«Я иду и пою обо всём хорошем

И улыбку свою я дарю прохожим,

Если в сердце чужом не найду ответа,

Неприятность эту мы переживём!

Между прочим, это мы переживём!»

(Песня кота Леопольда из мультфильма «Лето кота Леопольда»)

Сентябрь. Andante Con dolore

Белобрысый пацан в алой ветровке сидел на скамейке перед занюханным окраинным ДК «Алмаз» и как ни в чём не бывало красил глаза, сосредоточенно высунув кончик языка. Трофим сам так делал в детстве, когда рисовал.

Хренасе, борзота какая.

Трофим покосился на Жеку, будто ища подтверждения тому, что борзое безобразие ему просто мерещится. Но в Жекином взгляде он прочёл такое же охуение.

Светлые волосы пацана разметались по плечам, но тот вовсе не строил из себя девку, а был именно пацаном, длинноногим, как щенок дога, тощим, мелким, в дырявых джинсах и замызганных кроссах, только патлатым и с накрашенными глазами. Яркими безо всякой подводки. Живыми и весёлыми.

Вроде не отморожен на голову, так какого же хера?!

— Хочешь, чтобы тебя тут уебали? — свирепым полушёпотом осведомился Трофим, танком надвигаясь на этого придурка. — Или выебали?

У него не было привычки заменять кокетливыми эвфемизмами простые и понятные русские слова.

— Я вообще-то петь сюда пришёл, чуваки, — после паузы кротко сообщил пацан, деловито заталкивая тушь, подводку и зеркальце в карман ветровки. Он даже не отпрянул, хотя глыбой нависший над скамейкой Трофим весил наверняка вдвое больше него, оброс бородищей и в своей чёрной косухе смотрелся героем передачи «Криминальная Россия». — Типа на кастинг записался.

Аляповатая афиша на тумбе за его спиной возвещала: «Новая «Фабрика»! Не упусти свой шанс!». Такие афиши украшали весь этот окраинный московский микрорайон. По мнению Трофима, это был типичный лохотрон: какой нормальный продюсер будет организовывать кастинг в подобной дыре? Разве что с понятной целью развести лохов, желающих зазвездиться, на нехилое бабло в виде вступительных взносов.

В этом районе жили Трофимовы бабка с дедом, у которых он и Жека кантовались вот уже пару дней после приезда из Питера.

— Это Москва, поцыки, — наставительно изрёк белобрысый раздолбай, расплываясь в искренней и беспечной улыбке, словно они были его лучшими друзьями. — Столица нашей Родины, город возможностей. Хочешь, чтобы тебя заметили, не стесняйся выделиться. Стоп, олени, стоп, собаки, стоп, мои сани, итс май лайф!

— Интеллектом надо выделяться, — мрачно процедил Трофим. — Дурак ты деревенский, нешуганый.

— В своей деревне он как раз и шугался, — предположение Жеки было более резонным. — А тут решил, что ему всё можно. Приехал Москву покорять.

— Я из Костромы, — безмятежно уточнил раздолбай, тряхнув своей гривой. — И покорю, вот увидите! Но попозже. Я не нагулялся пока.

Улыбка у него была невинной, как у младенца.

— Его просто никогда не пиздили, покорителя грёбаного. Даже странно, какой везучий, — констатировал Трофим, поворачиваясь к Жеке.

— Придётся помочь, — ухмылка Жеки тоже была адски простодушной.

— Упс, — выдохнул пацан, растерянно поднимаясь со скамьи. — В каком смысле помочь, братаны?

Трофим не знал, что за нравы царят в этой Костроме, если прикативший оттуда голубой щенок с накрашенными зенками называет такого, как он, братаном. Возможно, стоило сгонять в сей дивный город братской любви на экскурсию.

— В прямом смысле, — невозмутимо отозвался он, подталкивая щенка ко входу в ДК, возле которого уже клубилась толпа. — Топай, проводим до места. Звезда, блин!

Но «звезда-блин» ею и оказалась.

Пацан вылетел на сцену, предварительно пошептавшись со звукарём, и расплылся в лихой лыбе, расставив длинные ноги и подбрасывая в руке микрофон. А потом под минусовку выдал прогремевшую «Белль» из «Нотр Дам де Пари». На французском! На все три голоса! За Квазимодо, за Клода-как-его-там и за Феба.

– J'ai posé mes yeux sous sa robe de gitane

A quoi me sert encore de prier Notre Dame

Quel est celui qui lui jettera la première pierre

Celui-là ne mérite pas d'être sur Terre

Ô Lucifer!

Oh! laisse-moi rien qu'une fois

Glisser mes doigts dans les cheveux d'Esmeralda

Esmeralda…

У Трофима просто спина ознобом взялась. Он в очередной раз переглянулся с Жекой, на чьём лице тоже расцвела изумлённая и восторженная улыбка.

Диапазон у «звезды-блин» был офигенный.

Зал свистел и топал, требуя, чтобы пацан пел ещё, а тот сиял вовсю, ошалело бормоча в микрофон: «Спасибо, спасибо». Но над крышей ДК уже сгущались тучи: здесь собралось слишком много патлатых помимо пацана, а где нефоры — там всегда гопота, к гадалке не ходи.

Назревал махач. Махаться Трофим умел, но не любил. Пора было рвать когти.

Недолго думая, он стащил пацана со сцены, и как раз вовремя: на задних рядах уже начиналась заварушка – туда озабоченно пробивался охранник. А у Трофима в руках был костромской голубой щенок, мать его, и Жека.

Кое-как они протолкались к боковому выходу, рядом с которым стояли их байки. Трофим пихнул пацана на сиденье позади Жеки и нахлобучил на его дурью башку шлем.

Но пел тот всё-таки здорово! Жаль, если аттракцион в ДК «Алмаз» действительно был всего лишь разводкой лохов.

Трофим с Жекой притормозили у гаражей за пару кварталов от ДК. Пацан соскочил с сиденья, стащил шлем, лыбясь на сей раз растерянно, и провозгласил, в упор уставившись на Жеку:

— Так ты девчонка!

— Лапал, что ли?! — зловеще прищурился Трофим, подавшись к нему, но пацан не отступил ни на шаг и только виновато заморгал длинными ресницами:

— Ну, лапал, но я ж не знал! Я думал, это парень!

— Логика — зашибись, — Жека звонко расхохоталась, почти польщённая. Её короткая стрижка, низкий голос и великоватая для неё кожанка часто вводили всех в заблуждение, а на байк-тусах среди незнакомых чуваков это бывало очень кстати.

Трофим тоже нехотя усмехнулся и негромко сказал, сумрачно глядя в серые весёлые глаза пацана:

— Ты вкури, дуролом, здесь не твоя Кострома-мон-амур, — он вдруг некстати вспомнил, как только что на сцене тот упоенно заливался по-французски, чисто и без запинки. — Твои «возможности» сраные тебе таким боком могут вылезти, что света белого не взвидишь, понял?

— Да брось! — сердито возразил тот, упрямо наклонив лохматую башку. — Ты говоришь, я нешуганый. А чего шугаться? Я людей чую и никогда не прокалываюсь. Вот вы же — помогли мне.

— Жопой чуешь? — вкрадчиво поинтересовался Трофим, и пацан наконец-то перестал лыбиться и вспыхнул, прикусив губу.

— Да я же… ничего плохого! — почти взмолился он, блеснув глазами в размазанной туши. — Чего ты заладил, как моя бабка! Све-ету белого не взвидишь, — передразнил он. — Я тут его только и увидел!

— Ты про клубняки гомосячные, что ли? — не удержавшись, презрительно скривился Трофим, и Жека дёрнула его за локоть.

К пацану он презрения не испытывал — только к той тусне, куда тот так рвался попасть. Москва — город возможностей, ну зашибись теперь!

— Ты поступил куда-то? — примирительно спросила Жека, вертя в руках шлем.

— Ну да, — немедленно оживился поникший было пацан. — В колледж на парикмахера, там и общагу дали, красота!

— Чего не в музыкальное? — продолжала допытываться Жека.

— Бабла много надо, — пожал плечами тот. — Ничего, начну отсюда, пробьюсь, если захочу.

— Лучше б в армию пошёл, — хмуро посоветовал Трофим.

— Ага, щас! — немедленно взвился парень. — В армию! Я только жить начал! И даже не натрахался толком!

Трофим закатил глаза, а Жека опять расхохоталась, прислонившись к своей «Сузе». Это был просто праздник какой-то!

— Вот на плацу и натрахался бы, — безжалостно сообщил Трофим. Сам он три года как вернулся из танковой части под Калининградом, а Жека терпеливо его ждала. — С совковой лопатой и на марш-бросках. А не на Плешке своей. Быстренько бы дурь из головы выветрилась.

— Ты не понимаешь, — торжественно заявил пацан, с сожалением глядя на Трофима, будто на какого-то несмышлёныша. — Это же моя суть. Сексуальная жизнь — основа человеческой личности. По Фрейду.

Трофим опять закатил глаза. Ну что тут скажешь?! Фрейдист, бля!

— И вообще я маленький, — злорадно закончил «фрейдист», немного подумав. — Мне повестку только весной принесут. Если найдут.

И снова заулыбался, сморщив нос. Ничто его не брало!

— Садись, — строго велела Жека, вручая ему шлем. — До общаги тебя подкинем. Только руки свои чтоб не тянул!

— Да ты первая девчонка, какую я вообще потрогал, и то нечаянно! — оскорблённо завопил пацан. — Я к нему могу сесть, — он указал острым подбородком на Трофима, и его нахальная лыба стала прямо-таки мечтательной.

— Нет уж! — отрезала Жека.

— Я не рискну, — степенно подтвердил Трофим и сам заржал, махнув рукой. Злиться на этого балбеса было просто невозможно.

— Спасибо, чуваки, выручили, — весело сказал балбес, спрыгивая с «Сузы» под окнами своей общаги, где уже горел свет — в конце сентября темнело рано.

— Рожу бы умыл чем-нибудь, — вздохнул Трофим, но пацан только беззаботно мотнул головой:

— Да ладно! Девки привычные, они меня сами красят. И причи разные вертят, — он небрежно взъерошил длинными пальцами свою гриву. — Петровна, вахтёрша, тоже привычная. А вы, поцыки, когда я стану звездой, на концерт приходите.

— Всенепременнейше, — ехидно отозвался Трофим. — А кого искать-то на концерте, ты, звездец?

Пацан фыркнул, сообразив, где прогнался, и солидно протянул Трофиму пятерню:

— Санёк. Фирсов. Зефирка.

Имечко подходило ему как влитое.

Трофим серьёзно пожал протянутую ладонь:

— Алексей Трофимов.

— Жека Трофимова, — усмехнулась Жека.

Они проводили глазами узкую спину Зефирки, исчезнувшую за облезлой дверью общаги, и вновь задумчиво переглянулись.

— Чёрт, если бы не в Крым ехать, присмотрели бы, — с сожалением сказал Трофим.

— Вернёмся — присмотрим, — рассудительно заметила Жека.

Но когда через полгода они прикатили из Крыма, Зефирки ни в общаге, ни в колледже уже не было.

Многие люди до старости не знают о себе ничего или не желают знать. Как не понимают и того, что хотят от жизни.

Чекан знал всё о себе и своих желаниях. То, что у всякого человека есть своя цена, за которую его можно купить, он тоже знал. Он покупал людей достаточно часто, чтобы это понять.

Одну девчонку, например, тургеневскую барышню с заплесневелыми принципами, девственницу в двадцать пять, он уламывал довольно долго. До тех пор, пока её мать не угодила в больницу со сложной формой саркомы. Дальше всё было предельно просто: высокоморальная барышня тут же согласилась на всё, лишь бы её мать находилась в человеческих условиях и получала дорогостоящее лечение. Хотя та всё равно умерла. Что ж, Чекан не был Господом Богом, его деньги не решали, кому жить, а кому умереть. От девчонки он получил своё, та быстро ему наскучила, и он начал тратить деньги на другие прихоти.

Денег было достаточно, Чекан прочно держал свой сектор бизнеса, не привык отказывать себе ни в чём, как не привык, чтобы отказывали ему.

Он не считал себя одиноким, хотя у него не было семьи, детей и друзей. Зато всегда находились люди, которых можно было купить, чтобы играть ими от скуки. Сперва они появлялись часто, потом всё реже. За удовольствиями определённого сорта нужно было выезжать за бугор: куда-нибудь в Таиланд, но всё-таки своё, родное, было Чекану понятнее. И приятнее это родное ломать. Когда человек орёт: «Ой, мамочка!» по-русски, это всегда слаще, чем когда то же самое орут по-тайски.

Чекан не признавал философии Темы. И не находил удовольствия в том, чтобы удовлетворять того, кто ловит кайф от боли и страха. Извращение какое-то. Жертва должна, как в дикой природе, быть настоящей жертвой: убегать, сопротивляться, прятаться, испытывая непритворный, нешуточный ужас и панику. И ненависть. Только это теперь могло возбудить Чекана. Страх в широко открытых глазах, испарина на коже, похожая на предсмертную. Вот что было действительно прекрасным. Ругательства, слёзы, вопли, мольбы, стремление любой ценой разорвать путы и убежать. Всё совершенно искреннее. Это, по крайней мере, было честно, честнее, чем то унылое псевдодоверие, псевдосмирение, какое пропагандировали любители Темы.

Но самым острым удовольствием для Чекана было именно ломать — чужую гордость, волю, чужую личность. Не по правилам любителей Темы с их бархатными наручниками, а по-настоящему. Заставить не мазохиста, упивающегося процессом, а какого-нибудь самолюбивого стервеца или гордячку признать его, Чекана, превосходство, право быть хозяином и господином.

Однако в ходе игры Чекан никогда не заигрывался. Он всегда знал меру, был очень, очень осторожен. И платил щедро, не жалея откупных после того, как игра заканчивалась. Те, на кого падал его выбор, всегда молчали — из-за щедрой компенсации или из страха — все знали, что Чекан может с лёгкостью достать любого, а менты — те вообще состоят у него на посылках, как Золотая рыбка в сказке Пушкина.

Всё, что оставалось жертвам — ненавидеть, но такая ненависть, выражаясь хорошим старинным языком, а не новоязом, Чекана возжигала. Он довольно посмеивался, понимая, что жертвы видят в нём некоего Демона Зла, некроманта и прочую нечисть. Эти представления попали в их маленькие мозги прямиком из расплодившихся хоррор-сериалов. Да и на здоровье, чем бы недоумки ни тешились.

Чекан был бы практически счастлив, если бы не одно досадное обстоятельство — возбуждаться физически ему становилось всё тяжелее. Возможно, стоило бы не обращать на такой пустяк внимания, — Демоны, в конце концов, бесполы, — но он не любил чувствовать себя в чём-то ущербным по сравнению с большинством людей.

Людишек.

Даже его похожие на големов подручные, поставлявшие ему материал и помогавшие заметать следы, по части либидо функционировали исправно, а он, их хозяин — нет. Это было обидно, но поправимо. Просто Чекану банально требовалась свежая кровь, а не истаскавшиеся шлюхи обоих полов, от которых его воротило.

А купить и сделать блядью можно было кого угодно.

Этого парня в клубе он заметил сразу. Хорошенькая живая мордашка, хоть и раскрашенная, но не потасканная, не циничная, яркие глаза, полные искреннего веселья безо всяких транквилизаторов — Чекан давно не встречал ничего подобного. Он прошёл через зал в свой, давно отведённый только для него, кабинет, кивком подозвал обслугу:

— Откуда взялось вон то чудо у колонны?

Халдей — Чекан любил такие старые слова — враз понял, о ком речь:

— Второй раз тут. Позвать?

Чекан молча кивнул.

При близком рассмотрении парень оказался ещё интереснее, чем на полном дыма танцполе. Он безо всякой боязни озирался по сторонам, серые глаза светились любопытством, светлые, явно некрашеные волосы были небрежно стянуты в узел на затылке и грозили вот-вот рассыпаться. Было в нём что-то неуловимо андрогинное, неуловимо нежное. Эльфийское, подумал Чекан с усмешкой, внезапно ощутив прилив крови к паху. Давно с ним такого не бывало. Запустить бы пальцы в эту льняную гриву, поставить эльфёнка на колени, пригнув к самому полу…

— Присаживайся, — равнодушно бросил он, указав парнишке на мягкое кожаное кресло рядом с собой. — Приезжий?

Тот утвердительно кивнул, опустив густые ресницы:

— Уже москвич, — улыбнулся он весело. — Поступил, — и спохватился: — Спасибо.

«Какой воспитанный молодой человек», — развеселившись, подумал Чекан и продолжал всё тем же бесстрастным тоном:

— Москва — город дорогой. Справляешься?

Подскочивший халдей разлил по бокалам вино, но парень к своему даже не прикоснулся.

— Справляюсь, — он безмятежно повёл плечом. — Я неприхотливый.

Взгляд его стал острым, несмотря на беспечную улыбку. Не дурак, понимает, к чему был вопрос, отметил Чекан с удовольствием и нахлынувшим охотничьим азартом.

Когда парень ему отказал — простым и даже забавным в такой ситуации: «Нет, спасибо», выметнувшись из кресла и повернувшись к выходу, Чекан испытал не гнев, не досаду, а прямо-таки ликование. Он любил, когда охота была настоящей. И знал, что этого ангелочка, этого чертёнка он дожмёт и заполучит так или иначе.

— Имя хоть скажи, — попросил он с улыбкой, и парень, чуть помедлив, назвался:

— Зефирка.

На другой день Чекан знал о Зефирке, Фирсове Александре Андреевиче, всё. Всю его нехитрую подноготную. Сирота из Костромы, жил с бабкой, которая в прошлом году умерла, завещав ему халупу на окраине. Но в родном городе парень не остался, что неудивительно, приехал в Москву. Учится на парикмахера, по-новомодному — на визажиста, в каком-то паршивом ПТУ, живёт в общаге, где девки в нём души не чают, гуляет то с одним, то с другим, но ни с кем серьёзно. Поёт, играет на скрипке, хочет пробиться на телешоу. Но не заморачивается этим до такой степени, чтобы сделать целью жизни. А жаль, на такой крючок его легко можно было бы поймать, меланхолично подумал Чекан. Было похоже, что главное для парня сейчас — вдоволь нагуляться, вырвавшись из своего захолустья, где его, кстати, голубым не считали, просто хиппарём, нефором, по-нынешнему.

«Что ж, я тебя выгуляю, сокровище», — мысленно пообещал ему Чекан. Но, прежде чем пускать в ход спецсредства, следовало ещё раз прощупать этого щенка, которого он захотел сделать своей сучкой.

— Вы мне не нравитесь, — спокойно, без обиняков, сообщил щенок, сидя напротив Чекана за столом в дорогой сушильне и не притрагиваясь ко всему ассортименту еды, выставленной перед ними на деревянной столешнице.

— Почему? — забавляясь, Чекан склонил голову к плечу.

Он знал, что красив, и деньги его были тут ни при чём. Кровь, порода. Дворянская родословная, составлением которой прилежно занимался нанятый им архивариус. Чекан скрупулёзно культивировал для себя особый образ: то ли офицера Белой гвардии, то ли рандомного аристократа с тёмным прошлым: сила, изысканность, надменность. Его боялись и хотели.

А этот подзаборник: «Не нравитесь», ну надо же.

— Вы злой, — исчерпывающе объяснил Зефирка на детсадовском лексиконе и легко поднялся из-за стола. — Вы меня не ищите больше, нет же смысла.

Но он ошибался, смысл был.

Чекан ждал. Платил людям, следившим за норовистым щенком, и ждал. Случай должен был представиться, и он представился — щенку срочно понадобилось бабло.

Москва — город дорогой, как говорил ему Чекан, соблазнов много, а курьерской доставкой бумажек и пением в кабаках, чем занимался Зефирка, много не заработаешь. Кроме того, дурачок щедро одалживал деньги своим подружкам, таким же нищим, как он. И наконец сам залез в долги к серьёзным людям, которые, по правде говоря, вышли на дурачка по непосредственной наводке Чекана.

Чекану оставалось только не спеша пройти вдоль паутины к застрявшему в ней легкомысленному мотыльку, с которым встретился всё в том же клубе.

Из снисходительности он не стал напоминать косившемуся на него исподлобья Зефирке про «не ищите меня больше, нету смысла».

— Я тебе одолжу тысячу баксов. Ты отдашь эти деньги кому надо, — бесстрастно сообщил он, прищурившись. — А я забуду про этот долг при одном условии… — он сделал многозначительную паузу. — Придёшь ко мне вечером, уйдёшь утром. Сущие пустяки. Ты же не целка.

Уши у парня так и загорелись, он беспомощно сжал кулаки и прикусил губу, но деваться ему было некуда.

Чекан ждал, внимательно его рассматривая. Красивый, зараза.

Наконец Зефирка едва заметно кивнул, и Чекан удовлетворённо улыбнулся.

У каждого была своя цена. У этого сопляка — практически мизерная, хотя по рыночным расценкам вполне справедливая.

Чекан хозяйским жестом потрепал его по низко опущенной светловолосой голове, и тот, отшатнувшись, сверкнул глазами сквозь растрёпанные пряди волос.

Рапунцель, да и только. Но не было принца, чтобы его спасти.

Чекан небрежно положил на стол сложенные пополам зелёные купюры с портретом Франклина:

— Решай свои проблемы.

Давно он не испытывал такого нетерпения, такой жажды.

— Ночь с вами в постели, и всё? — осипшим голосом уточнил Зефирка, нерешительно протягивая руку к банкнотам.

Ишь, какое определение подыскал, «ночь в постели», почти пушкинское! Чекан не выдержал и коротко рассмеялся. Но кивнул.

Щенок не знал, что его ждала отнюдь не постель – на первый раз.

— А справку мне предоставите? – не унимался тот, и его дрогнувшие губы растянулись в подобии прежней бесшабашной ухмылки. — Что вы без зэ-пэ-пэ и ВИЧ? Я-то чистый.

Вот же сучонок! Подобной наглости с Чеканом никто никогда себе не позволял.

Предстояло как следует наказать щенка за дерзость и взбрыки. А потом, возможно, приблизить и до постели.

Чекан ещё раз задумчиво оглядел Зефирку: копна густых волос, тонкий профиль, изящные руки… В щенке явно чувствовалась порода. Стоило бы досконально выяснить его родословную. Но это потом.

— За тобой заедут завтра вечером, — хладнокровно распорядился Чекан.

«Я, как айсберг в океане,

Все плывёт в сплошном тумане,

Ничего вокруг не видно,

Белый свет, как белый снег.

Ну а кто-то бродит рядом,

Смотрит в спину жадным взглядом,

Кто же он на самом деле —

Хищник или человек?

Но я не унываю, я сам себя спасаю,

Ничто на белом свете не сбудется само.

— А я такой голодный, как айсберг в океане,

А ты такой прекрасный, как летом эскимо».

(Песня Зайца и Волка из мультфильма «Ну, погоди!»)

Май. Allegro Burlesco

Возле парикмахерского салона «Светоч» с разгону тормозит тачка. Навороченный чёрный «бумер», как в песне поётся. Хлопают дверцы. Через стекло витрины хорошо видно, как из «бумера» вываливаются трое амбалов в чёрных кожаных куртках нараспашку, с бритыми затылками, и направляются к крыльцу парикмахерской. Так резво, будто всю жизнь мечтали подстричься в «Светоче». Хотя стричь им нечего, разве что отполировать, и вообще — Ксюша, мужской мастер, отпросилась после обеда к гинекологу.

Зефирка с радостью очутился бы сейчас на её месте. Да где угодно, только бы не тут. Но увы!

— Понеслась пехота по оврагам, — с тоской бормочет он себе под нос, сжимая кулаки. Сердце у него болезненно ёкает от страха, но знакомый отчаянный кураж, десятикратно помноженный на ярость, мгновенно вскипает в крови, вытесняя страх.

Только на кураже он и держался всё это время.

Отыскал его всё-таки Чекан, гадина. Двух месяцев не прошло. Хоть и на самой окраине нерезиновой, почти что в ближнем Подмосковье, но отыскал. А ведь Зеф вообще ни разу нигде не светился, затаился, ветошью прикидывался. После работы — никакой левой тусни, сразу домой, в съёмную хату, куда его подвозила Лёка, хозяйка «Светоча», или администраторша Розочка. Так нет же, не помогло, нашёл его Чекан, вампирюга хренов, всё-таки нашёл… но пусть попробует взять!

Зеф невольно стискивает зубы.

— Что там происходит, Зефирка? — жеманно поднимает почти невидимые «джокондовские» брови клиентка, восседающая в вип-кресле, похожем на кресло пилотируемого «шаттла». Варвара Алексеевна — супруга владельца сети окрестных бань и саун по фамилии Майборода. Она сидит, как инопланетянка, с блестящими «антеннами» на голове и терпеливо ждёт, когда же закончится мелирование её волос.

— Да ничего особенного, — откликается Зеф, беспечно ухмыляясь, хотя ухмыляться-то совершенно нечему. Ну а что, плакать, что ли? Не дождётся Чекан, подлюга, и никто не дождётся. Недаром когда-то бабушка, охаживая Зефирку кухонным полотенцем по тощему хребту, приговаривала: «Тебе хоть нассы в глаза, всё божья роса».

Да вправду, ничем особенным подъехавшие уроды Чекана, как и сам Чекан, удивить его уже не могут.

Жопу ему на британский флаг рвали? Рвали.

Халупу, доставшуюся ему от бабушки, спалили? Спалили. Не поленились для этого даже в Кострому сгонять, твари.

Превратили его половую жизнь в сплошную суходрочку в Интернете? Превратили.

Загнали в мышиную нору, вынудив бросить парикмахерский колледж и всех друзей? Загнали. Зефирка даже мобилу выкинул, чтобы людей, которые о нём беспокоились, не подставлять — лёг на дно, исчез с концами.

Ну и что? Ну и всё. Нам нечего терять, нам доступно вероломство. Бегать от Чекана Зеф больше не собирался. Понаехавших к «Светочу» чекановских гоблинов ждал сюрприз.

Он сжимает в кармане «тревожную кнопку», будто гранату с выдернутой чекой, всё так же безмятежно улыбаясь мадам Майбороде. Оба они с живейшим интересом прислушиваются к диалогу у стойки администраторши Розочки. Дверь в дамский зал чуть приоткрыта, и слышимость что надо.

— Девушка, а девушка, — доносится оттуда весёлый бархатный баритон, — у вас парикмахером работает такой… мальчик-блондинчик? Глаза голубые, хаер до жопы… кхм, извините, длинный, рот до ушей, ноги от ушей?

Мадам Майборода смотрит на Зефа с легкой улыбкой, а тот тихо фыркает, не в силах удержаться. На кой хрен такое подробное описалово, хватило бы просто мальчика: не в каждой парикмахерской работают пацаны. Но он почти польщён: прямо анкета для сайта знакомств! Надо запомнить, только не перепутать бы, что от ушей, а что до жопы.

На самом-то деле глаза у него не голубые, а серые, и волосы — всего лишь до середины лопаток, светлые и густые безо всяких профессиональных ухищрений, не хуже даже, чем у Леголаса из только что вышедшего нашумевшего блокбастера по «Властелину колец». Зеф своим хаером всегда козырял, плевать ему было, что в школе классручка ругалась и «на районе» гопота докапывалась. Зеф от кого угодно мог отбрехаться с безмятежной лыбой. Но вот уже чёртову прорву времени он вынужден безжалостно закручивать свою гриву в пучок и прятать под бейсболку, выходя на улицу.

Зря старался. Всё равно Чекан его разыскал.

В животе у Зефа всё скручивается в колючий мерзкий узел, и он машинально вытирает влажные ладони о ткань своего сиреневого парикмахерского халатика, выпустив «тревожную кнопку» из рук. Халатик стрёмный, но Лёка, Ольга Николаевна, хозяйка «Светоча», требует, чтобы все её работники в течение дня этих тряпок не снимали.

Зато «тревожная кнопка» преотлично помещается в кармане.

— Пидор, короче, — веско уточняет в холле другой голос, хрипловатый, будто простуженный, бас.

«А ты быдлан», — устало думает Зеф.

У себя в Костроме он слыл просто безбашенным прихиппованным нефором. Местная гопота даже зазывала его в дворовые беседки, чтобы он там поорал под гитару Цоя или «Несчастный случай». Только после бабушкиной смерти, окончив школу и приехав в нерезиновую, он решил больше не скрывать, кто он есть. С вечера глазюки намазюкает — и вперёд, по клубам выёживаться, хаером трясти. Звезда же, красава! Вот и довыёживался.

Он судорожно и неслышно вздыхает.

— Заткнись, Бухара, — раздражённо распоряжается баритон. Дельно распоряжается, машинально думает Зеф, и тембр красивый, глубокий такой. Пожалуй, Зеф не отказался бы и на рожу его повнимательнее посмотреть, а то ведь он высаживающихся из «бумера» братков толком не разглядывал. Нахрена?

— Нет, такой у нас не работает, — без зазрения совести врёт Розочка. Хорошая девочка, надо будет ей розочек купить, когда закончится этот пиздец.

Если закончится.

— Ай-я-яй, а обманывать нехорошо, — игриво, безо всякой угрозы, укоряет баритон. — А если проверим?

Топот нескольких пар ножищ, дверь в дамский зал распахивается, и в неё бесцеремонно вваливаются трое фикусов из «бумера». Здоровенные, кабаняки! В зале сразу становится как-то тесновато. И стремновато.

У кого из них весёлый баритон, Зефу уже фиолетово.

— Да вот же он, сука! — радостно трубит обладатель хриплого баса, которому явно не мешало бы похудеть килограммов на двадцать. Невзирая на габариты, он резво устремляется к Зефу, будто спринтер к финишной ленточке. Не иначе как Чекан за поимку сбежавшей добычи обещал своим мордоворотам премию в размере оклада.

Но толстый бугаина тормозит на полпути к вип-креслу, за спинкой которого статуей застыл Зеф. Ибо в руках у восседающей в кресле инопланетянки, то есть мадам Майбороды, как по волшебству, возникает газовый баллончик размером с хороший огнетушитель.

— Стоять, бараны! — властно командует Варвара-свет-Алексеевна зычным голосом армейского старшины. Недаром по округе ходят слухи, что в саунах Майбороды всем, включая проституток, заправляет его супруга. — Иначе будете иметь бледный вид и холодные ноги. Что вам тут надо?

— Меня им надо, — ослепительно и нагло скалится Зеф, вылезая из-за кресла. — Чтобы в ковёр закатать и к хозяину доставить, как Людмилу к Черномору. Он меня так хочет, так хочет, что аж кушать не может. Заебал до гланд! — задохнувшись, он прикусывает нижнюю губу. — Извините, Варвара Алексеевна.

Бандюган, стоящий позади басовитого громилы, хмыкает как-то даже уважительно. У него синие смеющиеся глаза, что Зеф обнаруживает, встретившись с ним взглядом. И он вовсе не брит чуть ли не под лыску, как двое остальных: его русые волосы растрёпаны и даже, наверное, нуждаются в стрижке.

— Пустяки какие, — Варвара величественно прощает Зефу его обсценную лексику. — А ты его не хочешь, что ли, Зефирка? Этого… Черномора?

Зеф яростно мотает головой. Как бы он ни петросянил сейчас, между лопатками у него проступает испарина. Кнопка, зажатая в кулаке, кажется ледяной.

— Тогда вопрос закрыт, — безапелляционно констатирует его спасительница и снова поворачивается к бандюганам: — Вон!

Басовитый хмырь негодующе разевает пасть, но синеглазый наступает ему на ногу, и тот покорно затыкается, пятясь к выходу.

— Хорошо, сударыня, — самым что ни на есть светским тоном соглашается синеглазый и улыбается.

Тут Зеф наконец опознаёт в нём обладателя весёлого баритона. Симпотный, гад, и лыба у него такая… почти что обаятельная. Вот до чего Зеф докатился в своём целибате — на гопарей стал заглядываться!

Пока бандюганы уныло спускаются с крыльца и отваливают восвояси на своём «бумере», Зеф заканчивает мелировать и укладывать причу Варвары Алексеевны. Адреналин всё ещё не выветрился у него из крови, побуждая по ходу дела вдохновенно подпевать льющейся из радиоприёмника арии мистера Икса. Зеф недаром пять лет подряд солировал в хоре своей костромской музыкалки. А ещё на скрипке так наяривал, что хоть по телику выступай — как Ванесса Мэй с каким-нибудь «Капризом» Паганини.

Вообще-то, когда он в Москву ехал, то как раз собирался податься на «Фабрику звёзд» или в какой-нибудь другой телепроект, но расцветшая буйным цветом половая жизнь помешала, а потом появился гадюка Чекан. Какая уж тут «Фабрика»! Однако Зеф пользуется любой возможностью поорать вот так вот, всласть.

Варвара Алексеевна умилённо ему внимает, придирчиво разглядывая себя в зеркале, и неожиданно изрекает с виноватым вздохом:

— Я бы тебя к себе взяла, Зефирка, но у меня муж. Сам понимаешь.

Нет, Зеф не очень понимает, при чём тут Варварин муж. Она опасается, что Майборода её приревнует, что ли? Или сама боится приревновать? Но не уточнять же! Варвара, хоть и ненадолго, спасла его от Чекановой своры, пускай что хочет, то и думает.

Бабы всегда выручают Зефирку. Бабы его любят за физиономию упоротого ангелочка и шухарной нрав. Он это знает. Он их тоже любит, по-братски, ну, а с мужиками ему катастрофически не везёт, вечно какие-то гондоны попадаются. Вот где гримасы суки-судьбы! «Живу без ласки, боль свою затая», как только что скорбно пел мистер Икс, он же Георг Отс.

Но так скорбеть по своей судьбе Зефирка нипочём не будет, хоть и подпел с надрывом. Ещё не хватало канючить! Что напорол, то напорол, он ни от чего не отказывается.

Когда «хонда» Варвары Алексеевны наконец отчаливает от парикмахерской, Зеф собирается предложить Розочке сварить кофе перед началом второй части Марлезонского балета, но не успевает. Бандерлоги из «бумера», оказывается, никуда не делись. Заметив, очевидно, что Зеф лишился своей грозной покровительницы, они выскакивают из-за угла и взапуски несутся к крыльцу... на котором внезапно сталкиваются так, что искры из глаз, с другой несвятой троицей, высыпавшей из только что подкатившего серого «лексуса». Опаньки!

Зеф не на шутку охреневает. Эти-то гондоны ещё откуда взялись?! Но ему и Розочке остаётся только зачарованно наблюдать за толкотнёй на крыльце и слушать витиеватую матерщину, обильно извергающуюся из сахарных уст понаехавших бандерлогов. Наконец Зефу это надоедает. Он решает дальше не рисковать и не дожидаться, когда кто-нибудь из них прорвётся в парикмахерскую. Переглянувшись с Розочкой, он нажимает на «тревожную кнопку».

Салон «Светоч» находится под опекой частного охранного предприятия «Сокол», но случая воспользоваться соколиными услугами в полном объёме «Светочу» пока не представлялось. До сегодняшнего дня.

Две тройки понаехавших не успевают поделить Зефа между собой. Возле крыльца многострадальной парикмахерской снова визжат тормоза, хлопают дверцы — на сей раз бронированного «остина». Вылетевшие оттуда соколы в камуфляже сноровисто укладывают всех толкущихся на крыльце гоблинов мордами в асфальт.

— Йез-з-з! Аллилуйя! Джизус Крайст — суперстар! — приплясывая, орёт Зеф во всю глотку. Сейчас он прямо каждому соколу бы дал!

Он и Розочка злорадно, от всей души угорают. Зеф даже демонстративно аплодирует, выскочив на крыльцо. Бандюганы косятся на него кровожадно и с досадой, как стая волков на Красную Шапочку, внезапно оказавшуюся под защитой дровосеков. Только синеглазый откровенно лыбится и даже подмигивает Зефу. Вот же долбозвон!

Зеф совсем не по-шапочковски показывает ему и остальным мордоворотам смачные факи с обеих рук. Тем временем соколы без церемоний запихивают свой улов в подоспевший «микрик» — видимо, для выяснения тёмных личностей всех присутствующих.

Зефу накласть на их личности. Он снова получил отсрочку от неизбежного. Передышку. А о неизбежном он подумает потом, как Скарлетт О’Хара.

Наконец проверенные личности вылезают из «микрика» и угрюмо расползаются по своим тачкам, которые резво газуют с места. Зеф надеется, что на сегодня Марлезонский балет окончен.

— Подожди, Зефирка, а откуда там новые козлороги взялись? — деликатно вопрошает по телефону Лёка, выслушав Зефов красочный и яркий рассказ.

Хозяйка «Светоча» целиком и полностью в курсе проблем своего парикмахера: тот рассказал ей всё честно, как есть, когда к ней нанимался.

Кто-то другой, скорей всего, не взял бы на работу такого пидораса с его проблемами, а Лёка не побоялась.

Зеф глубоко вздыхает, собираясь с силами, и по максимуму бодро выдаёт:

— Да хэзэ, Лёк, сам в непонятках. Правда.

— Ты что, ещё какому-то крутому башню снёс? — интересуется Лёка с прежней деликатностью.

— Нифига я не сносил! — оскорбляется Зеф, машинально наматывая на палец прядку волос, как всегда это делает в затруднении. — Ещё чего, больно надо! Они сами… снеслись. Так чего, я могу пока тут, в салоне, перекантоваться, а, Лёк? Под охраной?

Голос у него по-прежнему беспечен, но против воли вздрагивает. Больше ему просто некуда деваться, это его единственный шанс уцелеть. Пока что уцелеть. Пока что.

— Куда ж тебя девать, — почти теми же словами ворчливо отвечает Лёка. — Кантуйся, чудо.

— Йез-з-з! Это ты чудо! — Зеф победно вскидывает над головой кулаки, в одном из которых всё ещё зажата телефонная трубка. — Я тебя люблю, Лёк! Ты целуй меня везде, восемнадцать мне уже! Выходи за меня!

Та хохочет в трубке, и Зеф хохочет тоже.

Пускай бандюганы его подкарауливают, волчары позорные, пускай ошиваются вокруг, щёлкая зубищами и роняя слюни. Пускай где-то ждёт, развалившись в кресле, вампиряка Чекан. Обломятся!

Хоть ненадолго.

Хоть на сколько-нибудь.

…Наступает ночь, зовёт и манит, как пела группа «Мираж». Зеф мог бы спеть за любую из её солисток.

Он сидит за стеклом витрины «Светоча», скрестив длинные ноги, как супер-пупер-модель, как Линда Евангелиста костромского разлива в футболке навыпуск и драных джинсах, и сияет ярче, чем новогодняя ёлка. Ещё бы не сиять! Он впервые за последние месяцы вышел из сумрака и теперь гордо, с неописуемым удовольствием красуется на виду у всей округи. На виду у подкарауливающих его волков, притаившихся в темноте. Зырьте, сволочи, есть на что — и ноги от ушей, и рот до ушей, и хаер до жопы!

На столике перед ним — привезённая на заказ пицца «Неаполь», телефон, бутылка скотча из Лёкиного бара, и он во всё горло подпевает — на сей раз не Отсу из радиоприёмника, а Фредди Меркьюри из телика:

— Whatever happens, I'll leave it all to chance

Another heartache, another failed romance

On and on, does anybody know what we are living for?

I guess I'm learning I'm learning learning learning

I must be warmer now…

И плевать, чего ему будет стоить это шоу. Выхода нет, отсрочка — ненадолго, но пока что скотч обжигает горло, пицца тает во рту, и плакать он не собирается. Не дождутся, гады! Всё, что с ним будет — будет потом… а сейчас Зеф кайфует.

Кайф прерывается телефонным звонком. Это Лёка. Она вкрадчиво интересуется, отчего это ей в час ночи звонит вся округа с незатейливым вопросом: «Какого хуя?»

— Обязательно на виду у всей улицы яйца чесать? Ты что, не можешь жалюзи опустить? Эксгибиционист хренов!

Зеф смущённо ржёт. Он, конечно, может, но не хочет.

— Лёк, ну дай повыпендриваться чуть-чуть, — канючит он. — Ты так сексуально это слово произносишь, кстати. Экс-ги-би-ци-о-нист! Сразу видно, что МГУ закончила.

— Цыц, Зефирка! Довыпендриваешься, что СЭС нас прикроет! — грозится Лёка, но по голосу чувствуется, что Зеф ей польстил. — Задрай жалюзи сию же минуту! Если мне ещё кто-нибудь позвонит с жалобой на твои… половецкие пляски в витрине, приеду и дам пизды!

— Чо-о, правда дашь? — кротко интересуется Зеф, но быстренько кладёт трубку, не дожидаясь предсказуемого ответа и покатываясь со смеху.

Всегда найдётся повод, чтобы поржать. Ну всегда же! Пускай Зеф при этом думает, что он как та девочка, которой на голову упал кирпич, и теперь она всегда бегает в каске и улыбается. Пофигу мороз!

Он наконец неохотно опускает жалюзи, но зато, насвистывая, выплывает на улицу — с бутылкой скотча, остатками пиццы в коробке и «тревожной кнопкой» под мышкой.

Вышел заяц на крыльцо, короче.

Он шлёпается на холодную ступеньку, расставляет рядом всё принесённое добро и обводит окрестности вызывающим взглядом. Две почти неразличимые в темноте тачки тут как тут — на стоянке темнеют их большие хищные силуэты. Это наверняка давешние «бумер» и «лексус», но Зеф, даже не вглядываясь в них, всей шкурой чует — они по его душу.

Нашарив в кармане сигареты, он щёлкает зажигалкой. Он не заядлый куряка, ему не нравится табачная вонь, но когда всякая херня случается с полковым знаменем, поневоле закуришь.

В очередной раз хлопает автомобильная дверца, и Зеф невольно вздрагивает, однако тут же снова затягивается сигаретой и, как ни в чём не бывало, отхлёбывает скотч прямо из горлышка.

Почти не торкает, сволочь. Родной напиток надо было брать. Водку.

— Вечер добрый, — произносит тонкий вкрадчивый голос, от звука которого у Зефа леденеет спина и сердце ухает вниз, словно камень.

Чекан. Это Чекан.

Выполз, змеюка, собственной персоной. Не поленился, надо же. В чёрном кашемировом пальто почти до пят, хотя ночь тёплая; на шее — белый шёлковый шарф, причёска — волосок к волоску, чёткий профиль. Вампир как он есть. Кровосос.

— Был добрый, пока ты не подошёл, — бросает Зеф, весь подобравшись.

Задницу сразу начинает саднить, как и шею, вокруг которой не так давно был затянут этот белый шарф. И запястья ломит, словно их всё ещё сковывают наручники.

Как бы сам Зеф ни старался это забыть, его тело всё помнит. Слишком хорошо помнит.

— Иди, гуляй, падла, — сдавленно советует он и тушит окурок о ступеньку, машинально удивляясь тому, что его пальцы не дрожат. — Всего тебе плохого.

Чекан медленно улыбается, обнажая острые белые зубы. Настоящие клыки. Кол бы ему осиновый в сердце засадить… если оно вообще есть, что навряд ли.

— Пустое «вы» сердечным «ты» она, обмолвясь, заменила? — он глумливо поднимает брови и добавляет почти ласково: — Ты что-то вконец тут распустился без меня. Воспитывать тебя ещё и воспитывать, сучонок. Чтобы помнил, с кем говоришь. Не со своими подружками пэтэушными.

Зеф не может отвести взгляда от его хищного насмешливого лица, но яростно выдыхает, разжав стиснутые челюсти:

— Была б волына, я бы с тобой по-другому говорил... воспитатель!

Чекан не успевает ответить — снова хлопает дверца машины. Это «бумер».

— Волыну тебе, малыш? Могу подарить, хочешь? — неторопливо интересуется весёлый наглый баритон. Тот самый, что втирал Розочке про мальчика-блондинчика с ногами от ушей. Значит, он не от Чекана был, что ли? От Чекана как раз вторая свора приезжала?

Ну и поворот! Но Зеф и об этом подумает потом. Сейчас ему недосуг.

— Ты тоже лети отсюда нахер, Карлсончик дорогой, — проглотив слюну, рекомендует он и салютует баритону полупустой бутылкой. — Включай свой вентилятор и лети со свистом. Без тебя справлюсь.

«Карлсончик» искренне хохочет. Смех у него прямо-таки заразительный — несмотря на мандраж, Зеф невольно прыскает в ответ.

Не смеётся только Чекан. Похоже, ему не до смеха.

— Ты что тут забыл, Март? — сквозь зубы презрительно бросает он, но пренебрежение это деланное, Зеф же чувствует.

— Март? А чего не Август Октавиан? — язвительно осведомляется он. Терять ему уже нечего, кроме своих цепей, как тому пролетариату.

— Начитанный ты пацан, — задумчиво говорит ему Март, только ему, словно Чекана тут в помине нету. — Весёлый. И не ссыкло. Люблю таких.

Он подходит ближе — здоровенный, крепкий, куртка распахнута, на твёрдых губах улыбка, рожа самая простецкая. Деревня деревней, Чекан по сравнению с ним — прямо высокоблагородие, господин-сковородин.

— На хую я твою любовь вертел, — раздельно, чуть ли не по слогам, сообщает Зеф. У него вдруг темнеет в глазах от ярости. Любит он, видите ли… Ещё один любитель выискался, мать его! — Чего надо?

Март беззаботно усмехается, переводя острый, несмотря на эту беззаботность, взгляд на Чекана.

— Если по чесноку, я хотел тебя загрести, малыш, а потом с твоим папиком за тебя поторговаться, — легко поясняет он. — Всем известно, что он от тебя того… кукушечку словил.

Зеф облизывает враз пересохшие губы. Выходит, этот самый Март — враг Чекана? А, как известно, враг моего врага — мой друг. Но Зефа воротит от любого из этих «крутых».

— Бредятину не пори, — высокомерно цедит Чекан, кривя красивый рот.

— И теперь, когда я тебя увидел, то понял, почему, — почти доверительно заканчивает Март, покачиваясь с пятки на носок и по-прежнему обращаясь только к Зефу, а не к Чекану. — Классно ты в витрине зажигал, любо-дорого было смотреть, круче, чем в телевизоре. Зефирка и есть. Сразу схавать захотелось.

Он снова смеётся, а Зеф кривится не хуже Чекана.

— Кому Зефирка, а кому Фирсов Александр Андреевич. — Пусть знает, гад, всё равно ведь узнает. Всё раскопает, раскопал же Чекан, не поленился и не побрезговал. Но сейчас Зефу интересно другое. — В каком смысле за меня поторговаться?

Март небрежно пожимает широкими плечами:

— В прямом. Чтобы Чекан бизнесом поделился. А не захотел бы — так я б ему прядку твоих волос прислал. Ну или пальчик там. Или ушко.

Сейчас его голос не кажется Зефу ни весёлым, ни красивым. Он чувствует, как от скул отливает кровь, а кончики пальцев немеют. Он может только смотреть на Марта широко раскрытыми глазами.

— Но вот, говорю же, увидел я тебя и понял… — Март нарочно выдерживает длинную-длинную паузу, артист хренов, и только потом продолжает: — Нет, рука не поднимется на такую красотень. А вот кое-что другое поднимется стопроцентно. Чего глазёнки растопырил? Не бойся, дурачок, не обижу.

Он опять смеётся, блестя зубами, а Чекан зло щерится:

— Да бери ты этого шлюшонка, бери. Можешь хоть в фарш его изрубить. Или трахать, пока наизнанку не вывернешь. Только заплати за него сперва, потому что он мой.

Удивительно, но, слушая, как они торгуются из-за него, Зеф больше не испытывает страха. По спине у него уже не бежит мороз, не сжимается судорожно сердце. Всё, что он чувствует — ненависть, твёрдую и острую, как лезвие ножа.

— Я свой собственный, — ровно произносит он, отбросив пряди волос со лба. — И нихера ты от меня не получишь, Карлсончик дорогой. Лучше сразу в фарш, меньше мороки будет. Вон та гадюка знает, сколько со мной мороки, — он кивает в сторону Чекана с прорвавшейся внезапно брезгливостью.

Своё тело тоже он сейчас ненавидит. «Такую красотень», как выразился этот Март. Тело, от которого в последнее время приучился себя отделять. Обособляться. Дистанцироваться. Чтобы выжить и не тронуться крышей.

Он вдруг вспоминает заштатный ДК «Алмаз» на окраине, где двое заезжих байкеров, парень и девчонка, Трофим и Жека, выручили его из назревавшей заварушки с гопниками. Вспомнил сцену, где пел.

«Belle…

Est-ce le diable qui s'est incarné en elle

Pour détourner mes yeux du Dieu éternel?

La désirer fait-il de moi un criminel?»

Что тогда сказал Трофим? «Твои сраные возможности тебе таким боком могут вылезти, что света белого не взвидишь…»

Сейчас-то он понимает. Но уже поздно.

А Чекан беззвучно, по-волчьи, скалится, сузив тёмные, как омуты, глаза.

— Это не морока — твою гриву на кулак мотать, — презрительно роняет он. — Ты ведь и бегаешь-то только для того, чтобы тебя ловили. Чтобы повыёбываться, шлюха. Цену себе набиваешь. Так ты ещё ту штуку баксов не отработал, которую от меня получил.

Зеф вспыхивает так, что даже глазам становится горячо. Невольно опускает голову так, чтобы волосы упали на лицо, пряча его от их взглядов. Стыд сжимает ему глотку, и он уже не может выдавить в ответ ни слова.

«Я отдам! — слышит он свой собственный вопль, эхом отдающийся в стенах проклятого чекановского гаража, подземной тюрьмы. — Не трогай меня, тварь, я отдам! Отдам!»

Март с усмешкой поглядывает на него и врастяжку предлагает:

— Приплюсуй эту штуку к его цене, Чекан.

Чекан лениво поднимает тонкие брови:

— Тебе придётся платить дороже, чем ты рассчитываешь, Март.

— Сам же сказал, что он тебе не нужен, – удивлённо хмыкает тот, и Чекан снисходительно разъясняет:

— Нет. Ты меня не понял. Я сказал всего лишь, что ты можешь взять его, но по моей цене.

Вся эта работорговля становится даже смешной, но у Зефа больше нет сил смеяться. Кончились. Он им что, этим богатым ублюдкам, кукла из секс-шопа, что ли?!

Вскинув руку, он нажимает на «тревожную кнопку», как на спусковой крючок пистолета, и говорит, отчётливо выговаривая каждое слово:

— Мрази. Ублюдки. Валите отсюда, падлы.

Если бы у него сейчас был настоящий пистолет, он стрелял бы в их поганые хари, не раздумывая. Но сейчас он только опускает руку и снова отхлёбывает скотч из бутылки. Рука дрожит, бутылка кажется скользкой, будто намыленной. Краем глаза он замечает, как Март и Чекан поспешно отступают от него.

Испугались, суки. Им, хоть и богатеньким, не нужно лишних неприятностей. По крайней мере, ЧОП «Сокол» ещё Чеканом не куплено, думает Зефирка, горько ухмыляясь.

Рокочут, заводясь, моторы, и тачки одна за другой срываются с места, направляясь в разные стороны.

Сейчас у крыльца появится знакомый бронированный «остин», но никого, кроме Зефа с бутылкой в руке, «соколы» не обнаружат. Оглядят его брезгливо, позвонят Лёке и доложат, что её драгоценный пидор, ужравшись в хлам, произвёл ложный вызов. Выпишут штраф, который она на Зефа, конечно же, не навесит. Лёка — она добрая. Матюкнётся всего лишь, влепит Зефу подзатыльник и заплатит сама. Не баба, а просто ангел.

Да, с бабами ему повезло. Вот с мужиками — пока не очень, кругом одни крокодилы, как в древнем анекдоте про мартышку, но ведь должна же эта поганая непруха когда-нибудь кончиться?!

Обязана!

Зеф лыбится до ушей, шмыгает носом и торопливо вытирает мокрые щёки кулаком, в котором намертво зажата «тревожная кнопка».

Рядом визжат тормоза.