Предупреждаю большую группу товарищей. Только не камнями.

Это жестоко. Можно гнилыми помидорами. А лучше – плюньте в глаза.

Не затратно, и душу отведете. Утрусь и скажу: «Божья роса». В оправдание

замечу, история эта случилась очень давно. В те времена, когда князь

Владимир христианство на Руси устанавливал. Ради светлого будущего

губил и осквернял настоящее. Поэтому будущее вышло не очень светлое.

Будут говорить, что речь тогда была иной. Считайте, что текст прошел

через современный литературный перевод. Если многое покажется не так,

это не значит, что автор врет. Он просто немного заблуждается, как любой

человек. А не нравится, так отойди в сторону и не слушай.

Вроде, всех предупредил. Можно начинать.

В те годы на севере Земли Новгородской стояла деревня в двадцать семь

дворов. Жители ее о князе не слышали, закона не знали. В делах и поступках

каждый слушал зов сердца в соответствии с понятиями о добре и зле. Верили

в добрых духов и боялись злых. Землю пахали, лес рубили, охотились,

рыбу ловили, грибы да ягоды собирали. Лес был щедр. Прямо за околицей

можно было стать жертвой медведя или волка.

Старостой был справный хозяин и торгаш Пров Длиннобородый.

Хозяйство его было в пример другим. С лошадью. В других дворах

только коровы и были, не считая птицы да мелкой живности. Излишка после

урожая столько оставалось, что можно было продать и работников из

бедняков нанять. Но по доброму согласию.

Был в деревне ведун Вахвахвах. Настолько старый, что счет годам

потерял. Жил отдельно, в избушке у болота, прямо за погостом. С духами

общался. Просил добра и урожая. Шли они ему навстречу не всегда. Обвинял

он в этом жителей за жизнь грешную. Что правда, то правда. По нынешним

понятиям жизнь тогда была сплошной грех.

В конце мая появилась в деревне нищенка. Чумазая. В тряпье, сквозь

которое проглядывало голое тело. Но пухленькая, видать подавали хорошо.

Пров Длиннобородый в тот день на пороге крыльца сидел, грея

на солнце пузо и бороду. Видит, нищенка идет, шатаясь от усталости.

- Жена, - кричит. – Поди, подай горемычной.

Жена из избы пулей выскочила, да трое детей за ней. Мальчик лет

десяти да близняшки - братишка с сестренкой на четыре года младше.

Так –то детей у Прова больше было. Какие по младенчеству умерли.

А троих старших сыновей куда-то не телеге отвез и в свой путь отправил.

Говорил, нечего тут, в глухомани, делать. Дал денег, продуктов на дорогу да

напутствие отцовское.

Другие ничего об иных местах не знали, а Пров пришлый был. Сразу

хозяйство поднял. Семьей обзавелся. Бывшему старосте кости пересчитал.

Ведуну такой подарок сделал, что тот его посланником духов провозгласил.

- Ох, спасибо, люди добрые, - заплакала странница. – Так устала,

что ноги подкашиваются, - и прямо перед Провом уселась.

- Звать тебя как, убогая, - поинтересовался хозяин.

- У меня длинное имя, - скороговоркой говорила путница, быстро уминая

краюху. - Пошла Вон Попрошайка. Вот какое длинное.

Такой простотой и глупостью веяло от этих слов, что Пров невольно

смутился.

- По дому умеешь что-нибудь? – спросил на всякий случай.

- А как же, - ответила Пошла Вон Попрошайка, смахивая со рта крошки

хлеба. – Пищу варить, дрова колоть, дом убирать, корову доить.

- Что же ты такая мастерица, а побираешься? – поинтересовался Пров.

- Дурочка я, - призналась та. – Ума мало. Даже сколько мне лет не знаю.

Родители от мора померли, когда малюткой была. С тех пор скитаюсь.

Побираюсь. Иду, куда глаза глядят.

- И не боишься одна в лесу? – удивился Пров.

- Чего бояться? Лес богатый. Зверь сытый. А насчет лихих людей, - кому

я такая нужна.

- Вот что, - принял решение Пров. – Будешь у нас жить. По дому работать.

Кормить будем хорошо. Одевать сносно. А платить тебе бесполезно. Все равно

считать не умеешь. Только с именем надо что-то менять.

- Мне прежние хозяева часто говорили: «Любишь лопать, а в печке

копоть». – разоткровенничалась девушка. – А где копоть-то. Мне эта сажа

в кожу въелась. Злые были. Ушла от них.

- Давно ушла? – поинтересовалась жена Прова.

- Да пол года уже. Веру в людей потеряла, - снова заплакала странница. –

Вот Лопой и зовите. Можно Лопочкой.

Тут Пров не удержался и захохотал, и семья его, да Лопа сама

рассмеялась.

И стала она у Прова Длиннобородого жить-поживать. Работала с утра до

ночи. Сильная. Выносливая. Прову говорят, где-то природа отнимает, где-то

с избытком дает.

Месяц спустя ведун мимо дома Прова проходил. Увидел, как Лопа воду

из колодца набирает.

- Кто такая? – спросил.

- Работница новая, - пояснил Пров. – Приютили несчастную. Издалека

шла.

- Чужая, - пробормотал Вахвахвах. – Но духи одобряют твой поступок.

Извне, значит недаром. Не обижай, - предупредил, уходя.

Не любил Пров ведуна, всюду свой нос сующего, но иногда прислушивался.

Как-то близняшки захворали. В жару, а простудились. Мать все, что

знала, перепробовала. Не помогает. Пошла Лопа в лес. Принесла травки.

Заварила. Хворь, как рукой, сняло.

Как только не благодарили за это. Детишки потом все время кусочек то

печенья, то пряника несли. Любила Лопа покушать. Словно заранее отъедалась.

В другой раз еще интереснее приключилось. Лопа по дому в светлице

пол подметала. Никого не было. Незаметно хозяин вошел. Подкрался, да как

за зад обхватит. Испугалась. Отскочила. Веник бросила.

- Что ты, благодетель мой, делаешь? – спросила, как невинное дитя.

Пров сконфузился. Слова ведуна вспомнил.

- Ты не думай, - успокоил он. – Проверить хотел. Себя. Худо мне.

Устал. Уже неделю с женой по-хорошему не сплю. Тебя тронул, так ничего не

ворохнулось внутри.

- Бедный, - сочувственно вздохнула Лопа, скрестив на груди руки. –

Сказал бы просто.

Пошла в лес. Принесла травки. Отваром напоила. Так хорошо хозяину

стало, а его жене и подавно.

Прошло лето. Лопа стала своей в семье Прова Длиннобородого.

- Живи у нас сколько захочешь, - говорил хозяин. –Полюбили мы тебя.

Засмущалась Лопа, покраснело чумазое лицо.

В лес ходила. Травки принесла. Чай с нее вышел душистый-предушистый.

Ночью спать не легла. Подождала, пока все уснут. Насовсем.

Расстелила на полу тряпицу. Сложила туда все драгоценности, заранее

присмотрела, что где лежит. Завязала. Одно ожерелье в сторону отложила.

Принесла соломы, разбросала по всему дому, подожгла. Поглядела,

как занимается пламя и быстро вышла во двор. Тишина. Светло как днем.

Белые ночи. Спасибо этому дому. Пойдем к другому. Миновала погост.

Постучала в дверь избушки.

- Держи, - протянула ведуну ожерелье. – Злой ты, дедушка. Злой и

жадный.

Тот пытался что-то ответить, но она жестом заставила молчать.

- Скажешь, в благодарность за добрые дела духи семью Прова

Длиннобородого к себе забрали.

- Кто ты? – только и выдавил Вахвахвах. В ответ она прислонила палец к

губам и вышла.

Шла, не останавливаясь, знакомой тропой. Утром вышла к озеру. Умылась.

Надела чистое платье. Приладила украшения. Посмотрела на себя в воде.

- И кому така краса достанется? – восхищенно спросила сама себя.

Потом снова одела лохмотья. Вымазала грязью лицо. Нашла по знакомым

приметам захоронку. Добавила новое добро к тому что там было.

И пошла. Куда глаза глядят.

Сказку про колобок знают многие. А про болобок слышали?

Имя Матютя Чудило ни о чем не говорит? Когда-то даже фильм такой

был. «Убийство Матюти». Мало кто смотрел. В семидесятых годах прошлого

века кинотеатры пустовали. Разве когда на тематическую премьеру сгоняли.

Или зарубежное кино с Рафаэлем или Луи де Фюнесом.

А ведь Матютя был гением, опередившим время. Правда,

жители Владимира считали его конченным придурком. Несчастный дурачок,

единственный из большой некогда семьи, выживший в мор. Жил в избенке-

развалюхе на окраине, но под защитой городских стен. Нищенствовал,

побирался. Дурачков тогда жалели.

Утром добывал хлеб насущный, а по ночам доносилось из избы

шебаршение, непонятная трескотня и дурной воздух, исходивший на

окружающих из всех щелей.

В те времена уважали только силу. А Матютя научился ее добывать.

Накопал где-то странной глины. Высушил ее в порошок. Стал добавлять

в смесь древесной смолы с навозом. Если это заложить в горшок и

наглухо закрыть крышкой, то внутри начинало странно шипеть. Когда

крышку удавалось снять, наружу вырывался жутко дурной воздух.

Если при этом высечь искру, то все помещение озаряла яркая вспышка,

несущая жар и ослепляющий свет. Был бы нормальный, могли казнить,

как колдуна. А так, какой из дурачка колдун.

Между тем, приближалось к городу войско хана Батыя.

Князь Юрий Всеволодович, оставив столицу на попечение воеводы,

кинулся по княжеству войско собирать. Столь неравны были силы перед

врагом.

Как уберечь город от неприятеля, воевода не знал, и тер в задумчивости

то лоб, то затылок. Так ничего не придумал, когда доложили, что местный

дурачок Матютя Чудило просит принять для важного дела.

В иное время его бы прогнали, нещадно побив плетьми, но от

безвыходности ситуации воевода приказал допустить.

- Батюшка-заступник, не вели казнить, вели слово молвить, -

по привычке затараторил Матютя, но воевода решительно пресек ,

обязательный словесный поток и потребовал немедленно перейти к делу.

- Силу открыл великую, - признался изобретатель и поведал об опытах,

давно известных всему городу.

- Хочешь войско Батыя дурным воздухом извести, - предположил

воевода. - Так они в степи и не то нюхают

- Не спеши ругать, заступник, - неожиданно вкрадчиво произнес Матютя.

Если горшок со смесью наглухо замазать, то такая силища скопится, врага

на куски разорвет, разметет войско как пыль по ветру.

- Посмотреть бы, - заинтересовался воевода.

Взял десяток воинов и пошли к Матюте. Тот забежал в избу и вернулся

с небольшим круглым горшком в руках.

- Болобок, - гордо произнес он и метнул в сторону собственного сортира.

Раздался грохот, будка разлетелась в щепки, брызнуло фонтаном

накопившееся дерьмо.

- Сильно, - одобрил воевода, смахивая с лица пахучую черноту, -

Сколько сделать можешь?

- Смеси хватит, = заверил Матютя. - Горшки нужны. Много.

Воевода кивнул, и на следующий день вся избенка была завалена

горшками разной вместимости.

- Ты постарайся, - напутствовал воевода. - Князь не забудет, а я и

подавно.

И работа закипела. Смесь и глина. Глина и смесь.

Между тем, Батый начал штурм города. Отбили. Послали за Матютей.

Не готово, говорит. Подождать надо. На другой день - снова штурм.

Матютя опять отсрочки просит. Воевода терпеливо ждал неделю.

Когда силы защитников были на исходе, ворвался в избу изобретателя.

- Готово, - шепнул тот, вытаращив одуревшие от радости глаза. - Взял

один горшок и скривился от боли. - Жжется, бурчит. - Потом осторожно

поставил на пол и кинулся вон из избы.

Воевода толком не понял, в чем дело, но смекнул, что надо уносить

ноги. Не успели толком отбежать о дома, так рвануло со страшной силой.

Земля вздрогнула. Пять стоящих невдалеке домов разложило по бревнышку.

Крепостная стена треснула в трех местах, куда лавой устремилась вражья

сила.

Оглушенный взрывом, воевода, с трудом, поднялся. Пятеро воинов,

из десяти, были мертвы. Изба, словно, исчезла, оставив после себя

огромную яму, на краю которой плясал Матютя.

- Чудо, чудо, силища великая к жизни вызвана. Вот оно где. Вот… -

и не заметил, как голова слетела с плеч. Просто мир завертелся кувырком.

Осиротевшее тело, по привычке, подпрыгнуло пару раз и покатилось за

головой на дно ямы.

Воевода вложил в ножны окровавленный меч, крестясь и матерясь

одновременно. Осмысливать происшедшее не имело смысла. Нужно было

идти навстречу ворвавшемуся врагу и честно принять смерть.

Позже, вспоминая штурм Владимира, хан Батый, говорил, что

его войску помог сам бог войны Сульдэ, ударивший и сокрушивший стены

города. Привычно было тогда все сваливать на богов.

А человек может натворить не меньше. Болобок.

Дивный аромат. Сладость цветов смешивалась с горечью

трав, насквозь пропитанной огненным жаром, пороховой гарью

и чем-то мясным. Высохшая трава с хрустом ломалась под

ногами.

Император четко и быстро отдавал приказы командирам

корпусов огромной армии, только что уничтожившей левый фланг

обороны противника.

Отчаянное сопротивление так разозлило, что из

защитников не уцелел никто.

Милосердие - право безграничной власти миловать по своему

усмотрению, - рассуждал император. - В свободном обществе

равных прав, основанном на справедливом законе, это не нужно.

Все определяется прогрессом, молодостью и диалектикой. Старое

должно пасть. Жаль, что властитель огромной страны не

понимает очевидного. Не умеет мыслить. Я предлагал поделить

Европу, а он поддержал моего кровного врага. Не нужна мне

эта дикая земля с дремучими людьми. Проучу и заново

договоримся. Силу уважают везде.

Но как хорошо вышло. От Смоленска «висели на плечах»,

не давая оторваться. Удалось вычислить рубеж обороны,

на который старый командующий очень надеялся.

Река, заранее подготовленные укрепления. Давным-давно

такой трюк у них прошел. При царе Иване, против татар.

Но здесь позиционной обороны не будет.

Лучший корпус кавалерии атаковал на мосту остатки

последнего полка и не дал уничтожить переправу. Рискованно,

в случае немедленной контр-атаки пришлось бы отступить,

то те растерялись. Авангард великой армии ускоренным маршем

достиг берега. Началась переправа. Без помех и потерь.

Опомнился противник поздно, но атаковал сильно и отчаянно.

Передового полка не стало. Самых отчаянных и храбрых.

Тогда император, впервые за войну, приказал не брать пленных.

Но какое было сопротивление. Особенно, штыковой бой.

Если плутонги не успевали разрядить стволы, приходилось туго.

И артиллеристы у них хорошие, остальное гораздо хуже.

Особенно, организация боя. Но как дерутся.

Время уходит, обесценивая неминуемую победу. Старый,

наверное, обо всем догадался и его войско спешно покидает

позиции, внезапно ставшие капканом.

Прав был император.

Тучный старик, кряхтя и охая, отдавал распоряжения на отход.

Привычный план рухнул. Император, при всем таланте, никогда

не выигрывал больших войн, хоть в битвах не знал поражений.

Египет, Испания, Австрия, Италия - всюду победы, не

Закрепленные захватом и удержанием земель. Хороший воин, но

плохой хозяин. И здесь надорвется. Если армия переживет

эту ночь и завтрашний день.

Левый фланг не спасти. Он всегда жалел людей и старался не

губить без надобности. Но сейчас передал приказ не отступать

до особого распоряжения. А распоряжение это давать не собирался.

Просто отводил войско на ближайшее поле, подальше от западни,

созданной своими руками. Когда начало светать, остановил отход.

Приказал построиться в боевой порядок.

Худо, - объединил мысли, клокочущие в голове. - Левый фланг

сильно уязвим. Пусть хоть флеши построят. Какое-никакое укрытие.

Внезапно охватила горечь. Спасибо, милые. Подарили вы нем

ночь. Простите.

Непроизвольно потекли слезы.

Я стар и болен, - впервые признался себе. - Не переживу.

Но завтрашний день пережить обязан. Ради тех, кто не пережил

эту ночь.

Утором две взмыленные утомительным переходом армии

стояли друг против друга. Солдаты одной пропахли порохом

и кровью. Их заводил азарт.

Других терзал стыд отступления и ярость к захватчикам.

В восемь утра, отведав кофе, император отдал приказ.

Началось.

Мое худшее сражение, - позже, признал он.

Счастье, мы выжили, - говорил старик после сражения, отводя

вдвое сократившуюся армию в дремучие леса, оставляя на

разграбление великий город, сравнивший себя с Римом.

Когда императору доложили, что в городе мертвое молчание,

кольнуло нехорошее предчувствие. Не обмануло. Разложились.

Обожрались. Спились. Потеряли человеческий облик. Великая

победа обратилась ловушкой. Впервые.

Пришлось уходить, бежать, уносить ноги. Впервые.

Со всех сторон нависал набравший силы враг и жестоко бил.

Впервые.

Зима в том году выдалась ранней. К ликующим войскам

на западной границе прибыл командующий. Возок остановился

перед строем, но никто не вышел. Укачало старика, уснул. Не

дождался парада.

Впервые.