Убрать ИИ проповедника

Пролог

…1 Разговор в кафе

Богдан стоял на открытой части застеклённого моста Богдана Хмельницкого, облокотившись на парапет и уставившись на то, как ползёт тёмная вода в Москве-реке. Носить редкое имя не так просто, как может показаться со стороны, а если человек его носит ещё и не в честь любимого родственника или какого-нибудь героя, а просто так, неизвестно по какой причине, то имя становится ещё ощутимее, как ноша. С таким именем далеко не убежишь и особо не спрячешься. Имя многое определяет в судьбе, поэтому лучше всё-таки постараться его полюбить. Богдан был совершенно уверен в том, что не обязан своим именем выдающемуся гетману Войска Запорожского, полководцу Богдану Хмельницкому, в честь которого был назван московский мост. Но ему всё равно нравилось, что есть такой мост. Он часто сюда приходил — постоять над водой. А вот фамилия ему своя нравилась — Петухов. В народных верованиях славян петух являлся вещей птицей и наделялся способностью противостоять нечистой силе. Богдан это всегда помнил.

Он взглянул на небо, на котором уплывали остатки серых туч, висевших над столицей последние две недели, и так и замер с задранной головой.

— Молодой человек, извините, пожалуйста!

Рядом стояли две девушки на высоких каблуках, с довольно яркой косметикой, в мини платьях и с маленькими сумочками. Богдан медленно повернул голову в их сторону.

— Сфотографируйте нас, пожалуйста, в полный рост. Чтобы не как селфи, — сказала та, у которой были длинные светлые волосы, вытянутые до состояния целлофановой бахромы.

— Тебя Света зовут? — посмотрел ей в глаза Богдан.

— Да… — робко согласилась девушка.

Чего только не было в её глазах! Разговаривать с таким красавцем в центре Москвы перекрывало все непосильные расходы на дорогу в столицу. Его облик, начиная с синих, как светящаяся лампа в ЛОР кабинете глаз, элегантного пиджака цвета хаки и заканчивая коричневыми ботинками на толстой подошве, приводил её в опьяняющее смятение. Принц. Рыцарь. Телеведущий.

— Свет, ты чё? — слегка подтолкнула её сзади подруга. Она перевела более приземлённый взгляд, чем Света, на молча смотревшего на них Богдана.

— Ты отлично справляешься с гончарным кругом, Нина! — улыбаясь, кинул ей Богдан.

Девушки переглянулись оторопевшими глазами. Если Нина только начала их широко открывать, то Света давно их уже держала широко открытыми.

Нине Богдан тоже нравился. Он не мог не нравиться. Это был парень другого круга, с совершенно другой жизненной орбиты, которого даже в самом центре Москвы редко можно встретить, ну, то есть, можно, но один раз, как сейчас. От него исходила мощь, уверенность, высшая математика. А морда была просто убивающей наповал. Кадык этот… Откуда он знал про гончарный круг, который стоял в подвале бабкиного дома? Как его делить, и на кого он глаз положил — судьбоносный вопрос. У Светки ноги длиннее.

— Свет, сдались тебе эти фотки! Пошли отсюда! Маньяк какой-то! — Нина потянула подругу за руку. Это было непросто, но Света всё-таки сдвинулась с места, — пошли, слышь! В этой Москве одни придурки. Заведёт в какой-нибудь лофт с белыми диванами, где тебя с овчарками не найдут.

— Какими овчарками? Ты о чём? — пролепетала еле слышно Света.

Богдан уже уходил. На паркинге у моста стояла его машина, куда он и направлялся. К восьми надо успеть в клинику. Про девчонок в платьях он сразу же забыл. В кафе на улице «1905 года» его ждала Виктория. Ехать было всего ничего — выехать на Ростовскую набережную и по прямой до второго правого поворота.

Виктория выбрала самый дальний столик, из-за которого было видно всё кафе сразу. Перед ней стоял прозрачный чайник с зелёным чаем, белая чашечка с блюдцем и рядом какое-то шоколадное пирожное, до которого она ещё не дотрагивалась. Одного взгляда в её сторону было достаточно, чтобы определить её социальное положение — достаток, который не вызывает ни малейшего сомнения и которым уже не кичатся, а просто давно в нём живут. Как точно живут в плане чувств и планов на будущее, это, правда, другой вопрос. На пальце блестел крупный бриллиант, бежевый летний костюм из грубого шёлка удачно оттенял её светлые волосы, уложенные лёгкими волнами, на стуле рядом лежала сумочка молочного цвета с золотой фурнитурой из кожи экзотической рептилии. Виктория сидела, подставив под голову открытую ладонь левой руки. Глаза были грустные, а выражение лица задумчивое. На вид ей можно было дать лет сорок, собственно, ей и было сорок два года. Она тут же увидела Богдана, едва зашедшего в кафе, и широко улыбнулась, махнув рукой.

— Я купила билеты. Через два дня самолёт. Не могу ещё поверить, что увижу детей.

— Вы им сообщили о приезде? — спросил Богдан.

— Я попросила одного надёжного человека им это сказать. Осторожно. Ещё не уверена, что всё кончилось. Лечу кривым рейсом.

— Мужу сейчас не до вас.

— Богдан, как я вам благодарна! За всё, не только за это. Я не могла уехать, не повидавшись и не поблагодарив.

— Виктория, смотрите на всё, что случилось, как на большую удачу. Просто так получилось.

— Ничего себе, просто получилось, — она нервно провела рукой по волосам, — Богдан, хочу вас поставить в известность, это мало, кто знает, но… мои дети не его дети.

— Вы хотите сказать, что ваш муж не является физическим отцом ваших детей? — удивился Богдан.

— Точно это я и хочу сказать. Закажите себе что-нибудь. Здесь отличные пирожные без сахара.

— Я выпил бы кофе, — он сделал жест смотревшему на него официанту, — продолжайте, Виктория.

— Так получилось, что я осталась с двумя маленькими детьми после гибели их отца в очередной пьяной драке. Язык не поворачивается сказать «настоящего отца». Знаете, есть такой тип конченых алкоголиков и раздолбаев.

Богдан кивнул.

— После этого кошмара, пошла работать маникюршей в закрытом салоне на Рублёвке. Обрезать кутикулы — не большая наука. Туда брали девушек с высшим образованием развлекать гостей. Я, смешно сказать, астрофизик. Орлов предложил мне сделку. Ему нужна была видимость семьи и прочее. Я согласилась, потому что не было сил жить.

— Сколько было детям?

— Саше три, а Маше два. Совсем маленькие. Отчаяние, Богдан. Никому не пожелаю. Но мать есть мать.

— Мать — это, говорят, сильно. Мне вот не пришлось это испытать.

— У вас не было матери? — с сожалением спросила Виктория.

— Не было. Я детдомовский.

— Но вы — особенный случай, что уж там. Надо же! Она бы вами гордилась.

— Он их усыновил? Ваших детей? — вернулся к теме разговора Богдан.

— Да, конечно. Он, правда, ими никогда не занимался. Просто их не замечал. Поселил нас в том самом огромном доме, который я хотела продать, обеспечивал довольно щедро, работать мне, естественно, запретил. Как только им исполнилось семь и восемь отправил учиться в заграничный пансион. Они теперь плохо говорят по—русски.

— А с вами он … Как он к вам относился?

— Никак. Секса не было, мы жили в разных комнатах. Разве что завтракали вместе иногда. Ездили на приёмы, когда ему было нужно показаться с супругой, так сказать. У него была не только личная секретарша Марина, кстати, очень приятная женщина, с которой я мало общалась, но вряд ли она была больше, чем секретарша. Я это чувствую. У него была ещё и отдельная уборщица его кабинета, куда кроме неё никому нельзя было входить. Тайская женщина, не говорившая по-русски, или делавшая вид, что не говорит. Что уж там было в этом кабинете, что даже Марина не могла видеть, трудно сказать. Не удивлюсь, что сексом он занимался с какими-нибудь игрушками-роботами, с него станет. Через какое-то время он разрешил мне заниматься живописью и покупать картины, если мне что-то нравилось. В этом смысле он мне доверял, я ни разу не купила неинтересное. Сама стала брать уроки, стала потихоньку писать. Он тут же мне оборудовал студию в доме.

— В принципе, неплохо, — улыбнулся глазами Богдан.

— Знаете, он странно относился к деньгам. У меня было такое чувство, что он их достаёт из какой-то волшебной комнаты. Бизнесмены так себя не ведут. Он слишком спокойно смотрел на деньги. Трудно объяснить. С одной стороны, он их любил зарабатывать и берёг каждую копейку, а с другой стороны, с той, которую видела только я, он мог тратить десятки тысяч долларов на ерунду, на неоправданно дорогие услуги, вещи. Мог купить мне колье за полмиллиона долларов, которое я никогда не просила.

— А драгоценности считались вашими или его? Где они хранились? Простите за любопытство, но это опять же имеет дело к моему расследованию, если можно так выразиться.

— Они считались моими. Я брала в поездки всё, что хотела. Один раз я потеряла кольцо с турмалином, ну, даже это был не турмалин, а его редкая разновидность.

— Параиба, наверное, — вставил Богдан.

— Да, забыла, с кем имею дело, параиба, конечно. Расстроилась. Подняла полицию на ноги. В Италии было дело. Но кольцо так и не нашли. Приезжаю, а он уже всё знает. Сказал, чтобы была внимательнее и всё. Представляете?

— Да, странно как-то. Вы часто уезжали?

— Как сказать… На отдых он меня отпускал. Я даже сама выбирала, куда мне поехать без оглядки на стоимость отеля или СПА.

— Вас послушать, Виктория, вы жили в каком—то беззаботном благополучии, если не считать, конечно, ситуации с детьми.

— Я стала алкоголичкой, Богдан. Запойной алкоголичкой. Иногда даже думала, что это мой покойный муж мне прислал привет с того света. Но на то были свои причины. Представляете себе, что вы живёте с человеком, который никогда ни о чём вас не спрашивает, кроме физических передвижений и, может быть, содержания съестных запасов. Вы для него биоробот, круг общения которого строго ограничен. Его, по существу, и не было — ни друзей ни подруг. Сначала я держалась, как могла, занималась спортом, купила себе лошадь, плавала в бассейне, писала акварельки. Мало этого, я написала несколько статей о мало массивных галактиках, о нетипичных, с низким темпом металличности.

— Правда? Карликовые галактики? Удивительно!

— Ну, да. Они и есть, наверное, те строительные кирпичики, из которых построен наш мир. Меня они привлекали ещё со студенческой скамьи.

— И что же? Вам удалось опубликовать ваши статьи?

— Я получила полный запрет на занятия подобными вещами. Какая публикация! Он пришёл в такую ярость, как будто я написала порнографический роман, где главная героиня ослица Рафаэла живёт с сельским учителем.

— Вполне современно, —Богдан сделал маленький глоток кофе.

— Мы ругались тогда, как два грязных доходяги из-за последних ста рублей. Что уж там было, от чего он рассвирепел, я так и не поняла. Для меня это был удар. Взял с меня слово, что я никогда не буду заниматься «этой галиматьёй», так и визжал: «этой примитивной галиматьёй». Называл меня последними словами. После склоки я и начала пить.

— Забудьте. Постарайтесь всё забыть. Прошлого нет. Остаётся опыт, который трансформируется и делает нас мудрее. Мне это очень хорошо известно.

— Но вы такой молодой, чтобы так говорить об опыте, Богдан, — она немного стушевалась и пожалела, наверное, что это сказала, потом вздохнула, посмотрела на нетронутое пирожное и продолжила, — хотя, разве можно до конца понять человека? Прошлого нет. Как просто! Я замолчала тогда из-за детей. Он же пригрозил, как обычно, что будут проблемы и так далее.

— Какие проблемы? Возвращать же он их не собирался, мне кажется.

— Он лишал меня возможности их видеть. Так было не раз. Разговаривала по скайпу с ними я только раз в месяц по полчаса с каждым. Постепенно они отдалялись. Кто знает, что они обо мне думали, и как им преподносилось то, что будучи такими состоятельными людьми, мы к ним не приезжаем, не возим их на море, например.

— Они знают, что ваш муж не их физиологический отец?

— Да, — вздохнула Виктория, — они всегда это знали. Один раз я, правда, выклянчила своим хорошим поведением поездку с ними на яхте по Средиземному морю. Прекрасная была поездка. Он с нами, слава Богу, не поехал. Но хватит об этом, Богдан.

— Почему? Всё правильно. Я ещё не всё понял про него.

— Да уж. Субъект, что надо. Есть ещё одна вещь, которую я хотела вам сказать.

— Что же? Я слушаю.

— Я думаю…— она немного наклонилась, чтобы быть поближе к Богдану, который сидел на противоположной стороне столика, — Я думаю, что Игорь в опасности. Спрячьте его. Вы это можете, — Виктория пристально посмотрела ему в глаза.