Деменция и Луис-Альберто

От автора

Это эссе о деменции в форме рассказа, основанного на реальных историях, преподнесённых в художественной обработке. Отчасти рассказ автобиографичен.

Было в моей жизни одно лето, когда я работала курьером, цветы доставляла.

Приехала однажды в место назначения, адресата дома не застала. Позвонила заказчику. Тот сказал, что всё верно, девушки, которой букет предназначался, дома нет. Что она должна прийти в течение пятнадцати-двадцати минут и попросил подождать её у подъезда. Получив инструкции о том, как узнать девушку, я закончила разговор и осмотрелась — куда бы примоститься.

Качели — моё излюбленное место ожидания в чужих дворах — были по праву накрепко заняты играющим на площадке детьми. Обе скамейки у подъезда оккупированы местными бабуськами и одним дедком. У подъезда, что справа от нужного мне, несколько потрёпанных мужичков играли в нарды, пили пиво и, вероятно, разговаривали о чём-то забавном и увлекательном, потому что время от времени по двору, пугая воробьёв, разносился их весёлый гогот. Скамейки перед другим соседним подъездом отсутствовали напрочь. Стоя рядом с железной дверью, я продолжала осматривать двор.

— Ждёшь кого? — спросила худенькая старушка, сидевшая ко мне ближе всех, такая маленькая, что её свешанные со скамейки ножки даже с вытянутыми носками не смогли бы достать земли.

— Здравствуйте! — сказала я, обращая ко всему собранию. — Жду. Букет вот привезла, а девушки дома нет, — пояснила я, зная, что односложный ответ эту компанию вряд ли устроит.

— Так вы садитесь! — торопливо сказал сухопарый дедок и ловко вскочил на ноги, указывая ладонями на освободившееся место.

— Что вы, мне не трудно постоять, присаживайтесь, — пыталась я возразить.

— И что ж ты, милая, думаешь, — с вызовом, каким-то помолодевшим голосом спросил меня дед, — коль я стар, так уже и не мужчина?

— Я вовсе не то имела в виду, — начала я по-дурацки оправдываться. — Сейчас редко встретишь джентльмена. Большое спасибо! — сказала я и приземлилась между двумя очень похожими друг на друга бабуськами. Очевидно, быть джентльменом деду пришлось по душе: он расправил плечи и расплылся в улыбке.

— И кому же ты букетище такой притащила? — поинтересовалась «левая близняшка».

— Аньке поди, не Маринке же? У Маринки-то ведь муж есть, — рассудила «правая близняшка».

Я улыбнулась и сказала:

— Бывает и мужья жёнам цветы отправляют.

— Ага, держи карман шире! — встряла микро-бабка. — Чтоб Колька Маринке цветы подарил, рак на горе свистнуть должен. Букетище-то, небось, не одну тыщу стоит. Это ж сколько, если на водку перевести? Другую-то валюту Колька не признаёт. А Маринка, хоть и дура, а мужа любит. Нечего на бабу зря дурное думать.

— Значит Аньке цветочки, — резюмировала сидевшая напротив меня самая большая, совершенно огромная бабушенция, визуально на лицо значительно моложе остальных, и оправила подол цветастого домашнего халата.

— Ты чё молчишь? — спросил у меня джентльмен. — Всё равно ж придёт, узнаем, кому букетики шлють.

«И ведь он прав» — подумала я и ответила:

— В квартиру 186.

Услышав это, дед присвистнул, микро-бабка поджала губы, а «близняшки» всплеснули ладонями по коленям.

Очень интеллигентно одетая и настолько же старенькая бабулька, занимавшая третье место на противоположной скамейке тихонько проговорила:

— А я рада за Сонечку, ей, бедняжке, последнее время так не сладко пришлось. Может хоть мужчина добрый попадётся. А то деньги есть, а счастья женского нет. Цветы вон прислал, красивые.

Я почувствовала толчок в левый бок и, повернувшись, встретилась взглядом с «близняшкой».

— У ей ведь бабка Наталья с год назад как с ума сошла, — заговорщическим тоном зачем-то проинформировала она меня.

— Альцгеймер, — услышала я справа.

— А месяц назад Сонька Наташку в пансионат какой-то отправила, — внесла свою лепту в разговор микро-бабка.

Бабушенция махнула рукой на «близняшек»:

— Не, там какое-то другое название было.

— Точно, — поддержала её микро-бабка. — Какая-то Флоренция, то ли Констанция, …не вспомнить сейчас. Слышь, Степаныч, ты тогда ещё хохму придумал, мол, отличное название сериальчику получится: «Флоренция и Луис-Альберто».

— Может деменция? — предположила я, зная, что, скорее всего, окажусь права.

— Точно! — обрадовался Степаныч, — Деменция и Луис-Альберто!

Все они дружно засмеялись, я тоже разулыбалась над старческой самоиронией. И тут же стало грустно.

Вспомнилось, как за пару лет до исхода жизни моей бабушки я прилетела с Севера к тёте, чтобы навестить родных. Бабушка меня не узнала и выговаривала двоюродному брату: «Ты зачем девку каку-то притащил? Зашла, значит, как к себе домой, обниматься лезет». Сперва мне стало обидно, а потом вдруг страшно. Я поняла, что у бабушки в голове, в мозгу что-то происходит и в том причина её поведения.

Оказалось, что бабушка прекрасно помнит свою жизнь до тех пор, когда мой двоюродный брат, старше меня на двенадцать лет, школу заканчивал. А дальше у неё огромный провал в памяти, вплоть до последних недель, а может и дней. Брата она помнит, а меня уже нет. То есть она уверена, что я совсем ещё маленькая и живу с родителями в Норильске. А самой ей нет и шестидесяти. Бабушке тогда было семьдесят семь.

Позже, перед ужином, сидели в её комнате: мы с мамой, бабушка и моя тётя, у которой та жила несколько последних лет. Мы сидели и разговаривали, вспоминали моё детство, половину которого я провела рядом с бабушкой. Затем стали вспоминать дальше и дальше, более поздние периоды. Мы рассказывали, а она задавала вопросы, иногда возражала, но слушала внимательно, хоть порой и недоверчиво.

Мало-помалу, бабушка стала вспоминать эпизоды из своей жизни и к концу разговора смирилась, согласилась с тем, что я это я, её внучка, которая выросла, а самой ей трудно всё помнить, потому что болеет. Поэтому и врач часто приходит.

Тогда я была очень рада, что бабушка меня вспомнила и что она понимает своё состояние. Я посчитала это хорошим знаком, дающим надежду на то, что хуже ей не станет.

Стало. Вскоре она принялась использовать кухонную утварь не по назначению. Могла уйти со двора, если кто-то из домашних случайно забыл закрыть на замок калитку, и бродить в окрестностях, не зная куда и зачем идёт. Правда такое было всего лишь раз, семья старалась бдеть бабушкину деятельность. Но получалось не всегда. Это ведь как с детьми.

Мы жили за три тысячи километров, и навещать родственников чаще, чем пару раз в год не получалось. Из телефонного разговора с тётей я узнала, что бабушкина болезнь прогрессирует. В крайний раз она учудила вообще невероятную штуку: залезла на забор и, размахивая рукой, зазывала всех желающих поиграть. Песни пела, маленькой девочкой себя чувствовала. А ещё через год умерла.

Нахлынувшее воспоминание сделало своё дело: слёзы катились из моих глаз.

— Ты зачем ревёшь-то? — удивилась «правая близняшка» и повернулась корпусом ко мне.

— У меня бабушка болела, вспомнилось.

— Ты не грусти, старость она такая. У нас вон во дворе каждый первый — кандидат в объятья деменции этой. Ничё, живём. А что тут поделаешь? Маразм, он и есть маразм. Все к нему придём, — высказался дедок, доставая сигарету и спички. Он крикнул мужикам у соседнего подъезда, — Чахлый, подь сюды!

Гомон среди участников турнира по нардам стих и один из игроков шустро подскочил к деду.

— Что, Степаныч, орём громко?

— Да нет, — отмахнулся дед. — Стулку мне сообрази, — сказал он визитёру, улыбаясь одним левым уголком губ.

— Щас всё будет, — заверил его Чахлый и скрылся с глаз.

Надо сказать, что вида он был вовсе не чахлого: мускулистая, очень подвижная оглобля с патлатыми космами цвета придорожной пшеницы.

Уже через пару минут Степаныч восседал на грубо сколоченном деревянном ящике, устланном разворотом журнала с акциями ближайшего супермаркета. Сей дополнительный девайс был вручён Чахлым деду, разве что не под фанфары, — до того забота из него лучилась. Искренняя.

Бросив на меня два коротких взгляда, Чахлый нагнулся к уху Степаныча и пробубнил:

— Познакомь с девушкой.

— Да я и сам не знаком, — сказал дед и представил обоих. — Меня Григорий зовут, Степанычем кличут. А это Чахлый.

— Виктор, Витя, — поправил деда мой новый знакомый.

— Катя, привет, — поздоровалась я.

— О чём толкуете? — спросил он и, опёршись задом на металлическое ограждение, стал жевать листик сирени, не отрывая его от ветки.

Позади противоположной скамейки росла сирень. За моей же спиной благоухал жасмин. Запахи витали восхитительные.

Чахлому ответила «левая близняшка»:

— У Соньки вон поклонник объявился, цветы шлёт. Как Наталью в лечебницу сдала, так и расцвела прям, — съехидничала она.

— Тут вы Софью зря ругаете. Ей бы замуж, девка хорошая, порядочная, а к бабке своей привязана была. Пусть хоть вздохнёт. Я Соньку знаю, она бы в плохое место тёть Наташу не отправила. Они душа в душу жили, — заступился за соседку Чахлый. — Я спрашивал, говорит у тёть Наташи болезнь какая-то, забыл название, ей почти два миллиона людей у нас болеют, в России, а в мире вообще сорок четыре. — Он замолчал и слегка зарделся, похоже, от собственной осведомлённости. Потом встрепенулся, будто вспомнил что-то и начал рассказывать.

— Случай был однажды. Сидели мы с мужиками, в карты играли за гаражами по малолетству. Прибегает Вовка–бинокль, руками на Мишаню машет, заикается, с собой зовёт. Из его белиберды мы только одно и поняли, что с мишаниной бабкой неладное. Она у него пару раз с маразмом на дурочке лежала. Дома ей таблетки давали, чтоб не чудила. А тут то ли с дозой напутали, то ли болезнь спрогрессировала, не разберёшь.

Прибегаем во двор, а она голая по балкону расхаживает, руками кому-то в небо машет приветственно. Мы в хату, а она дверь подпёрла. Еле выломали. Мишаня схватил её, а та как заорёт: «Насилуют! Граждане помогите!». И брыкается, как кошка разъярённая. Вдвоём мы её еле как в комнату заволокли и на диван повалили. Миха сказал укол надо сделать.

Тут вызванные кем-то менты в хату влетают. Руки нам с Мишкой заломали, по мордам насовали. Мишаня орёт: «Это бабуля моя!». Я кричу: «Больная она, не насильники мы!». А они нас будто и не слышат, уже ногами работают.

В дверном проёме участковый появился, припоздал. Тут бабуля решила себя проявить да как вцепится зубами ему в ляжку. Тот давай вопить: «Идиоты! Бабку держите, бабку!». Менты нас бросили, бабку скрутили. Возились с ней дольше, чем с нами двумя. Откуда в ней только силища взялась? Пришлось мне бабуле ноги держать, чтоб Мишаня её уколоть смог. Стихла она сразу.

Страшно всё это.

— А менты что? — поинтересовался Степаныч.

— А что они? Так и так, не виноватые. Что, мол, мы должны были подумать, когда бабка на весь двор орёт «Насилуют!», дверь в квартиру выломана, а тут вы с ней на диване валяетесь? Извиняйте, говорят, мужики, служба. Вот это я понимаю маразм, — подытожил свою байку Чахлый.

— Деменция, — поправил его Степаныч.

— Как скажешь, отец, деменция так деменция, — согласился парень и продолжил. — А тёть Наташа, что? Песни целыми днями пела. Разок швырнула сковородкой в человека, с кем не бывает? — рассуждал Витя. — Главное, чтоб себя не покалечила.

Интеллигентная старушка долго смотрела на Чахлого, а потом сказала:

— Наташа вроде буйной не была.

— Не стала бы Наталья себя калечить, — сказала, как отрезала «левая близняшка».

— Опять бабушку мою обсуждаете? Вы бы лучше сами к врачу сходили, проверились, — качая головой, сказала соседям только что подошедшая девушка.

В светло-салатовом летнем плаще, в белых босоножках и с копной медных завитков на голове — именно такими словами заказчик описал моего адресата, — я её сразу узнала.

Пока я сообразила встать и подойти к Софье, она успела сказать приподъездному собранию:

— В том пансионате, где лечится бабуля, диагностируют и консультируют бесплатно. Что вас сдерживает? Устройте себе экскурсию. Сами пообщаетесь с постояльцами. Тогда и выводы сделаете. А то: отсюда сорока на хвосте принесла, оттуда сорока на хвосте принесла. В результате представления ни о болезни толком не имеете, ни о том, как помочь таким людям и их семьям. Это серьёзная общественная проблема, я считаю. Общечеловеческая!

Микро-бабка вздохнула:

— Всё равно зараза не лечится. А Наташку жалко.

Софья развела руками и сказала, глядя мне в глаза:

— Судят они меня. За то, что бабушку свою на лечение в пансионат отправила. Специализированный, между прочим, для больных деменцией. А не сама дома за ней ухаживаю. Ей ведь не только уход, ей ещё и лечение нужно. Оставлять бабулю вдвоём с сиделкой дома боюсь. Бьёт она этих сиделок, сбегают они. И что, разве в психбольнице лучше?! — с дрожью в голосе воскликнула девушка. — Бывали вы в тех больницах?

— По своей воле Наташка бы в дом престарелых не пошла, ни в жизь не поверю, — упрямилась «правая близняшка».

— Вот вы съездите к ней, Алла Павловна, навестите, сами и спросите. Может и вам помогут.

— В чём же это мне помогать надобно, интересно? — подбоченившись на правую сторону пискляво и задиристо спросила «близняшка».

Софья сказала:

— Да хоть в том, что тапки на вас разные и футболка наизнанку. Ещё и инсульт недавно перенесли, а это увеличивает риски. И сахарный диабет, между прочим, тоже, — добавила она, глядя на огромную бабку.

Тут я решилась вмешаться.

— Вы Софья? Здравствуйте!

— Здравствуйте, — проговорила Софья, глядя то на меня, то на букет.

— Я курьер, цветы вам привезла. Карточка от отправителя внутри, — с улыбкой сказала я и протянула ей букет.

— Спасибо! — девушка немного растерялась и даже слегка покраснела.

— Пожалуйста, хорошего вам дня, — попрощалась я с ней. — До свидания, всего доброго! — обратилась к остальным и, получив в ответ несколько хороших слов, пошла к своей машинёшке.

Размышляла о том, что глобальная проблема с деменцией не только стариков, но и людей ещё трудоспособного возраста, не часто обсуждается в нашем обществе, и принято считать, что возрастные психические расстройства – уже чуть ли не норма, раз не лечатся.

А ведь это не норма, раз не всех поражает, хоть и с каждым годом всё больше людей знакомятся с деменцией не понаслышке. Говорят, есть профилактика, тренировки для мозга, какие-то поддерживающие препараты. Но насколько эти препараты эффективны и доступны? Пока что недостаточно, раз количество больных деменцией всё растёт и растёт. Надёжное лекарство до сих пор не найдено.

Хорошо, что учёные видят проблему и стремятся её решить. Хорошо-то хорошо, да вот только с такой напастью без «лечения общества» не справиться. На одних препаратах далеко не уедешь. Образ и условия жизни игнорировать нельзя.

Возможно, проблема с чудовищными темпами роста случаев деменции в нашей стране и в мире носит в большей степени социальный характер, нежели биологический.

В частности, это касается вопросов системы воспитания и образования детей; неблагоприятных социально-экономических условий, в которых находится большинство людей; стремительно развивающихся информационных технологий, манипулирование которыми влияет на коллективное бессознательное; всё нарастающего, — и по объёму, и по скорости, и по количеству психически-вредного содержания — информационному воздействию на человеческие мозги, к коему не каждый мозг оказался готов.

Может, и правильно старики говорят — «все болезни от нервов, а нервы от такой жизни». И кто кого имеет право осуждать, не побывавши в его шкуре?

Сидя на бревенчатом полу полицейского отделения, деревенский участковый Василий Фёдорович Викентьев молча, поверх очков, долго смотрел на Воронцова, силясь понять: в уме они оба или стоит вызвать из района санитаров. Воронцов же, как и положено главе сельского поселения, вёл себя сдержанно, сидел в позе лотоса напротив участкового смирно, ожидая от блюстителя порядка и по совместительству своего лучшего друга какой-нибудь реакции. В руках мужчина держал аккуратный серебристый свёрток со спящим младенцем. В Шатунах оба мужика считались порядочными, не глупыми, и обычно их слова сомнениям никто не подвергал. Но как поверить в такое!

— Ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, — выполнили свой долг настенные часы.

Воронцов пошевелил усищами, поднял вверх указательный палец и произнёс:

— За два часа уложились, недурно, — от Викентьева никакой реакции не последовало. — Вась, скажи хоть что-нибудь, а?

Василий Фёдорович надул щёки, медленно выпустил воздух наружу и поглядел на циферблат. Потом хлопнул себя обеими ладонями по круглому животу, издал горлом какой-то животный, невнятный хрип, и вскочил на ноги, которые тут же предательски подкосились, вернув участкового на пол.

— Это пройдёт, посиди маленько, — заботливо разъяснил Воронцов и осторожно добавил. — Главное придумать, что всем про него сказать, — кивком указал он на ребёнка.

Викентьев молчал и пытался думать, получалось плохо, мысли не слушались. Он откинулся на спину, распластался звёздочкой и зажмурился от лучей летнего солнца, попавших на лицо через открытое окно, за которым безмятежно шелестела берёза. Воспоминания отказывались казаться бредом и настырно лезли в голову, прокручиваясь снова и снова.

Вот они с главой поселения обсуждают последние политические события; слышно, как настенная кукушка прокричала два часа по полудню. Вот он вышел из-за стола, чтобы для поддержания беседы принести из сейфа чекушку, стопки и блюдце с соленьями. Вот от изумления разжались его пальцы, когда, повернувшись, увидел, как закадычный друг, Пётр Сергеевич Воронцов, с которым они знались почитай четыре десятка лет, переливается всеми цветами радуги, распространяя вокруг себя сверкающую пыль. В ушах зазвенело стекло разбившейся об пол посуды — выронил, пальцы как-то вдруг ослабли. Вспомнился смущенный Петькин «Упс!..», и как в тесном кабинете вихрем завертелись предметы: бумаги, папки, канцелярские принадлежности, портупея, цветы в горшках, веник, электрический чайник, рукотерник и прочая утварь. Вот в глазах его потемнело, а когда зрение вернулось, оказались они с Петрухой не пойми где.

Кругом стояли радостные люди в обтягивающих разноцветных одеждах и с высокими причёсками в виде разнообразных по форме куч из волосистых шаров размерами с теннисный мяч. В небе, над головами толпы от огромного бирюзового солнца кругами, как по воде, исходили световые волны. Друг Петруха по-свойски обнимался с туземцами, а самого Василия плотным кругом обступили любопытные ребятишки неведомой расы, норовили потрогать, пощупать его.

«Что, вашу налево, тут происходит?!» — вопил Василий Фёдорович в сторону Воронцова. В ответ Пётр Сергеевич лишь виновато улыбнулся ему и, приветливо помахав другу рукой, зашагал в противоположном от Викентьева направлении — к морю, к океану или к подобному им скоплению зеленоватой воды.

Толпа двинулась следом, увлекая опешившего участкового за собой по мелкому оранжевому песку. Людей вокруг было столько, что не имелось возможности разглядеть иные подробности местности, кроме пёстрых гор далеко позади всего этого сборища.

Пётр подошёл к кромке воды, толпа остановилась и стихла. Стоя лицом к воде, он поднял вверх руки и стал выдавать странные па. Справа из толпы отделился какой-то дед, и в точно таком же танце двинулся к Воронцову. Когда расстояние между ними сократилось до метра, они бросились обниматься, а потом, соприкоснувшись лбами, с минуту стояли неподвижно, касаясь ладонями голов друг друга.

Викентьев попытался двинуться в их сторону, но маленькая улыбчивая девочка, на вид лет семи-восьми, остановила его, крепко схватив за руку. Странная парочка — старик и Воронцов, — взявшись за руки, вошла в воду, и шли они пока макушки в воде не скрылись. Толпа начала раскачиваться из стороны в сторону и петь какую-то мантру.

Тут уж участковый не выдержал, вырвался и побежал спасать друга, но встал, как вкопанный, потому что увидел, как Воронцов вынырнул недалеко от берега. Василий облокотился руками о колени и, тяжело дыша, наблюдал, как глава сельского поселения Шатуны, абсолютно голый выходит на берег, держа в руках, очевидно, младенца. Куда делся старик, Викентьев не знал, да и ему было всё равно.

Пётр Сергеевич победоносно поднял ребёнка над головой. Люди на берегу хором что-то выкрикнули и склонились перед ним в поклоне, а потом развернулись и побрели прочь. Улыбчивая девочка подбежала к Викентьеву, повязала жёлтую ленточку на запястье участкового и отправилась догонять свой народ. Затем к нему подошёл Воронцов с ребёнком на руках и метаморфоза, приведшая их сюда, повторилась.

— Точно! — заорал Викентьев и, поднявшись с пола, закатал рукава. Обнаружив на левом запястье жёлтую ленточку, участковый подумал, что, возможно, санитаров вызывать рановато и посмотрел на друга.

Пётр Сергеевич выглядел радостным и уставшим. Пока участковый валялся на полу, Воронцов успел одеться. Младенец спал в кресле.

— Теперь спрашивай, — сказал Воронцов, поднимая и расставляя, расскладывая по местам разбросанные по кабинету вещи.

— Считай, что спросил! — С вызовом отозвался Викентьев и сел на своё рабочее место, косясь на младенца.

Воронцов сел напротив и, положив локти на стол, максимально приблизился к собеседнику.

— Понимаешь, дружище, — тихим уверенным голосом сказал он, — во Вселенной кучева туча всяческих видов разумной жизни, отличных от человечества, и зачастую более продвинутых, чем вы. Я представитель одного из таких видов. Мы не размножаемся уже много тысячелетий, только обновляемся. Сознание же наше имеет не одно тело, а два: старшее и младшее.

Пётр Сергеевич сделал паузу, но Викентьев спрашивал молча, только глазами. Сообразив, что друг его способен выдержать сей психологический удар, Воронцов сел поудобнее и продолжил объяснения.

— Так вот, когда старшее тело приходит в негодность по своим физическим характеристикам, мы совершаем ритуал обновления. Свидетелем этого ты случайно и оказался, попав в поле действия силы, которая выдёргивает межпланетных мигрантов, таких как я, для совершения ритуала из любой точки галактики на родную планету, и возвращает обратно, когда дело сделано.

Оба друга посмотрели на серебристый свёрток. Младенец пошевелился, но не проснулся.

— То есть старик тот… — стал соображать участковый и прищурился, медленно наклоняя голову набок.

— Да, это был я, точнее тоже я, как и он. — Воронцов ткнул пальцем в сторону кресла.

— И что теперь? — закуривая, спросил Викентьев и откинулся на спинку стула. Потом спохватился, замахал руками, разгоняя табачный дым, и потушил сигарету.

— Теперь всё, как у людей: растить буду, воспитывать, взращивать, так сказать, новое сознание.

— Дичь какая! — выдохнул участковый.

— Ну отчего же дичь? — Искренне удивился инопланетянин Воронцов. — Вы ведь делаете то же самое, только в примитивном виде. Связь поколений, преемственность, всё такое. А у нас целый океан видовой памяти, погружаясь в него, мы обновляем себя. Соображай, Вась.

Соображать Викентьев умел, потому в голове его возникло много новых вопросов. Он, было, открыл рот, чтобы задать их, но тут заплакал ребёнок.

— Сейчас нам всем надо отдохнуть, — твёрдо сказал Воронцов и взял плачущий свёрток. — Приходи утром в гости, поговорим.

— Да уж будь уверен, приду.

Викентьев встал из-за стола и подошёл к другу. — Гляди, похож-то как! — заметил он, глядя на малыша.

— Родня, — пожал плечами глава поселения.

Участковый почесал затылок и решил:

— Ладно, Петруха, утро вечера мудренее. Так у нас на Земле говорят.

— Будто я не знаю, — усмехнулся Воронцов, — живу тут с семи годов.

На пороге он обернулся и предупредил друга:

— Наталье моей гляди не сболтни лишка. Я её хоть и люблю, но баба она истеричная.

— Что есть, то есть, — согласился Василий, — но и добрая, этого тоже не отнять.

— А как же! Без доброты, Вась, никуда. Скажу, что тебе в участок подкидыша кто-то принёс, а я забрать решил. Она ведь всю жизнь ребятёнка хотела. Обрадуется!