От лица Шарлотты Воронцовой:

Поездка обратно в наш пентхаус прошла в тишине. Плотное, удушающее одеяло невысказанных слов заполнило пространство между мной и мрачным водителем Глеба. Я смотрела на сверкающие огни Москвы, но ничего не видела. Мой разум был хаотичной бурей предательства и неверия. Дом, который я спроектировала, убежище, которое я построила для нас, теперь казался позолоченной клеткой, готовой захлопнуться.

Когда мы приехали, Глеб уже был там. Он мерил шагами нашу гостиную, а панорама города служила драматическим фоном его терзаниям. Он снял пиджак и галстук, рукава рубашки были закатаны до предплечий. Он выглядел как человек, готовящийся к бою.

Он остановился, когда я вошла, его глаза искали мое лицо.

— Лотта.

Я ничего не сказала. Я прошла мимо него к панорамным окнам и уставилась на реку внизу, темную, бурлящую черную ленту.

— Я знаю, ты злишься, — начал он мягким, убедительным голосом. Голосом, которым он заключал миллиардные сделки и очаровывал скептически настроенных инвесторов. — Ты имеешь на это полное право. Но ты должна понять. IPO…

— Не надо, — оборвала я его ровным голосом. — Не смей говорить со мной об IPO прямо сейчас.

— Это всё, Лотта! Это всё, ради чего мы работали!

— Мы? — Я развернулась, ярость, которую я подавляла, наконец вырвалась наружу. — Мы ради этого работали? Это я поддерживала тебя, когда ты был готов все бросить. Это я верила в тебя, когда твоя собственная семья называла тебя неудачником. И вот как ты мне отплатил? Публично унизив меня и признав ребенка другой женщины?

— Это не так! — настаивал он, делая шаг ко мне. — Дарья… она хрупкая. У нее никого нет. Семья выгнала ее. Она пришла ко мне за помощью.

— А я кто, Глеб? Я не хрупкая? Я не ношу твоего ребенка? Или наш ребенок не так важен, как ребенок твоей школьной любви?

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Он вздрогнул, словно я снова дала ему пощечину.

— Конечно, наш ребенок важен, — сказал он, его голос упал до отчаянного шепота. Он опустился передо мной на колени, взяв мои руки в свои. Его прикосновение казалось чужим, неправильным. Я не отстранилась, мое тело застыло в шоке. — Лотта, посмотри на меня. Я люблю тебя. Ты моя жена. Ничто этого не изменит.

Я смотрела сверху вниз на макушку его головы, на мужчину, которого я любила, стоящего на коленях у моих ног, и не чувствовала ничего, кроме огромной, пустой холодности.

— Это все для вида, — продолжал он, его слова сыпались в спешке. — История для прессы. Как только IPO завершится, все вернется на круги своя. Мы раскроем правду, я обещаю. Я расскажу всему миру, что именно ты носишь моего наследника. Мы тихо усыновим нашего собственного ребенка. Юридически все будет чисто. Никто никогда не узнает.

Откровенная наглость его плана перехватила у меня дыхание. Он хотел, чтобы я скрывала свою беременность. Чтобы я родила нашего сына втайне, только чтобы потом «усыновить» его, и все это ради защиты его публичного имиджа и курса акций его компании. Он просил меня смириться с тем, что наш ребенок родится грязной тайной, в то время как ребенка Дарьи будут чествовать.

— Ты сумасшедший, — прошептала я, вырывая свои руки из его хватки. — Абсолютно сумасшедший.

— Это единственный выход! — умолял он, поднимаясь на ноги. — Моя мать уже в курсе. Твои родители тоже. Они все согласны, что это лучшее решение для защиты семьи и бизнеса.

Упоминание наших семей было подобно физическому удару. Его мать, Элеонора Соколова, женщина, которая ценила общественное положение превыше всего, всегда видела во мне лишь аксессуар к успеху своего сына. А мои приемные родители, Воронцовы, которые взяли меня ребенком, но никогда по-настоящему не любили, были карьеристами высшего пошиба. Конечно, они встанут на сторону Глеба. Состояние Соколовых было призом, ради которого они были готовы на все.

— Ты им сказал? — спросила я дрожащим голосом. — Ты обсуждал судьбу моего ребенка с ними, прежде чем даже поговорить со мной?

— Я должен был справиться с кризисом, Лотта!

— Это не кризис, Глеб! Это наша жизнь! Наша семья! Наш сын! — Мой голос сорвался на последнем слове. Я обхватила живот руками, первобытный инстинкт защитить крошечную жизнь, которую он так легко готов был принести в жертву.

— И я его защищаю! — закричал он, его раздражение вышло из-под контроля. — Я защищаю его будущее! Состояние, которое он должен унаследовать!

— Ему не нужно состояние! — кричала я в ответ, слезы текли по моему лицу. — Ему нужен отец, который его признает! Отец, который не променяет его законное рождение на биржевой тикер!

Он провел рукой по волосам, его самообладание наконец дало трещину. Он выглядел загнанным в угол, отчаявшимся.

— Что ты от меня хочешь, Шарлотта?

Он назвал меня полным именем. Он делал это только тогда, когда пытался дистанцироваться, превратить личный конфликт в деловые переговоры.

— Я хочу развод, — сказала я, слова на вкус были как кислота.

Его лицо обмякло от шока.

— Нет. Категорически нет. Развод сейчас исключен. Это будет катастрофа.

— Мне плевать на твою катастрофу, Глеб. Ты создал мою.

Он подскочил ко мне, схватив за руки. Его хватка была сильной, почти болезненной.

— Ты не будешь со мной разводиться. Ты не покинешь эту квартиру. Мы пройдем через это вместе, как семья. Ты поняла?

Угроза была безошибочной. Я была пленницей в собственном доме. В его доме. У него были деньги, власть, поддержка семьи. У меня не было ничего.

В дверь позвонили, резкий, навязчивый звук, от которого мы оба подпрыгнули. Глеб отпустил меня и пошел к двери.

Мое сердце упало, когда я увидела, кто это был. Дарья. Она стояла там, маленькая и беспомощная, с дорожной сумкой у ног. За ней стояла мать Глеба, Элеонора, с лицом, застывшим в маске холодного неодобрения, и мои собственные приемные родители, их выражения были смесью жадности и жалости.

Враг прибыл. И они въезжали.

Элеонора пронеслась мимо Глеба, не сказав ему ни слова, ее ледяной взгляд остановился на мне.

— Шарлотта. Нам нужно поговорить.

Моя судьба, казалось, больше не была в моих руках. Это была деловая сделка, а я была активом, которым нужно было управлять.

От лица Шарлотты Воронцовой:

— Вынесите ее вещи из хозяйской спальни, — приказала Элеонора Соколова, глядя не на меня, а на одного из слуг, материализовавшегося в прихожей. Ее голос был острым и холодным, как разбитое стекло. — Дарье нужен отдых. Гостевое крыло слишком далеко от основной жилой зоны для женщины в ее деликатном положении.

Глеб ничего не сказал. Он просто стоял у двери с мрачным, непроницаемым лицом, пока Дарья одаривала меня маленькой, трепетной улыбкой чистой, ядовитой победы. Моя приемная мать, Карина Воронцова, бросилась к Дарье, кудахча над ней, как курица-наседка.

— Бедняжка, ты, должно быть, устала. Давай мы тебя устроим.

Мой приемный отец, Роман, просто одарил меня взглядом глубокого разочарования, как будто само мое присутствие было пятном на репутации семьи.

Меня вытесняли из собственного дома, а мой муж, человек, который клялся защищать меня, стоял и позволял этому случиться. Персонал, верный человеку, который подписывал их чеки, начал выносить мою одежду, мои книги, мою жизнь из комнаты, которую я делила с Глебом, в маленькую, стерильную гостевую комнату в задней части пентхауса.

Хозяйская спальня с панорамным видом на город и кроватью, где был зачат наш ребенок, теперь принадлежала ей.

— Это временно, Шарлотта, — сказал Глеб позже, после того как шакалы устроили свою избранницу в ее новом логове. Он нашел меня стоящей посреди тесной гостевой комнаты, окруженной коробками с моими вещами. — Просто пока не утихнет внимание СМИ.

— Временно? — повторила я пустым голосом. — Ты поселил другую женщину в нашу постель, Глеб. В этом нет ничего временного.

— Это для видимости! — прошипел он, его терпение истощалось. — Дарья должна быть здесь. Моя мать настояла. Это укрепляет историю.

— А как же наша история? Как же правда?

— Правда сейчас не имеет значения! Имеет значение только версия для публики!

В последующие дни моя жизнь превратилась в кошмар наяву. Я была призраком в собственном доме. Глеб был поглощен работой, организуя запуск IPO, а когда он был дома, он был с Дарьей. Я слышала, как они смеются в гостиной, видела, как они ужинают на террасе. Элеонора взяла на себя управление домом, приказывая персоналу угождать каждому капризу Дарьи, от органических смузи для беременных до специальных подушек.

Мою собственную беременность игнорировали. Она не существовала. Когда у меня начинался утренний токсикоз, повар говорил мне, что госпожа Соколова приказала готовить только еду из одобренного Дарьей списка. Когда я пыталась поговорить с Глебом, он всегда был на совещании или на звонке. Он избегал меня, прячась за стеной своих амбиций.

Мои приемные родители были не лучше. Они приходили каждый день, не чтобы увидеть меня, а чтобы лебезить перед Дарьей и разрабатывать с Элеонорой стратегию, как лучше представить «новую семью» прессе. Они видели в ребенке Дарьи золотой билет, прямого наследника империи Соколовых, и с тошнотворным энтузиазмом цеплялись за этот шанс.

Я была совершенно одна, пленница в доме, который больше не казался моим, нося ребенка, чье существование было для всех неудобством.

Однажды днем я нашла Дарью в моей мастерской. В моем личном пространстве. Она проводила руками по моим архитектурным макетам с легкой, снисходительной улыбкой на губах.

— Ты очень талантлива, — сказала она, не оборачиваясь. — Жаль, что тебе придется все это бросить.

— Я не собираюсь ничего бросать, — сказала я сдавленным голосом.

Она наконец повернулась ко мне, ее лицо выражало фальшивое сочувствие.

— О, дорогая. Ты все еще не понимаешь, да? Ты — прошлое, Шарлотта. Я — будущее. Глеб, конечно, чувствует ответственность перед тобой. Но его сердце… его сердце всегда было со мной.

— Вон из моей мастерской, — сказала я, сжав руки в кулаки.

— Это больше не твоя мастерская, — промурлыкала она, проводя пальцем по краю моего чертежного стола. — Скоро здесь будет детская. Мы с Глебом как раз это обсуждали. Думаем, небесная тематика будет прекрасна, не так ли?

Что-то внутри меня сломалось. Я бросилась на нее, мой взгляд затуманился от раскаленной ярости. Я не знала, что собираюсь делать, только то, что не могла выносить ее самодовольное, триумфальное лицо ни секунды дольше.

Но прежде чем я успела до нее дотянуться, чья-то рука схватила меня за плечо, оттаскивая назад. Это был Глеб. Он вошел бесшумно, привлеченный нашими повышенными голосами.

Он оттащил меня за себя, заслоняя Дарью, как будто я была угрозой. Как будто я была монстром.

— Шарлотта, какого черта ты делаешь? — потребовал он, его глаза пылали гневом.

— Она пытается навредить ребенку! — закричала Дарья, хватаясь за живот и драматично отшатываясь назад. — Глеб, мне страшно!

— Я ее не трогала! — кричала я, вырываясь из его хватки. — Она лжет!

Но Глеб больше не смотрел на меня. Он смотрел на Дарью, его выражение смягчилось от беспокойства. Он бросился к ней, помогая сесть в кресло, говоря с ней тихим, успокаивающим тоном.

Он поверил ей. Без малейшего колебания он поверил ей, а не мне.

В тот момент я поняла. Дело было не только в IPO. Это не было временной мерой. Это был переворот. И я уже проиграла.

Позже тем же вечером в мою комнату вошла Элеонора Соколова. Она не постучала. Она вошла с видом тюремного надзирателя, а мои приемные родители следовали за ней, как послушные болонки.

— Ты стала проблемой, Шарлотта, — сказала Элеонора голосом, лишенным всяких эмоций. — Твоя неуравновешенность — это риск для компании. Для моего сына. Для моего внука.

Она положила на маленький столик документ. Контракт.

— Это брачный договор, — объяснила она. — Он определяет условия твоего будущего с Глебом. Ты останешься в браке до окончания IPO. Ты не будешь делать никаких публичных заявлений. Ты уступишь все родительские права на ребенка Дарьи Глебу. Взамен ты получишь щедрую компенсацию.

А затем последовал последний, сокрушительный удар.

— Кроме того, — продолжила она, ее глаза были холодны, как зимнее море, — Дарья сообщила нам, что ты была неверна моему сыну. Она сказала, что ты призналась ей, что твой ребенок может быть даже не от Глеба. Учитывая твою сегодняшнюю вспышку ярости, мы не можем рисковать скандалом с оспариванием отцовства. Это слишком грязно.

Моя кровь застыла в жилах.

— Это ложь. Это отвратительная ложь.

— Это не имеет значения, — отрезала Элеонора. — Важно то, как это выглядит. Поэтому ты прервешь беременность. Немедленно.

Воздух покинул мое тело. Я перевела взгляд с безжалостного лица Элеоноры на своих приемных родителей. Они не смотрели мне в глаза. Они были соучастниками. Они продавали меня и моего ребенка за кусок пирога Соколовых.

— Нет, — прошептала я, качая головой в неверии. — Нет. Я не буду.

Губы Элеоноры изогнулись в жестокой улыбке.

— Боюсь, у тебя нет выбора. Запись на завтрашнее утро. Ты либо пойдешь туда сама, либо мои люди тебя отнесут.