Я помнила Эдмунда Ларанского. Видела накануне его дня рождения в усадьбе Дана. Эдмунд произвёл неизгладимое впечатление измученного тяжкой болезнью. Он был высок, — пожалуй, даже выше, чем Дан, — и крайне истощён, как человек, по пятам которого следует тень смерти. Бледная восковая кожа обтягивала череп, придавая Эдмунду жутковатый вид мумии. Из-за химиотерапии и облучения лицо и голова были абсолютно лишены даже намёка на волосы. И только яркие синие глаза горели стремлением к жизни и острым умом.

Его кресло-каталку вёз медбрат, одетый в серый безликий костюм. Говорил Эдмунд негромко и по существу, словно старался не тратить силы попусту. Мы даже перекинулись парой ничего не значащих фраз. Он сетовал, что его не оставляют в покое ни на минуту, хотя врачи сообщили о внезапно наступившей ремиссии.

А через неделю после собственного дня рождения Эдмунд скончался. Его обнаружила жена в постели. По предварительным данным, причиной смерти являлась внезапная остановка дыхания во сне.

Тут же зашуршали таблоиды, запестрели интернет-издания многочисленными статьями: а не была ли смерть Эдмунда выгодна кому-либо из близких? Впрочем, скандала не получилось, и пресса быстро переключилась с двусмысленных статей на хвалебные некрологи о покойном.

Автомобиль свернул за угол и бесшумно направился в сторону Города Грёз, оставив изящный светлый дом позади. Резные клёны сменились стройными тополями, отбрасывающими сизую тень на дорогу.

Вскоре пейзаж изменился. Словно из ниоткуда выросли однообразные коробки серых многоэтажек, разрисованные стены индустриального района Города Грёз и неопрятные улицы. Фабричный смог поднимался над трубами и превращался в тяжёлые тучи, которые пузырились на небосклоне.

Рёв несущихся по автостраде машин выдернул меня из раздумий.

— Фил, — негромко попросила я. — Будьте так любезны, остановите возле Царской площади.

Лысая голова водителя молчаливо качнулась в ответ.

Фил предпочитал не разговаривать со мной. В его молчании было что-то враждебное. Он относился ко мне с явным неодобрением, и это чувство было взаимным. От такого человека, как водитель Ларанского, хотелось держаться подальше. Здоровенный как медведь, лысый, с рассечённой бровью и широким лицом Фил казался мне разбойником с большой дороги. Он был из тех людей, что говорят глазами. Чаще всего исподлобья. Почему-то представлялось, что он способен убить другого и даже не дрогнуть.

Автомобиль промчался по мосту через реку Каменная и повернул направо. Современный мир с его домами-коробками и гудящими машинами остался на другом берегу. Перед моим взором предстала старая часть города с величественными домами из потемневшего песчаника, украшенные статуями атлантов и высокими колоннами. Через каналы перекинулись изящные кружевные мосты, а над тротуарами возвышались дореволюционные кованые фонари.

Я вышла на Главной Береговой улице и побрела в сторону Царской площади. На мгновение забыла и о смерти Эдмунда, и о странной равнодушной реакции Дана. Моё внимание поглотило созерцание улиц. Я жила в Городе Грёз три месяца, но, оказываясь в этой части, словно попадала в другой мир: строгим, мрачный и завораживающий.

Глядя на острые шпили, царапающие низкое небо, я снова и снова задавалась вопросом: когда мы успели разменять красоту на удобство? Я с сожалением отмечала, что рука современности дотянулась и до старого города. Теперь на многовековых зданиях горели яркие неоновые вывески, и это выглядело столь же нелепо, как если бы кто-то додумался нарядить Венеру Милосскую в клоунский костюм.

Несмотря на пасмурную погоду, на Царской площади было на редкость многолюдно. На лавочках сидели мамы с колясками. Молодёжь в ярких толстовках рассекала на скейтбордах. Поодаль медленно и вальяжно прогуливались старики.

Я любила гулять по площади, но сейчас желание исчезло. Многолюдность раздражала, словно мешала сосредоточиться на главном — на внутреннем диалоге, который я привыкла вести с собой, гуляя по улицам Города Грёз.

— Госпожа Романовская?

Я вздрогнула и обернулась.

Рядом со мной стоял высокий парень, затянутый в форму полицейского. Широкое простоватое лицо было знакомым, но я не могла вспомнить, где его раньше видела.

В голове зароились мрачные мысли. Про убийство Эдмунда стало известно только сегодня утром. Полиция так быстро отработала все возможные контакты? Или это связано с Даном? Неужели сплетни о нём имеют реальную почву? Воображение живо нарисовало картину допроса: тёмная комната, лампа в лицо и клубящийся сигаретный дым.

— Это же я, узнаёте? — парень снял фуражку и улыбнулся ещё шире.

— «Я» бывают разные, молодой человек, — строго ответила я, силясь вспомнить его. — Вот если вы скажете, где и когда мы виделись, это значительно бы облегчило задачу.

— Карл. Я учился у вас в колледже три года назад.

Я едва сдержала вздох облегчения. На душе потеплело, будто встретила старого друга.

— Боже, Карл! Я тебя не узнала! Но, говорят, это к богатству. Как ты здесь оказался? Ты вроде в Приморске жил.

Полицейский смущённо завертел в руках фуражку.

— Долгая история. А вы торопитесь, госпожа Романовская? Если нет, то я знаю здесь одно кафе. Вы же по-прежнему любите чай, верно?

Молодая официантка с дежурной улыбкой поставила белоснежные чашки и прозрачный заварник с облепиховым чаем.

— Давно вы в Городе Грёз?

Карл осторожно разлил чай и приготовился внимательно слушать. В этом была своя особая атмосфера. Словно я находилась не в литературном кафе, а вернулась в прошлое: светлая аудитория, полная студентов, скрип мела по доске и беседы обо всём.

— Три месяца, — ответила я и осторожно отхлебнула чай. Он оказался терпким, обжигающим. Язык кольнула приятная облепиховая кислинка. На душе стало теплее, будто солнце коснулось её и разлилась волной по телу. — Решила посвятить свою маленькую недолгую жизнь поискам себя. Результаты оказались непредсказуемыми.

Карл удивлённо поднял брови.

— А как же колледж? Неужели все же студенты довели до ручки?

Я весело усмехнулась.

— Как раз наоборот. Я только из-за студентов и работала. Просто закончился договор, и мне пришлось уйти. Пожалуй, колледж оказался тем самым местом, куда несмотря на все трудности и неприятности, хотелось возвращаться. Это бесценный опыт и прекрасные воспоминания.

— Студенты вас всегда любили. Знаете, вы стали примером того, что нужно идти к цели и добиваться своего.

Я смутилась. Добрые слова всегда приятно слышать. Они греют душу и помогают в трудное время увидеть надежду, почувствовать себя нужным и важным. Дают силы двигаться дальше.

Но сейчас я ощущала неловкость. Тогда, имея работу и мечты, я знала, чего хочу и куда иду. Однако жизнь изменчива. Наличие хорошей должности и перспектив не гарантируют, что так будет всегда.

— Скучаю по тем временам. Иногда даже снится, что я по-прежнему веду пары и спорю со студентами. Но, знаешь, если так произошло, значит, пора что-то в своей жизни менять. Поэтому я и уехала из Приморска в Город Грёз.

— Вы по-прежнему обучаете недорослей? — улыбнулся Карл.

— Э-э-э, нет. Спасибо, — съехидничала я и театрально всплеснула руками. — Если я снова захочу экстрима, то лучше прыгну с парашютом. Хотя должна отметить, что своей работе я научилась многому. Например, ненавидеть людей и смотреть матом.

Карл рассмеялся. По-мальчишечьи просто. И снова возникло ощущение уютного кабинета, залитого тёплым сентябрьским солнцем.

Цепкие пальчики сознания ухватились за крошечное чувство радости. И теперь единственное, чего я искренне боялась, что оно вот-вот и снова погаснет.

— Я решила кардинально изменить свою жизнь, — продолжила я, допивая остатки чая. — Полностью ушла из педагогики и теперь работаю натурщицей.

Лицо бывшего студента изумлённо вытянулось.

— Натурщицей? Серьёзно?

— Серьёзно. Я никогда не умела рисовать, но всегда хотела прикоснуться к искусству. Мечты имеют свойство исполняться. Кто ж знал, что она исполнится таким своеобразным способом?

— Ну я… Это… Я был бы тоже не против прикоснуться, конечно, — я бросила на него пристальный взгляд, Карл стушевался и уставился в полупустую чашку. — Ну в смысле к искусству.

Слово «искусство» он понял по-своему. Но выразить мысли напрямую не хватало ни смелости, ни наглости. Авторитет преподавателя был и остаётся весомым. Даже для бывшего студента. Даже если преподаватель бывший.

Едва уловимая аура всегда будет давить на человеческое подсознание, в которое годами вбивали: преподаватель выше любого, ибо в его власти как помиловать, так и наказать.

— Тебе будет неинтересно. Таращиться на человека, застывшего в одной позе на три часа — это такое себе зрелище. Оно вызывает интерес только у художников. Но те загружены мыслями, как правильно разместить фигуру на полотне и как составить композицию… Нет, Карл, всё гораздо прозаичнее, — добавила я, увидев, что он собирается возразить. — Даже обнажённое тело воспринимается с тем же восторгом, что и чашка на столе.

Студент захлопнул рот и поджал губы. Похоже, мысль о работе натурщиц потеряла для него всякую привлекательность. Он задумчиво покачал головой, а потом вполне серьёзно произнёс:

— Знаете, вы правильно сделали, что уехали из Приморска. Вам там не место было. Вы красивая и умная. Рад, что решили изменить свою жизнь. Хотя немного удивлён, что вы решили стать натурщицей.

— Почему же? Сам же сказал, что я красивая.

Он неуютно заёрзал и принялся разглядывать свои ладони.

— К тому же сложно отказаться, когда работу предлагает такой известный художник, как Дан Ларанский. Другие натурщицы отдали бы многое, чтобы оказаться на моём месте.

— Ларанский? Дан Ларанский, художник? — Карл вдруг поднял на меня потемневшее лицо. Его взгляд сделался тяжёлым и пронзительным, отчего в животе завязался неприятный тугой узел.

— Что-то не так с Ларанским? — настороженно спросила я.

Пальцы нервно скомкали салфетку. Глядя на мрачное лицо Карла, чутьё вежливо подсказало, что лучший способ перевернуть ситуацию в свою пользу – прикинуться наивной.

Карл нахмурился и тяжело вздохнул.

— Думаю, вы слышали о том, что у Ларанского недавно умер двоюродный брат, Эдмунд.

Я медленно покачала головой. Каждое слово сейчас могло сыграть как против меня, так и выудить из бывшего студента информацию к размышлению. Похоже, что Дан находился под подозрением, но связать убийство с именем известного художника у меня не получалось. Уж не потому ли Дан так прохладно отнёсся к новости об убийстве, потому что сам догадался, что подозрения могут коснуться его?

— Слышала, — помолчав, задумчиво произнесла я. — В интернете писали хвалебные статьи о том, кому и как помог Эдмунд. Да и какое оказал влияние на людей в целом. Что ж… Про богатых людей всегда пишут удивительные некрологи. Аж удивляешься — как такой замечательный человек и прожил такую тихую и непримечательную жизнь? Прямо Робин Гуд современного мира. Писали, что он скончался в результате внезапной остановки дыхания. Его, кажется, обнаружила в постели собственная жена.

Карл улыбнулся, но глаза оставались холодными.

— Смерть Эдмунда Ларанского вызывает много вопросов.

— Например?

— Я не могу вам всего рассказать. Есть тайна следствия…

— Карл! Дан — великий художник. Он создаёт картины, которым нет равных. И я не поверю, что он хоть как-то причастен к смерти Эдмунда. Даже если у следствия возникают вопросы.

Он развёл руками и откинулся на спинку стула. Его взгляд смягчился.

— Чужая душа — потёмки, — неопределённо отозвался полицейский. — Вы сами говорили, что человек может оказаться кем угодно. Внешность крайне обманчива. И следует смотреть на поступки людей, а не на их слова… В любом случае, госпожа Романовская, я бы попросил держаться от него подальше. Дан Ларанский — мутный человек. Не хотелось бы, чтобы вас втянули в неприятную историю.

— Боюсь, я уже втянута. Последние три месяца я работала с Даном. А, значит, рано или поздно меня могут вызвать на допрос. Давай так, — предложила я, глядя, как губы Карла скептически стянулись в узкую нить. — Я тебе рассказываю, что знаю о Дане, а ты мне — о смерти Эдмунда.

— Всего рассказывать не имею права, госпожа Романовская. Только в общих чертах. Вы первая.

Я довольно улыбнулась.

— Я познакомилась с Даном три месяца назад в его галерее. Она находится недалеко отсюда, в Богемском уголке. Тогда же примерно и начала с ним работу. Что касается Ларанского, то он производит впечатление вежливого и рассудительного человека, который полностью погружен в своё дело. Должна отметить, что у него были весьма тёплые отношения с Эдмундом. Ссор и конфликтов между ними не было. Во всяком случае, на моей памяти. Вообще, Дан — неконфликтный и спокойный человек. Так что мне кажется, подозрения необоснованны.

Карл мерно, едва заметно покачивал головой в такт моим словам. Мне даже показалось, будто мысленно он согласен со мной. Но стоило замолчать, как полицейский положил ладони на стол и подался вперёд. В глазах мелькнуло подозрение.

— Это всё?

— Всё, что я знаю.

Он задумчиво почесал пальцами подбородок, а потом провёл ладонями по лицу, как будто стряхивая невидимую паутинку.

— Эдмунд Ларанский действительно умер от внезапной остановки дыхания, — сказал Карл, пристально глядя на меня. Показалось, что он пытается просканировать меня, уловить малейшее изменение в моём лице. — Ее спровоцировала передозировка морфина, который покойный принял незадолго до своей смерти.

— Эдмунд страдал от онкологии, — я небрежно повела плечами. — А морфин, насколько мне известно, является одним из сильнодействующих наркотических анальгетиков.

— Верно. Но вскрытие показало у Эдмунда дозу в три раза превышающую максимально разрешенную.

— То есть его отравили?

Карл кивнул.

— Но при чём здесь Дан? — непонимающе нахмурилась я.

— Накануне своей смерти Эдмунд поссорился с Даном и пригрозил исключить его из завещания…

— Подожди, — я перебила полицейского. — Какое завещание? Насколько мне известно, у Эдмунда резко наступила ремиссия. Он сам мне говорил об этом.

— Тем не менее, это не отменяет того факта, что Эдмунд составил завещание. Кстати, когда вы его видели?

— В усадьбе Ларанского незадолго до дня рождения Эдмунда. Он ещё ворчал на своего слугу, что тот ходит по пятам и не даёт спокойно побыть одному.

— То есть вы были знакомы с Эдмундом? — удивился Карл.

— Знакомы — громко сказано. Я видела его всего раз. Да, болезнь его сильно изменила. От человека остался один только скелет, обтянутый кожей. Но Эдмунд радовался, что у него началась ремиссия. Он говорил, что такой шанс даётся один на миллион. Но даже если бы Эдмунд исключил Дана из завещания, тому не пришлось бы голодать. Его картины расходятся с аукциона за миллионы. Так что не думаю, что это могло послужить причиной.

— Люди убивают и за меньшее, госпожа Романовская. Я имел возможность убедиться в этом на службе. Всё же я прошу вас быть осторожнее с Даном.

Щёлкнул кремний зажигалки, и тёмное пространство кухни на мгновение озарил крохотный огонёк. Горло защекотал горький сигаретный дым. «Когда-нибудь я брошу курить», — меланхолично подумала я и открыла окно. — «Когда-нибудь, но не сегодня».

В лицо ударил влажный воздух, пропитанный запахом асфальта и мокрых деревьев. В белёсом тумане утопали дома. Золотистые огни далёкой автострады и горящие прямоугольники окон потеряли свои очертания. Они стёрлись, превратившись в неаккуратные мазки на грязно-багровом фоне неба.

Вскоре по подоконнику зашуршал мелкий весенний дождик. Я сбила остатки пепла, механически сунула окурок в пепельницу и закрыла окно.

Я оцепенело всматривалась в даль. Чувство реальности утекало из сознания, как песок сквозь пальцы.

Город Грёз лежал передо мной подобно неведомому чудовищу. Он хрипел тысячами несущихся по улицам автомобилей и подмигивал неоновыми глазами рекламных вывесок и негаснущих уличных фонарей. Тяжело дышал, выпуская в небо клубы сизого смога, как ветхий курильщик, нежелающий расставаться со своей сигаретой.

Из комнаты ненавязчиво доносилась музыка. Я и сама не заметила, как начала подпевать, заворожённая голосом Джима Моррисона и покачиваясь в такт неспешного ритма блюз-рока.

«— И какая же суть у меня?

— Одиночество. Настолько сильное, что невольно возникает вопрос: не потому ли вы согласились работать натурщицей, что для вас это единственный шанс раздеться перед мужчиной?»

Воспоминание вытряхнуло меня из гипнотического транса.

Я отрывисто вздохнула и попыталась сосредоточиться на музыке. Но блаженное чувство покоя исчезло. В груди запульсировала глухая боль.

Я старалась не думать о прошлом. Запрятала в самые дальние уголки сознания и считала, что навсегда отрезала к нему путь. Но одна-единственная фраза вдруг вывернула наизнанку память. А вместе с памятью возвратилась и боль, от которой я так долго бежала.

Сейчас, словно в насмешку над тщетными усилиями, перед внутренним взором предстали светлые глаза с лукавым огоньком и точёные черты лица. Черты, которые я мечтала забыть. Мечтала, но не могла.

Пыталась забыться в работе, а после того как лишилась её, собрала скудные пожитки, заняла деньги и уехала в Город Грёз. Я бежала от воспоминаний, от прошлого. Думала, что смогу начать всё с начала, словно не было в моей жизни ни слёз, ни разочарований, ни потерь.

Но от себя никогда не сбежишь. Тоска и чувство острого одиночества то и дело обступали непробиваемой стеной, доводя едва ли не до состояния острого помешательства.

По обоям скользнул желтоватый свет фар. В темноте очертания небольшой кухни показались зловещими.

Из-за дождя в комнате, обставленной в самом минималистическом стиле, — кровать, стол с ноутбуком и комод, — было зябко и неприятно. Казалось, что изморось с улицы проникла в квартиру. Хорошо, что хоть плесень не пошла по стенам.

Я грустно усмехнулась. Всё же лучше, чем тесная кухня в общежитии, кишащем тараканами.

— Хватит себя загонять, — вслух проговорила я и поёжилась от звука собственного голоса. Он показался отстранённым и чужим. — Что было, то было. Главное, что есть силы продолжать свою ма-а-аленькую жизнь так, как считаешь нужным. Выбирать то, что лучше для тебя, и уходить оттуда, где плохо. И от тех, с кем паршиво…Завтра будет новый день, который можно будет посвятить себе.

Но на следующий день я не смогла подняться. Только открыла глаза и долго смотрела в одну точку на стене.

А потом смежила веки и когда открыла их снова, сумрачная тень приближающегося вечера уже ползла по стене, впиваясь скрюченными пальцами в бежевые обои. До обострённого слуха доносился навязчивый гул Города и чьей-то скрипучей музыки. Она раздражала. Хотелось забраться головой под подушку и ничего не слышать. Но я лишь продолжала смотреть на стену, и чувствовать вялое раздражение на соседей и большой город за то, что они не могут быть тише.

Мысли оцепенели. Казалось, что от меня ничего не осталось, кроме оболочки, наполненной пульсирующей мучительной пустотой.

«Пара дней и это закончится. Всего пара дней…»

Вот только протянуть бы эти два дней.

Я ненавидела себя. Ненавидела за то, что собственное сознание вдруг превращалось в злейшего врага, который разворачивал войну против меня же. Ненавидела пожирающую боль, появляющуюся из ниоткуда. Против неё не было обезболивающего. Её нужно было только переживать. Раз за разом, словно проходя круги ада, я чувствовала свою беспомощность и ненавидела себя за то, что не могу это остановить. Как ненавидела моменты, когда хотелось взобраться на карниз и шагнуть в неизвестность. Потому что боль становится невыносимой, и приходилось придумывать причины, чтобы остаться здесь, в этой жизни, которая теряла всякий смысл.

Ночная тьма расползалась по комнате. Очертания мебели постепенно смазались, превратились в одну серую кашу. Боль притупилась. Она больше не впивалась острыми иглами, а превратилась в давящий серый комок, заполонивший собой грудную клетку…

Не встала я и наутро следующего дня. Не хватало сил. Где-то на периферии сознания билась одинокая мысль, что надо подниматься. Но поднять собственное тело казалось задачей нереальной.

Я балансировала на тонкой грани действительности и сна. В полудрёме перед потускневшим внутренним взором скользнула красная нить. Казалось, только эта красная нить меня всё ещё удерживает на поверхности, не давая сорваться в чёрную бездну, разверзшуюся под ногами…

Острое чувство чужого присутствия вытряхнуло меня из сна. Я лежала с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, и настороженно вслушивалась в звонкую тишину.

Послышался шорох и скрипнул стул.

Стало жутко. Мысль, что в квартире может находиться посторонний человек, заставила похолодеть затёкшие мышцы.

Кто-то отрывисто втянул воздух.

— А я уже подумал, что вы не проснётесь, — вкрадчиво прошелестел знакомый голос. — Добрый вечер, Рика.

— Какого чёрта… — пробурчала я и приоткрыла один глаз.

Единственным источником света в комнате служил раздражающе белёсый монитор ноутбука, перед которым темнел силуэт.

Я зажмурилась.

— Решил зайти в гости, — меланхолично отозвался Ларанский. — Это вы пишете?

— Я вижу, понятие личных границ вам неизвестно, да?

Хотелось возмутиться, вместо этого я чувствовала раздражение и усталость.

— Не знал, что вы пишете книги, Рика. Конечно, не Шекспир, но, думаю, они найдут своего читателя.

— После Шекспира остальные писатели кажутся вялой пародией. Впрочем, кого бы это останавливало.

Незваный гость начинал действовать на нервы. Пришёл без приглашения, копается в моём ноутбуке, ведёт себя совершенно возмутительным образом, но считает это в порядке вещей.

— Как вы…

— Попал в квартиру? Взял ключи у вашей хозяйки, — произнёс Дан так буднично, будто имел привычку стучаться в первую попавшуюся дверь и просить ключи от чужой квартиры. — Должен отметить, милейшая женщина. Немного скандальная, конечно. Но женщина без скандала наводит на определённые мысли… Хм… Дракон-оборотень и девица, которая не отличается ни особым умом, ни манерами. Вам не кажется, что это, по меньшей мере, лишено смысла?

— Почему?

— Во-первых, зачем ему, властителю Южных Земель, прислуга с озабоченным блеском в глазах? Она будет ему интересна на ночь. Максимум на две. А потом он её или выдаст замуж за какого-нибудь мельника, или придумает другой способ от неё избавиться и забудет.

— А любовь вы, значит, отметаете? — негромко отозвалась я и поплотнее укуталась в одеяло, почувствовав укол обиды.

— История знает женщин, которые из прислуг становились жёнами королей. Например, Роксолана, жена султана Сулеймана Великолепного. Она изучала язык, историю и законы. Роксолана обладала умом и здравым рассудком, которые помогли ей стать одной из влиятельных женщин Османской империи. Но смогла бы она стать таковой, если бы ею двигали только влажные фантазии? Сомневаюсь. Я не отметаю любовь. Просто невозможно любить человека, настолько пустого, что он пытается свою пустоту заполнить кем-то другим. Ваша героиня только и делает, что старается привлечь внимание дракона. Словно у неё своей жизни нет. Он её отымел, и она от восторга потеряла последние остатки разума. Во-вторых, вы себе представляете, какой у дракона должен быть член? Девушка бы не пережила первую брачную ночь.

— Это называется романтическое фэнтези. Сказки для взрослых девочек. Вам не понять.

Художник саркастично усмехнулся.

— Действительно. Мне не понять. Вообще, я крайне негативно отношусь к зоофилии.

С одной стороны, я понимала, что Ларанский прав. Но, с другой стороны, стало неприятно, что он вламывается без разрешения в мой мир и пытается установить там свои порядки. Однако устраивать словесные пикировки сил не было.

— Дверь на выход закрывается с обратной стороны, — раздражённо сказала я.

На мгновение показалось, что Дан не услышал меня или, что ещё хуже, проигнорировал. Потом донёсся глухой хлопо́к закрывающегося ноутбука и шорох стула. Ковёр приглушил шаги.

— Вы два дня не отвечали ни на звонки, ни на сообщения. Рика, что происходит? Вас бросил любовник? — в мягком голосе не было и намёка на жёлчность.

Дан явно не собирался уходить.

Я тяжело вздохнула и вылезла из-под одеяла. В сумраке черты Ларанского заострились, приобрели почти демоническую резкость.

— У женщин не бывает других причин для печали, кроме несчастной любви? — холодно спросила я.

Он пожал плечами и промолчал. Ждал, пока я отвечу на свой вопрос.

— Моё состояние психологи называют депрессивным эпизодом. Оно приходит из ниоткуда и уходит в никуда. Я ничего не могу с этим поделать. Его можно только пережить.

— И часто у вас такие эпизоды? — поинтересовался Дан.

— Всегда по-разному.

Он молча поднялся и вышел из комнаты.

Я апатично подумала, что теперь Ларанский точно уйдёт. А назавтра извиниться и скажет, что для меня нет работы. Потому что никто не захочет иметь дело с человеком, у который проблемы с собственной головой.

«Надо было придумать другую причину», — меланхолично размышляла я, глядя в чёрную пустоту, и зевнула. — «Почему я сначала говорю, потом переживаю о последствиях?»

Прикрыла глаза и снова зевнула. Спать. Сейчас хотелось спать и ни о чём не думать.

Всё произошло настолько быстро, что я даже не успела осознать. Будто этот момент вырезали из памяти, оставив только невнятные кадры: жёсткие руки, смесь едва уловимого терпкого парфюма и мужского запаха, и тепло квартиры, сменившаяся обжигающим холодом воды.

Проклятия застряли в горле. Ледяная вода жгла кожу, впившись тысячами иголок. Тяжёлые руки с силой удерживали в ванной, будто впечатали в снежную глыбу. Я пыталась выскользнуть из железной хватки. Пальцы судорожно вцепились в ладони, стараясь оторвать их от себя. Вода с шумом выплёскивалась за бортики.

В какой-то момент хватка ослабла, и я, как ошпаренная, выскочила из прокля́той ванной.

Я оттолкнула от себя Дана и рванула в сторону комнаты. Однако не рассчитала собственных сил, поскользнулась на мокром кафеле и больно приложилась коленками об пол.

Мгновения замешательства хватило Ларанскому, чтобы накинуть на меня тяжёлое махровое полотенце и сгрести меня в охапку. Уткнувшись лицом в мокрую рубашку, я кляла художника-садиста на чём свет стоит и рыдала. Меня трясло от холода, страха и горечи, прорвавшейся наружу.

Постепенно слёзы иссякли, превратившись в неясные всхлипы. Ноздри щекотал мужской парфюм. Он почему-то действовал успокаивающе.

Оцепенелое от ужаса сознание постепенно прояснялось. Я обнаружила, что сижу на полу в ванной. Тёплое махровое полотенце укутывало продрогшее тело. Тяжёлая мужская ладонь осторожно гладила по мокрым волосам. Обняв меня, Ларанский мерно раскачивался. В этом было что-то убаюкивающее. Так обычно успокаивают расплакавшегося или напуганного ребёнка.

— Всё, — с тихой нежностью прошептал он. — Теперь всё. Всё закончилось.