Люциан почувствовал острую боль от удара стека и замер. Звякнула цепочка от ошейника, за которую его держал Молох. Он любовался своим подчинённым. Смотрел так, будто ждал, когда он начнёт умолять и вырываться. Цепь начнёт бешено звенеть и смешиваться с руганью и мольбами.

Удары стека становились всё более сильными и колючими. Люциан стискивал зубы и шумно дышал носом. Он сидел напряжённый, с идеально прямой спиной, будто к ней привязали прут. Связанные за спиной руки затекали, и Люциан периодически шевелил пальцами, чтобы убедиться, что они к чёртовой матери не отсохли.

Молох особенно сильно ударил Люциана стеком по щеке, но тот не сдвинулся и стерпел. Начал сверлить мужчину волчьим взглядом, на висках вздулись вены. Он старался не сутулиться, чтобы не радовать Молоха возможностью сломаться. Позвоночник, он же внутренний стержень, не должен сломаться под натиском домашнего тирана.

У Молоха начищенные до блеска ботинки, пахнущие так же горько, как ремень на поясе и ремешок от часов. Неизменно, изо дня в день, он надевает вариации одного и того же чёрного костюма, который когда-то принял как шаблон. Молох похож на гангстера, делающего вид, что ничего криминального под покровом ночи в его кабинете не происходит.

Непослушные вьющиеся волосы он собирает в хвостик и кое-как приглаживает, будто так он обуздывает свою свирепость, чтобы приберечь её на потом. Люциану приходят на ум ассоциации с языческим богом войны, изо всех сил старающимся слиться с миром смертных. Арес накидывает капюшон на голову и надеется, что греки не узнают его. Одного бог войны не учёл: только идиот не обнаружит горящих жаждой крови глаз под мраком мешковатой ткани.

— Всем бы твоё упрямство, Люциан, — усмехается Молох, присаживаясь на край стола и закуривая. Стек он на время положил рядом с собой. Дал себе время полюбоваться избитым и потрёпанным мужчиной.

За спиной Молоха представал головокружительный вид на раскинувшийся мегаполис. Огромное, во всю стену, окно будто демонстрировало феодалу все его владения. Словно Молох хотел знать, что происходит в каждой улочке вычищенного от грязи, но не от пороков большого города.

— Ты бы не успевал за каждым упрямцем, — ехидно улыбнулся Люциан и поднялся на ноги, пошевелил руками. Он встал так, будто нарочно демонстрировал своё тело не одному Молоху, но всем тем, кто расстилался там, внизу, за стеклом.

Молох приподнял брови, восприняв это как своеобразный бунт, и хлёстко ударил Люциана по бедру, вблизи от паха. Тот вздрогнул и сделал громкий вдох, пожевал губу. Подождал, пока боль пройдёт. Молох приманил его пальцами к себе и широкой шершавой ладонью погладил по красивому тренированному телу.

— Вряд ли тебя до сих пор не убили только из-за твоего хорошего личика, — насмешливо прошептал мужчина и припал губами к шее любовника.

Люциан почувствовал горячее дыхание и вздрогнул, немного задрав голову.

— В том числе. Я знаю, что ты не допустишь, чтобы меня изуродовали, — хмыкнул он и напрягся, когда пальцы Молоха проскользили по спине вниз, до поясницы.

— Твоё уродство никак не помешает тебе отсасывать, — усмехнулся Молох, и вскоре его пальцы заставили Люциана напрячь ягодицы и замереть. — Кхм, ладно, к чёрту. Ложись, быстро, — и повалил мужчину на стол, чтобы продолжить ласки в более удобной позе.

Люциан прижался щекой к столу, ощутив едкий запах лака. Стол был совсем новым и гораздо крепче предыдущего. Тот, что был до этого, явно не предназначался для досуга, предпочитаемого Молохом.

— Какой ты романтик, — шутливо произнёс Люциан, стараясь не тереться щетиной об стол — и приподнимая голову. Он упёрся подбородком в стол, когда после шелеста упаковки презерватива почувствовал грубое проникновение. Люциан на выдохе грязно выругался под тихий выдох Молоха. Похоже, он давно хотел овладеть мужчиной и ждал момента с нетерпением.

— С-с-сука, — процедил сквозь зубы Люциан, за что Молох крепко взял его за волосы и потянул на себя, заставляя выгибаться в спине. До жгучей боли он ударил любовника по ягодице.

— Следи за языком, — прошептал мужчина и укусил Люциана за мочку уха, сильно оттянув её.

Люциан что-то промычал в ответ и почувствовал, как его собственный член постепенно начинает упираться в новенькую поверхность стола. Он немного выпятил бёдра, чтобы этого не происходило, и Молох принял это как согласие и подчинение. Движения стали грубее и чаще, и Люциан вновь тесно прижался к столу. Мужчина стонал сквозь зубы и жмурился, чувствуя, как быстро нарастает оргазм. Сложно передать симфонию ощущений и запахов, волнующий трепет в груди и чувство близости, готовое разразиться белесыми красками. Все раны вдруг перестали ныть, вся обида превратилась в дикое влечение. Люциан прижался спиной к Молоху, и тот не стал возражать. Почувствовал плечом частое горячее дыхание, прислушивался к тому, как тот позволяет себе тихо стонать. Люциан наслаждался руками, блуждающими у него по телу. И изнемогал оттого, что не может помочь себе кончить и избавиться от мучительной тяги в паху.

Молох до крови закусил кожу на плече Люциана, и тот тихо взвыл от боли. Сперма потекла по его бедрам. Он задрожал в железной хватке мужчины и вцепился в его руки. Железный привкус крови опьянил Молоха, и он с жадностью припадал к ране, пока та не перестала кровоточить. Похоже, это было лучшее вино для него.

***

Люциан Моргенштерн не любил возвращаться к реальности. Как только сладкая пытка заканчивалась, ему приходилось вновь приступать к работе. Он искал по просторному кабинету одежду и торопливо одевался. Это не мешало Слайзу, личному секретарю Молоха, стоять рядом и зачитывать распорядок дня.

— На двенадцать часов у вас встреча с представителями чайной компании «Дарлинг»…

Люциан наблюдал, как Молох слушает Слайза, отвернувшись к окну и о чём-то думая. Он положил подбородок на сложенные руки, мыском ноги став постукивать по стеклу. Секретарю с аккуратными очками и прилизанными волосами было всё равно. Он разве что немного улыбался, чувствуя отношение босса к происходящему. Слайз — высокий, широкоплечий, но жилистый. По нему не скажешь, что ночью он может вытащить из ботинка небольшой нож и, если Молох прикажет, избавить его от назойливых посетителей. Под ними подразумевались, конечно же, такие же дельцы, как и сам босс.

— В час нужно поехать в аэропорт, чтобы встретиться с турецким послом и заключить договор на поставку… — Слайз посмотрел по сторонам и шёпотом добавил, что именно, однако Моргенштерн этого не услышал.

— А им это по карману? — развернулся и с ухмылкой поинтересовался Молох.

— Да, босс, я проверил их банковские счета. Они не обманут, — кивнул секретарь.

Люциан хмурился, глядя на эту парочку, и пытался завязать галстук. Сколько ни пытался, постоянно возникали проблемы. Даже был случай, что прежде чем застрелить своего оппонента, он попросил его завязать ему галстук. Странно, что тот не воспользовался случаем и не придушил его.

— Если это всё, я продолжу, — кивнул сам себе Слайз. — На встречу запланирован час, постарайтесь уложиться, потому что после этого вам необходимо посетить званый вечер с представителями других компаний, — секретарь выделял самые важные пункты.

— Звучит до смерти скучно, — подытожил Молох, подперев голову рукой. — Они предусмотрели, что я захочу взять туда свою прекрасную леди?

Моргенштерн смерил его красноречивым взглядом и показал ему средний палец.

— После того случая… Определённо, — улыбнулся сам себе Слайз. — Могу уточнить, если желаете.

Под «тем случаем» Слайз подразумевал неловкость, создавшуюся, когда Молох взял с собой Люциана. Чтобы показать серьёзность своих намерений и презрение за такое отношение к его личной жизни, он посадил Люциана к себе на колени и вёл дела исключительно таким образом. Несогласным Молох обещал сладкую жизнь. Если кто-то отказывался вести дела, он приказывал Слайзу решать проблемы, как тому захочется. Хуже всех было Люциану, который почему-то оказывался в эпицентре неловких и немного сумасшедших событий. Однако ему льстило, что Молох так заявляет права на него.

— К чёрту, — отмахнулся Молох. — Пусть не рассчитывают, что я останусь до конца. А вечер свободен?

— Да, если вы откажетесь от встречи с нашим юристом, — вкрадчиво ответил Слайз и как будто уже автоматически стал завязывать галстук подошедшему к нему Моргенштерну.

— Сам с ним встречайся, я сегодня со спонсорами достаточно потрахался. Говорят, процент я им маленький выделяю. Пусть скажут спасибо, что они до сих пор живы, — сердито отозвался Молох. — Принцесса, я тебя не отпускал, — прикрикнул босс, когда заметил, что Люциан хочет незаметно смыться.

Моргенштерн вздохнул и встал неподалёку, поскольку сидеть — при всём желании пока невозможно.

— Как скажете, — внешне бесстрастно сказал Слайз, но на самом деле ему было досадно: вечером он хотел расслабиться и посмотреть сериал. — Через полчаса за вами прибудет машина.

— Свободен, — махнул рукой Молох, после чего с ухмылкой повернулся к Люциану.

Мужчина подошёл к нему и почувствовал ладони на бёдрах.

— Я теперь никуда тебя не отпущу, — хмыкнул Молох. — Мы слишком давно не виделись, чтобы я позволял тебе такую роскошь.

— Знаю, — Люциан заправил за ухо прядь волос. — Неужели в Аду всё так же паршиво? И ты не планируешь туда возвращаться?

— Принцесса, — Молох покачал головой. — При всех минусах пребывания здесь — тут чертовски весело. Люди гораздо живее демонов, и я хочу выпить из них все соки. Хочу почувствовать их пульсирующие жилки голыми руками. Надышаться этой жизнью.

— Это не потому, что Люцифер устранил тебя как конкурента? — хмыкнул Люциан. Любого другого за такой вопрос тут же бы выкинули из окна.

Молох немного наклонил голову и одним взглядом спросил, надоело ли Люциану жить. Тот с такой же уверенностью смотрел ему в глаза. Мужчина сдался.

— Нет, принцесса. Просто в Аду действительно пресно. Как давно случалась хоть одна стоящая того разборка? Кроме бумажной волокиты, признайся, делать было нечего. А я её ненавижу. Представить себе не можешь, насколько сильно. Да, Люцифер решил, что там я ему помешаю. Но это не значит, что я не могу периодически туда возвращаться, чтобы в очередной раз попробовать выбить из него его самодовольное дерьмо.

— Просто это выглядит так, как будто ты ищешь плюсы в изгнании, — мягко возразил Моргенштерн. Молох поднялся и грубо взял его за подбородок.

— Тебе что-то не нравится?

— Нет, сэр, — отчеканил Люциан, и Молох понял, что начинает перегибать палку. Он вздохнул.

— Люцифера не сдвинуть, как бы я того ни хотел, — мужчина посмотрел на свои костяшки. — Со временем я выбью из него достаточно дерьма, чтобы стало возможным вернуть себе власть. А сейчас… Развлекайся, принцесса.

— С человеческой оболочкой это не так-то просто, — всплеснул руками Люциан. — Тут и раны ноют и зарастают дольше, и… задница болит сильнее. Серьёзно, я не могу заниматься этим так часто.

— Только не говори, что мы начинали разговор, чтобы подойти именно к этому, — хмыкнул Молох.

Люциан засмеялся, почувствовав нелепость ситуации, но всё же возмутился.

— Вообще-то это важно! — со смехом произнёс тот.

Молох фыркнул.

— Вечером я о тебе позабочусь, — и прищурился. Люциан понял, что речь идёт о чём-то пошлом и скрестил руки на груди.

— Разве сегодня мы не запланировали милую беседу с конкурентами?

— Подождут, — подмигнул ему Молох. — А теперь иди работай, пока я тебе мотивационного пинка не отвесил по больной заднице.

Люциан вздохнул и хмыкнул.

«На кой чёрт я его искал?» — иногда спрашивал себя мужчина, но приходил потом к выводу, что долго бы на одном запахе рубашки не протянул.

Когда Люцифер начал укреплять позиции и Молох исчез, Люциан остался наедине с письмом. Он нашёл его в кабинете главнокомандующего, в запертом ящике. Замок пришлось сломать — уж слишком сильно генерал хотел объяснений.

Штаб формально оставался во владении Молоха, но по факту — им владел Вельзевул как приближённый Люцифера. К Люциану никаких претензий не было, однако на работу в тот день он пришёл с опаской. В первую очередь он хотел услышать от Молоха объяснений. Ответ требовался ему уж слишком срочно, поэтому на свой страх генерал перекопал всё. Пока ему не попался закрытый ящик. Ключа не нашлось, и Люциан не без усилий выломал его.

Сам факт того, что Молох что-то писал — быстрым, отрывистым почерком — уже было дурным знаком. У Люциана всё внутри сжалось, когда он увидел строки с крупными и острыми буквами с лёгким наклоном вправо. Молох писал так, будто в его распоряжении находилась целая бумажная фабрика.

Люциан прижался спиной к ящикам, чтобы его не обнаружили, если что, и локоть положил на сиденье кресла. С замирающим сердцем он начал читать.

«Принцесса.

Знаю, ты хочешь объяснений. Вряд ли тебе понравилось просыпаться в одиночку. Думаю, я знаю, как тебе неприятно. Впрочем, если ты читаешь это письмо, значит, уже многое не в моей власти. И у меня нет времени на сопливую романтику.

Люцифер вернулся, а значит, у бешеного коня по имени Ад вновь есть наездник. Что ж, его право. Но это не значит, что я с удовольствием уступлю ему. Пусть попробует побороться за то, чего так хочет. Если он думает, что все будет так легко, то ошибается.

Если ты читаешь это письмо, значит, от меня уже избавились как от конкурента и обзавелись верным врагом. Не вздумай искать меня. Почему? Ну, мы же не хотим, чтобы твое прекрасное личико превратилось в кровавое месиво, правда? Повезёт, если этот ублюдок не сотрет мне память, как это бывает в глупых фильмах. Если нет, я постараюсь найти шлюху, максимально похожую на тебя (шутка). Рене знает, что делать, и я рекомендую тебе поступить, как она.

Слайз тоже ко всему причастен, поэтому не пытайся искать его. Он найдет тебя, если я прикажу, но не раньше. До этого — либо не высовывайся, либо постарайся не умереть. Я прошу немногого. Если сдохнешь, я воскрешу тебя, а потом убью снова. Если сдохнешь изнасилованным… Ну, ты понял. Не ищи меня. Мы не в дурацкой романтической комедии. Смерть реальна и как никогда близка (для тебя уж точно). Пусть и по учебнику, но ты знаешь, что это.

Можешь снять кольцо и сделать вид, что никогда не был знаком со мной. Мало кто в это поверит, но ты можешь попытаться. Или скажи, что это ты сдал меня Люциферу с потрохами, или прикинься, что никогда не любил меня и лишь ждал возможности освободиться (это уже правдоподобнее), после чего — исчезни где-нибудь в Испании. Я жду от тебя хорошего прикрытия. Лучше тебе постараться и выжить, ясно? Мне плевать, что это будет — католический священник или индийский шудра. Слейся с толпой. Никаких демонических штук, тебе ясно? И тебе уж точно не стоит мелькать перед Люцифером. Он почувствует на тебе мою энергию, уверится в том, что рассказанное о нас Вельзевулом — правда, и обрадуется выпавшему джек-поту. Не радуй его. Радовать можно только меня. Понял?

Я не знаю, сколько пройдет лет, прежде чем мы увидимся. Будь готов к любым срокам и не делай глупостей.

Мне тоже будет не хватать тебя.

Твой единственный и бессменный супруг».

После этого письма жизнь Люциана кардинально поменяла свой ход. Генерал сидел в кабинете Молоха, прижав бумагу к губам. Когда читал, он представлял, как главнокомандующий сосредоточенно и торопливо пишет письмо, желая сообщить всё. Вылить на бумагу, пока не стало слишком поздно. Запер на ключ и сделал вид, что ничего не было, когда Люцифер уже вломился к нему и заявил о своих правах.

Генералу стало не по себе. Насколько же падший ангел силён, что сумел сдвинуть Молоха и вынудить его оставить пост? И куда теперь делся главнокомандующий? Где его, чёрт возьми, искать?

Люциан почувствовал себя одиноким и в каком-то смысле брошенным. Он сидел на полу кабинета и будто на интуитивном уровне хотел поймать хоть немного воспоминаний, немного запаха Молоха, чтобы запомнить его. Спрятать поглубже в грудь и пойти хотя бы с этим маленьким кусочком дальше.

Моргенштерн поджал губы и уткнулся лбом в колени. Молох и раньше исчезал, но теперь всё стало гораздо серьёзнее. Прятаться? Не искать его? Да он, чёрт возьми, смеётся! Как будто это вообще возможно! Люциан пытался сосредоточиться и почувствовать связь с супругом, однако не ощутил ничего, кроме глухой тишины. Может, не было никакого изгнания? Может, Люцифер просто прикончил Молоха? Но зачем? Если да, то это самое бессмысленное убийство. Не было более умелого командира, чем Молох. Главное — уметь управлять им. Здесь Люцифер совершил большую ошибку: пришёл не подготовившись.

Люциан поднялся с пола и опустился в кресло Молоха. Потрогал подлокотники, откинул голову на спинку. На секунду генерал посмотрел на мир глазами главнокомандующего. Увидел удивительно просторный, но всё равно немного жуткий кабинет. Входящий сюда оказывался в самом устрашающем месте адской бюрократической машины.

Генерал предвкушал долгий путь, который ему предстоит преодолеть, прежде чем он увидит мужа.

«Муж» звучало очень гордо и массивно, Люциан только сейчас почувствовал терпкий вкус этого красивого и требующего почтения слова. Он осознал, что Молох был его мужем. Жестоким, кровожадным, вспыльчивым, но одновременно с этим по-своему заботливым, обаятельным и уверенным во всём демоном. Люциан подумал, что всё то время, пока они были в браке, он чувствовал себя как за каменной стеной. И сейчас этого не стало. Сейчас Моргенштерн остался один против огромного мира, близкого к тому, чтобы рухнуть в широкие объятия обрисовывающейся антиутопии.

Моргенштерн очнулся от мыслей, когда что-то капнуло на письмо. Когда он понял, что это, то стал торопливо вытирать глаза, чтобы не потекли чернила. Ведь письмо — пока единственное, что у него осталось от Молоха. Неизвестно, сколько продлится разлука, но Люциан хочет пронести все эти строчки с собой, пока не найдёт их создателя.

Одно можно было сказать точно: Молох говорил о Верхнем мире. Нет лучшего места для растворения в толпе, чем мир людей. Главное — держаться вблизи от намоленных (неважно кому) мест. Они обладают хорошей энергетикой, и рядом с ними можно пользоваться способностями. Как бермудский треугольник для тех, кто хочет найти искомое.

Люциан точно не собирался делать одного: снимать кольцо. Он понимал, что если кто-то спросит о том, кто его подарил, — то алиби рухнет с треском. А такого нельзя допустить. Проще было бы просто отрезать руку и положить в укромном месте. Моргенштерн не был уверен в готовности совершить такое, поэтому вскоре он нервно ходил по кабинету из стороны в сторону. Пока вновь обессиленно не сел, на этот раз на полу, и не приложил руки к голове, потом — к лицу.

— Мо… — с надрывом прошептал Люциан и закрыл себе рот ладонью, будто надеялся, что кто-то отзовётся.

Вдруг в этом слове прозвучало столько нужды, тоски и боли. Оно показалось таким родным и тёплым. Нужным и незаменимым, как мантра. Буддисты повторяют: «Ом». Люциан твердит: «Мо».

***

Прошло полгода. В нагрудном кармане пиджака у Люциана лежит то самое письмо. Перед сном он перечитывает его и возобновляет в голове желанный образ. Часто Молох ему снится. Демон не понимал, наваждение ли это или такой способ связаться. Но утром Люциан просыпался сначала немного счастливее, а потом — несчастнее. Молох близко и далеко одновременно. Смотри, но не трогай. Отвратительный принцип.

Утекло много денег. Моргенштерн объездил пока что меньшую часть мира. Это было заметно по неотмеченной до конца карте. Сначала это была восточная Европа, затем — всё западнее и западнее. Ни в одной стране никакого признака пребывания Молоха. Ни одной маленькой, ничтожной ниточки, ведущей к золотому полотну.

Поезд слегка трясёт из стороны в сторону. Люциан сидит в небольшом купе. Чашку чая он отодвинул, чтобы разложить карту и сделать пометку. Уже полгода он находится в человеческом мире, и это не приносит ему каких-то ярких впечатлений: приходится терять время на бытовые вещи. Быть демоном — гораздо, гораздо легче. Тело менее чувствительно и вместе с этим — слабее. Моргенштерн втайне мечтал вернуться в Ад как можно скорее, но этого нельзя было сделать без Молоха, будто он — ключ к большой двери домой.

Ночью, когда пассажиры улеглись спать и в поезде всё затихло, Люциана начала съедать острая тоска. Выпивка кончилась, поэтому он закрыл купе и лёг под одеяло. Звякнула пуговица на брюках. Моргенштерн уткнулся лицом в подушку, точно стыдясь того, что делает. Руки сами скользили по телу. Он пытался вообразить тот жар, который испытывал, когда Молох был рядом. Повторить те же умелые и грубые движения. Тело дрожало от желания, ведь секса у Моргенштерна не было с тех пор, как главнокомандующий исчез.

Конечно, Люциан мог бы найти себе кого-нибудь на ночь, об этом бы никто не узнал, но этого ему не позволяло самоуважение. К тому же демон понимал, что не найдёт того, кто может быть лучше Молоха в этом деле. На кого бы ни смотрел демон, он понимал, что ни один не может встать в один ряд с главнокомандующим. Моргенштерн не хотел тратить время и на это — потому обходился короткими ночными расслаблениями. Мысли, полные извращённых фантазий, опьяняли его. Один недостаток был у таких занятий — резко накатывающая депрессия. Да, секс был. Но только в его голове. На деле же Люциан просто и жалко мастурбировал. Чувствовал себя ничтожным и униженным.

Был опыт, когда Люциан пытался самоудовлетворяться с петлёй на шее. Это ненадолго приближало его к тому, что он испытывал с Молохом. Но потом, громко кашляя и жадно ловя ртом воздух, он понимал, что когда-нибудь один такой раз станет последним. Умирать ему было некстати, и на время генерал завязал. Однако всё же прибегал, когда становилось слишком невыносимо.

Самым невыносимым было видеть других, счастливых. Случайная однополая парочка вызывала у Люциана зависть. Ему некого было взять за руку. Некому съязвить. Когда поиски его ничем не увенчивались, он садился на скамейку и кормил голубей, пытаясь не смотреть по сторонам. Со стороны Моргенштерн был похож на наркомана, и его никто не трогал, кроме полиции.

***

Молох очутился среди людей и не сразу это осознал. Да, он и раньше посещал такое злополучное местечко, как Верхний мир. Но не в качестве равного им, но — всемогущего.

Он проснулся возле мусорного бака в какой-то грязной улочке. На нём были старые джинсы и потрёпанная кожанка — Молох походил на нищего байкера. «Мерзкое старьё», — так он охарактеризовал вещи на себе.

Погода стояла промозглая, холодная, и главнокомандующий удивился этому чувству. Честно говоря, холод никогда его не беспокоил. Поначалу он вообще перепутал это ощущение с голодом. Не вынося жуткой вони, Молох поднялся с асфальта и вышел на главную улицу. Глаза резали неоновые вывески, очень похожие на те, что были в Аду. Правда, здесь они были недостаточно красочными. И ни одного борделя. Зато магазинов с едой и шмотками — хоть отбавляй. Как будто здесь люди ничем больше не занимались.

Покачиваясь от головокружения, Молох подошёл к небольшой палатке с горячими сосисками. Как только он почувствовал их аппетитный запах и увидел, как от них валит паром, голод вступил в права со всеми полномочиями. В желудке заурчало.

— Эй! — окликнул он сонного парня. — Чтобы это ни было, я хочу жрать.

Продавец тут же проснулся от такого приказного тона.

— Д-да, конечно, — промямлил он. — С вас один пятьдесят.

Молох нахмурился. Пошарил по карманам. Нащупал замызганную купюру, но посчитал, что она ему ещё пригодится.

— Значит так… — начал он, как вдруг парень прервал его, протягивая сосиску.

— Пожалуйста, возьмите! За счёт заведения! — и стал всем видом показывать, насколько бы ему стало легче, если бы Молох ушёл.

Главнокомандующий хмыкнул и возражать не стал. Ему понравилась покладистость этого недомерка, поэтому он с удовольствием приступил к трапезе на ходу. Стало гораздо теплее и сытнее, чем раньше. Молох почувствовал прилив сил.

Город не казался ему чем-то огромным и зловещим, как это обычно могут описывать философы. Наоборот, город для него — необъезженный жеребец, которого необходимо обуздать. Да, он огромный и дикий, но разве сам Молох хуже? Если он собирается и дальше показывать Люциферу, что никаких условий он не примет, нужно обживаться. Силы и воспоминания были при нём — так разве нужно больше? За этими зелёными бумажками в кармане дело не станет. Молох был уверен, что где-нибудь можно достать ещё.

По дороге ему попались трое парней в спортивных штанах. Молох посмотрел на них и подумал: если они ночью здесь, значит, ищут развлечений. Если ищут развлечений, значит, у них есть деньги. Он подошёл к ним и вытащил зелёную бумажку.

— Все быстро вытащили вот такие штуки у себя из карманов, — заявил он. — Живо!

Конечно, никто не захотел делиться с главнокомандующим. Тогда делиться пришлось ему. Молох от души воздал тем, кто осмелился с ним не согласиться. Пришлось, конечно, самому шариться по карманам, но ладно — можно перетерпеть. Так главнокомандующий слегка приумножил свой капитал.

«Жизнь в мире людей обещает быть интересной», — подумал главнокомандующий и, насвистывая, пошёл исследовать улицы.

Со временем Молох доисследовался до того, что одна из улиц стала принадлежать ему. Затем — две. Потом под ним оказался весь город. Главнокомандующий неустанно обзаводился союзниками и подчинёнными, разговаривая со всеми на языке силы, который каждый понимал. Именно при помощи связей Молоху удалось стать эксцентричным дельцом, с которым рисковали связываться самые смелые. Настоящие бизнесмены с ним считались, но не сотрудничали. Главнокомандующий покорил себе ночь, которую люди обычно так боялись.

О Люциане Молох вспоминал случайно, когда видел кого-то похожего. Это сразу превращалось в наваждение. Оно растравляло запертые в глубине разума мысли о том, как ему на самом деле паршиво. Молох всерьёз убеждался, что перед ним какая-то часть Моргенштерна, и зверем набрасывался на несчастного. Уже потом, когда пелена спадала с глаз, Молох понимал, что натворил. На следующий день этого «двойника Люциана» никто не видел. Именно по такому следу из черноволосых трупов главнокомандующего отыскал Слайз и попросил позволения продолжить ему служить.

И с каждым такой недокопией Молох ощущал себя всё более и более грязным. Главнокомандующий постоянно ругался и срывался на окружающих. Слайз не знал, помогать ли ему искать замену или не стоит. В конце концов, Люциан жив, и искать другого — глупо. Однако Молох не мог пойти против своей ненасытной натуры. Он понимал, что совершает ошибку, только после её свершения. В грудь закрадывалось чувство вины, которого Молох тоже доселе не понимал.

Социальный статус не позволял Молоху появляться в людных местах, поэтому чаще всего главком ел дома. А на что он способен? Полуфабрикаты, не больше. Для него не было еды отвратительнее. Слайзу было готовить некогда. И тогда Молох с сожалением вспоминал, как хорошо готовил Люциан. И его мать. Генералу нравилось баловать его мясом с кровью или просто очень жирным и хорошо прожаренным. В сравнении с этим жалкая котлета из пластмассовой упаковки казалась ему соевой аферой.

После так себе ужина Молох мгновенно вырубался, но иногда его мучила бессонница. В каком-то маниакально-депрессивном бреду его преследовали черноволосые призраки, ни одного из которых он не смог бы поймать. Или же главнокомандующему было просто удобнее думать, что он не спит. Изредка Слайз приходил к Молоху, чтобы посмотреть, всё ли у него в порядке, подложить чего-нибудь в холодильник, помыть посуду, прибраться. Тогда секретарь слышал, как во сне Молох твердит имя Люциана, зовёт его, требует к себе. Слайз день ото дня ждал приказа, когда главнокомандующий велит ему найти генерала и тем самым прекратить затянувшуюся драму. Приказа не поступало.

Разлука давалась Молоху тяжело, пусть он предпочитал этого не показывать. Просыпался очень рано с подушкой в обнимку, представляя, что это Люциан, и иногда шёпотом говорил о том, что любит. Слова не находили адресата, но Молоху всё равно было важно это высказать. Невыраженные чувства накапливались, и становилось невозможным подолгу их сдерживать. Главнокомандующий с великим удовольствием занялся бы с генералом тихим и чувственным утренним сексом. Оставил бы парочку ярких засосов в самом начале дня и потом, внутренне вдохновлённый, отправился бы на работу. Но реальность встречала его иначе, и становилось печально. Ни насладиться запахом волос, ни теплом, ни парочкой ехидных фраз.

— Босс, хватит страдать, — вздохнул Слайз, стоя у подножья кровати с кружкой кофе. — Вы выглядите как дерьмо.

Молох грузно поднялся и мрачно посмотрел на секретаря.

— Иди к чёрту. Ты сварил кофе? — и встал с постели, обходя Слайза.

Ему не хотелось идти на кухню. Он хотел, чтобы Люциан появился из ниоткуда. Как? Плевать хотел бы на приказы Молоха и появился бы из упрямства. Где? У него на бёдрах. С чем? С кружкой вкусного кофе. Одетый в его, Молоха, рубашку. Растрёпанный и наглый, как обычно. Со сладкими разбитыми губами.

Вместо этого Молох ждал, пока кофемашина сцедит напиток, после чего стоял и смотрел на неприветливую погоду за окном. Так жить было невозможно.