бывало.

Именно этот фантастический ход Катя мозговала сейчас — по глазам видел.

Сам виноват, не спорю.

Если б мы с Катей спали в одной комнате, ей бы мысль о моей причастности к этому и близко не пришла. Я бы попросту не дал Кате заснуть. Но поскольку Катя часто обижается, что поздно возвращаюсь домой, и отправляет меня спать в другую комнату, всё же обзавелась сомнениями насчёт того, чист ли я или снова взялся за старое и бьющее по ее самолюбию — не посвящать ее нос в мои личные планы.

— Надо слушать. Вдруг меня вычислят. И тебя, кстати, тоже. — грубо шваркнула Катя свой ответ.

Она не соизволила повернуться, но глаза закатила, что меня раздражало.

Катя тоже устала от всего этого, как и я. Но она не прекращает это смотреть и слушать, а я не прекращаю ее третировать.

День за днем одно и то же.

— Меня считают пропавшей без вести, а за тебя — ни слова... Вдруг они нароют, что ты не погиб… Ты иной раз следы не заметал. Или… вдруг они на меня выйдут?

Катя неустанно поражалась моей невозмутимой способности сохранять ледяное спокойствие и не реагировать на раздражители родом из недалекого прошлого от слова совсем никак вообще.

И это мое спокойствие, по всей видимости, до беспамятства нервировало её.

Катя считала, если не сижу над телевизором сутками напролет и не грызу ногти в ожидании очередного выпуска новостей, как это делает она, то совсем не контролирую ситуацию. А я ведь знаю, что ошибается Катя. Я всё продумал заранее, обеспечив и себе, и ей пожизненное алиби. Упрятал я всех, и детей в том числе.

И сейчас делаю все, чтобы Катя спала спокойно.

Только вот афера с подстроенной смертью Джамала всплыла, но это уже не имеет значения. Джамал и его труп в другом контексте поперек горла теперь мне стоит, с Амирханом в придачу, но об этой тонкости СМИ точно не выведать.

— Я труп, погребенный в зоне полного разрушения в радиусе нескольких километров. Меня не собрать, я расщеплен на атомы и раскидан равномерно во все стороны. — с уверенностью заявил, зная наверняка, что числюсь в списках «иллюзионистов-смертников».

Обнаружили фрагменты тела и идентифицировали с тем, что было. Пробили по базе, и выпал им я.

— Откуда знаешь? Я вот не знаю. — Катя продолжала отрицать, продвигая свою верную истину. — Я ничего такого не слышала.

— Знаю, и все.

Знал я это.

Равно как и догадался без труда, почему результаты моего ДНК и ДНК Исполнителя, или Альфа-18, труп которого нашли и по ошибке приняли за мой труп, совпали.

Только бы не думать об этом сейчас…

Иначе стены пойдут крошиться вслед за чашкой.

— А ты... — я всплеснул руками, как бы сбрасывая с себя раздражительность по причине того, что устал объяснять одно и то же.

Понимал конечно же, что Катя в этом деле новичок, потому и трясется от любого дуновения, как листок на ветру.

Но ведь я здесь. Я никуда не уйду и не оставлю ее в беде.

Катя же, как моя жена, не желает полагаться на меня. Считает, что я что-то мог упустить и за чем-то не уследил. Где-то все равно какую-то улику оставил. Несмотря на то, что за полгода активных поисков истины не выявилось ни единого повода усомниться в моей способности заметать следы.

Кроме тех, разумеется, что сидят в Катиной голове.

Я бы предложил Кате относиться проще ко всему, что ее окружает и тщательнее фильтровать то, что поступает в голову. Но она не поймет. Сейчас не тот момент. Она пока противится тому, что и так очевидно, в ней есть, но пока что спрятано под семью замками.

Рано мне рубить цепи на замках. Катя сама должна это сделать.

— Ты потерпевшая, теперь еще и без вести пропавшая. Так что успокойся. Ты сделала то, что должна была. Не надо себя винить. Ты поступила правильно. Возьми и выбрось это из головы.

Катя с непониманием и острым укором поглядела мне в глаза. А немного погодя, съязвила.

— Легко тебе говорить, Фархад… Твоя совесть давно тебя покинула. Это неправильно — убивать людей. Очень неправильно. И никогда не станет правильным. И это никогда не выбросить из головы. — Катя осуждающе покачала головой и едко при этом подметила. — Я тебя не видела сегодня, хоть и вставала часто. Где ты был ночью?

— Дома был. Где ж еще мне быть? Я не бегаю. — конечно, я ответил с иронией, с великим трудом не теряя самообладания.

Но Катин вопрос, как и недоверие, возмутили меня до глубины души.

Ну конечно, лишь я один мог пристрелить Алиева!

Больше ж некому, бл***дь!

Это логично, но… Обидно мне, как мужу, что жена не доверяет мне.

Разве это нормальные отношения?

Разве к этому мы с Катей шли столько времени?

— Солнце, ты хоть немного учила географию в школе? — не смог я удержаться и чуть плюнул в нее ядом в ответ на то, что меня обдала.

Не сильно, чтобы не обиделась. Но все же ткнул носом в ее же ошибку.

— Имеешь представление, сколько часов лететь отсюда до Нью-Йорка?

Катя, глубоко задумавшись, с недоверием покосилась куда-то мимо меня, скорее сквозь, и опустила голову.

Я тоже оглянулся. Никого за дверью не стояло.

Мы оба замолчали.

Катя смотрела в пол, продолжая сопоставлять образ атласа в своей голове и рассчитывать примерное расстояние от точки А до точки Б.

Я же не сводил глаз с нее.

Все ждал от Кати извинений.

И поцелуя с ответным пожеланием доброго утра.

Хотя, какое оно уже доброе, утро это…

Непочтительность к своей персоне я сносить не мог и никогда никому не прощал ничего подобного. Всегда, сколько себя помню, любил ставить всяких выскочек на место обидным словечком и последующим за ним унижением их высокомерного достоинства, ну а далее по сценарию — что заслужил, то и получил.

Катя, как мне помнится, ощутила на себе, насколько сильно я люблю унижать тех, кто ведет себя неподобающим образом. Особенно от шлюх меня вымораживало бесконтрольно, от их гонора, раздутого себялюбия, надменности и вздернутого до слоев космоса тщеславия. Всякий раз, когда какая-то пиз** смела попытаться нагрубить, поперечить и даже посмотреть на меня без разрешения, я наказывал строго и порой бесчеловечно. Шлюх этих, то есть элементов общественного достояния Амирхана, обделённого материнской заботой в детстве — гаремных рабынь и прочих других, для дорогих друзей-мафиози оставленных, и тех, которые пускались в расход нашими бандюками, и «на экспорт идущих», и многих других — особенно новеньких, неграмотных, непродвинутых и пока не униженных, одним махом осадить такая жгучая охота во мне пробуждалась, что желание дать им в лицо с ноги за дерзость оказывалось в разы сильнее желания трахнуть их новое и незапятнанное тельце.

Были времена.

Безнаказанные времена, вольные, безграничные и крайне жестокие.

Я тогда бесчинствовал, а «Иллюзия» процветала.

Выживших не оставлял никогда.

Надо было всех подряд стерилизовать, и проблем было бы в разы меньше.

Но тогда Катя неминуемо бы вошла в их число, чего бы я себе не простил.

С ней предельно ласков был.

Деликатен был относительно, так как Катя мне понравилась сразу. Шрамы на всю жизнь у нее остались после моей деликатности, да. Но…

Другим куда больше не повезло, чем Кате. И это чистая правда.