Схватила его за волосы и заставила посмотреть себе в глаза.

– Что ты там видишь? Что видишь?

– Себя, – сказал срывающимся голосом.

– Потому что там ты. Везде во мне ты. Я состою из тебя, а ты из меня. Ты можешь

меня ненавидеть? Давай! Возненавидь меня! Можешь?

(с) Черные вороны 8. На дне. Ульяна Соболева

Люди боятся кошмаров, а зря, гораздо страшнее проснуться после сна, в

котором ты был безумно счастлив, и понять, что на самом деле ничего этого нет

и…ты находишься в жутком кошмаре наяву и только мечтаешь, чтобы уснуть

снова. И не можешь навсегда…Потому что есть маленький комочек, которому ты

нужна, а тебе временно…ты временно под наркозом. Вспомнила, как в больницу

попала…Как открыла глаза и увидела лицо медсестры. Явь отличалась от

сна…Наяву все случилось совершенно иначе.

– До выкидыша себя довела. Организм слабый, измученный и родами, и

новой беременностью. Дамочка, кто ж такой перерыв делает? Сколько сыну?

Полгода? Кормите ж еще! А у вас уже девять недель беременности было!

Рука невольно сама легла на живот. Боже! Неужели? Один раз…один

единственный…

– Как до…до выкидыша?

Едва слышно спросила я, чувствуя, как боль возникает постепенно

издалека. У нее очень острые клыки.

– Вот так. Кровотечение открылось, и плод замер. Пока были без сознания,

вас в операционную и почистили.

Прижимая руки к груди, отвернулась, кусая губы. Больно. Как-то по тупому,

по ужасно тянучему больно. Осознание, что во мне умер ЕГО малыш,

окончательно ударило по нервам, и мне стало так плохо, что, казалось, я

задохнусь.

– Успокоительное кольните! У нее приступ панической атаки!

– Нннет…не надо… я кормлю. НЕ колите. Сейчас пройдет.

Хватаясь за горло и поднимаясь на постели, чтобы сесть и отдышаться.

Потому что я вроде бы дышу, а внутри кислорода нет.

– Пусть хоть валерианки дадут.

Послышался голос Ларисы Николаевны.

– Если ничего серьезного, я ее забираю домой.

Боже, мне кажется, я все это видела во сне… в своем счастливом сне,

только в нем мой ребенок выжил и…Айсберг пришел за нами.

– Ничего серьёзного. Выкидыш произошел на маленьком сроке. Надо сдать

все анализы. Через пару недель провести плановое УЗИ, проверить – ничего ли

там не осталось. Развитие эмбриона соответствовало девяти неделям. Сколько

там на самом деле – непонятно, так как, насколько я поняла, менструация не

возобновилась, верно?

Я кивнула. С одного раза. Одного единственного раза. Меня же уверяли, и я

знала, что пока кормишь, обычно не беременеешь, у меня и в мыслях не было.

Наверное, я была бы ему рада…Еще одному ребенку от Айсберга. А теперь я

совершенно пустая. Из меня словно выскоблили не только моего малыша, но и

куски моей души.

В кабинет кто-то зашел и позвал врача. Я услыхала издалека.

– Ты слышала, что в морге ментов полно?…тело Мишки, бывшего следака,

нашли. Расчлененное. Выбросили на свалку, там его собаки трепали, говорят, еле

опознали. Бомжи наткнулись.

– Ужас какой… с ума сойти! Да ты что!

– Ага. Теперь весь город перевернут.

– А таким тихоней был, а тут на тебе – и уволили за преступления, и

теперь…так зверски убили.

– В тихом омуте, Наташа…

Я глаза закрыла, и меня опять затошнило. А ведь права была Лариса

Николаевна. Это ОН. Больше никто так жутко наказать не мог. Никто так жутко и

так быстро и…так нагло. Или я просто хотела бы в это верить. Не присматривает

он за мной. Он исчез. Он нас с Льдинкой бросил. Оказывается, каждый раз

осознавать это больнее, чем в прошлый.

– Ну что? Пишем отказ от госпитализации и домой? Или подержим вас

немножко? Проверим?

– Нет, домой. У меня ребенок маленький там. Мне не до больниц.

– Ну пишите тогда отказ и езжайте. Если что, возвращайтесь и

госпитализируем.

– Спасибо. Надеюсь, не придется.

Потом наклонилась ко мне.

– Не переживайте, так бывает. Вы молодая еще. Забеременеете еще.

Переждите полгодика, и можно снова пробовать. Как раз ваш малыш подрастет.

Папочку успокойте и сами не переживайте.

А мне захотелось еще громче заорать от боли, разрывающей всю душу.

Плевать его папочке. На все ему плевать.

***

Открыла глаза и села на постели, тяжело дыша. Скоро полгода, как нет от

него ничего. Нигде ничего, как будто исчез человек, как будто испарился

совершенно… И закрадываются мысли, а вдруг с ним что-то случилось? Вдруг

он…вдруг что-то страшное, что-то не поддающееся человеческому пониманию. Я

устала ждать вестей каждый день. Устала плакать и не понимать, что происходит.

Я правду знать хочу. Любую правду. Пусть даже самую болезненную и страшную.

После того сна я так и не пришла в себя. ОН мне снился и снился…Именно

тот сон. Как он кольцо мне на палец надевает, и как я говорю ему «да».

Бесконечно долгий сон и такой счастливый, что после пробуждения хочется орать

и выть от адской боли пустоты.

– Свадьба – это плохо, дочка.

Лариса Николаевна налила кофе мне в чашку, когда вышла в три часа ночи

следом за мной на кухню. После выкидыша молоко пропало, и я кормила Льдинку

кашками и постепенно вводила самую обычную «взрослую» еду. Вернулась к

кофе, иногда ужасно хотелось закурить. Но ведь я не курю и не курила никогда…а

в память подбрасывала этот ошизенно любимый запах сигарет, его парфюма и

запах кожи. Его кожи.

– Свадьба снится к смертельной опасности и к неприятностям. Себя в фате

видела?

Кивнула и отпила горячий напиток, кончики пальцев казались холодными и

не согревались даже от кофе. Ноги тоже ужасно замерзли.

– Я…мне уехать надо, – вдруг решительно произнесла я и увидела, как она

вздрогнула. А…мне вдруг стало понятно, чего я хочу и что мне нужно сделать,

чтобы не сойти с ума.

– Что значит уехать?

– Да…мне надо уехать. С одним человеком встретиться и узнать все про

НЕГО.

– Марина! Я даже слышать этого не хочу!

– Мне…мне кажется, с ним случилось что-то ужасное, что-то очень плохое.

– Пару месяцев назад ты считала, что худшее, что случилось – это то, что

он тебя бросил.

– Да, я так считала. Тогда. А сейчас с каждым днем все страшнее, потому

что такие люди, как он, вот так не исчезают. Батурин политик. Он мог залечь на

дно на какое-то время, но не исчезнуть.

Лариса Николаевна отодвинула от себя чашку с чаем.

– Ты какую ночь не спишь?

– Я сплю.

– Ложь! Ты не спишь! Я вижу, как ты возле окна стоишь…как ходишь по

комнате слышу. Тебе бы к психологу сходить. Да, непросто принять, когда

мужчина отворачивается, но так бывает у нас женщин. Плюс выкидыш…Это все

нелегко принять, но такова жизнь. Понимаешь?

– Понимаю…но это не тот случай. Не тот.

– Тебе очень хочется в это верить.

– Мне кажется, я это знаю. Я должна уехать. Вы побудете с Льдинкой?

Она сильно сжала руки, сдавила так, что побелели костяшки пальцев.

– Куда ты поедешь?

– К человеку, который может знать, где…он…Хочу увидеть и поговорить

лично.

Я знала ее адрес, помнила его наизусть и от всего сердца молилась, чтобы

она никуда не уехала и не исчезла так же, как и ОН.

Нас с этой женщиной связывало многое, в том числе и вражда. Я помнила

все то, что она сделала и как помогала Людмиле…Боже! Мне страшно подумать,

что она была моей матерью. Уж лучше быть сиротой и никогда не знать о такой

родственнице.

Я все еще не переварила свое родство с ней, такое родство. НЕ

переварила то, что моя собственная мать от меня отказалась и предпочла ничего

обо мне не знать… а когда узнала, то сочла лучшим выходом – убить меня. Все,

что нас с ней объединяло – это адская и невыносимая любовь к одному и тому же

мужчине…как и Надю, мою самую настоящую мать. Все мы, как проклятые, были

обречены сгореть дотла от любви к Айсбергу.

Мне было страшно подумать о том, как я буду скучать по Льдинке… Мы

никогда так надолго не расставались, я даже в дороге постоянно вздрагивала от

мысли о моем малыше и о понимании, что я ужасно буду тосковать по моему

мальчику. Но, наверное, я была бы не я, если бы не поехала искать его…Мне

казалось, что я буквально всеми своими фибрами чувствую – с ним что-то

случилось.

И ОНА могла об этом знать. Эта женщина. Эта ведьма, которая многое

изменила во мне и сделала меня той, кем я являюсь сейчас.

Я поднялась по знакомой лестнице вверх, подошла к знакомой двери и

позвонила в звонок. Услыхала тявканье собаки, вся подобралась. У кого угодно

могла быть собака. Дверь открылась, и я замерла, увидев на пороге женщину с

красивой укладкой и аккуратно накрашенным лицом.

– Здравствуйте, Эллен.

– Мон шери…это вы? А точнее, вы ли это?

Тонкая рука приспустила очки, чтобы получше меня рассмотреть.

– Похудела, одета в безвкусицу, прическа мрак, макияж отстойный, или как

там говорит молодежь?

– Можно я войду?

Наверное, какие-то секунды она все же думала, но потом посторонилась и

впустила меня. Как и всегда мне дали тапочки, у меня забрали пальто. В ее доме

ничего не изменилось. Все также пахнет Шанель «№19», все также к нему

примешивается аромат трав и лекарств, а еще одиночества и старости. Сама

Эллен тоже изменилась. Сдала. Хотя и ухаживала за собой, по-прежнему с

маникюром, по-прежнему с идеальным макияжем, и на одежде ни одной

складочки, а на колготках – морщинки.

«Запомни, деточка – морщины на колготках хуже дырки и стрелки»

– Мятный чай?

Я кивнула. Сердце тревожно бьется, и, кажется, я сейчас хлопнусь в

обморок, так меня свела с ума эта встреча, как некое звено между ней и

Айсбергом, как зыбкий мостик, перекинувшийся из прошлого в настоящее. И

настолько невыносимая тоска по нему, так, что выть захотелось и рыдать

навзрыд. В горле пересохло и перехватило дыхание.

– Не оттопыривай мизинец. Что за мещанские замашки?

Она нарушила молчание, пока мы пили чай и смотрели то в сторону, то друг

на друга. Невольно убрала мизинец. Потом все же спросила.

– Вы…вы знаете, где он?

– Кто?

Деланно с любопытством спросила она. А по глазам видно – она знает, о

ком я спрашиваю.

– Петр.

– Так ведь умер, царствие ему небесное.

Я резко поставила чашку на стол, а она оглянулась по сторонам и

приложила палец к губам. Я вздрогнула, понимая, что она имеет в виду – в ее

доме может быть прослушка. На секунду забывая кто он и что вокруг него

вертится, в кого меня угораздило…вот так, что теперь кажется, я к нему припаяна

ржавым железом, вросла в мясо.

– Пошли прогуляемся, девочка. Зайдем в кондитерскую, купим печенье.

Помянем Питера. Он был для меня очень близким человеком. Я его безгранично

любила.

И я вдруг поняла, что за все мое время пребывания в ее доме – она ни разу

не назвала мое имя. Эллен не изменилась и оставалась сама собой даже спустя

время.

Выдохнула и отнесла чашку в раковину. От одного слова «помянем»

становится мутно и тошно.

– Да, конечно. Помянем.

Мы оделись, и она подала мне мою сумочку…потом посмотрела на мой

чемоданчик и отрицательно качнула головой. Это означало, что остаться я у нее

не смогу, и лучше его забрать прямо сейчас. Я ее поняла и чемодан прихватила с

собой. Мы отошли на несколько метров от дома, она выключила свой сотовый,

осмотрелась по сторонам. Пристально осмотрелась, явно не упуская ничего из

вида. Потом посмотрела на часы. Как будто куда-то спешила или кого-то ждала.

– Зачем приехала? Уезжай отсюда! Нечего тебе здесь делать! Оставайся

там, где была!

Зашипела на меня, и мне вдруг захотелось ее расцеловать. Ничего не

изменилось. Она все такая же…Я хочу обратно, туда…к нему. Почему-то так

болезненно по-идиотски хочу. Я бы, наверное, повела себя совсем иначе.

– Я хочу…хочу знать, где он!

– Умер! – отрезала она.

– Нет! И вы об этом знаете! Я уверена! Он не умер… я лично лечила его

раны! Я хочу…хочу знать, почему он умер для меня?

– Если ты этого не знаешь, значит так надо! Нельзя найти того, кто давно

исчез с лица земли! И не хочет быть найденным!

– Эллен! Заклинаю вас! Пожалуйста! Мы же не были врагами, и вы знаете

кто я…ей! Знаете! Прошу вас! Помогите мне его найти!

– Уезжай, Марина! Так будет безопасней для тебя и твоего ребенка!

– Не будет…Только рядом с ним. Я не уеду, слышите? Я заночую под

вашей дверью, под вашим домом, как собака! Я не дам вам прохода!

– Ну какая же ты дура! Как была, так и осталась идиоткой!

– Пусть! Плевать! Называйте, как хотите! Я хочу знать, что с ним

происходит!

– А раньше не хотела! Раньше бежала от него, как от прокажённого!

Ненавидела! Вот и продолжай ненавидеть – целее будешь!

– Я…люблю его, Эллен.

Она выдохнула и схватила меня за руку.

– Уезжай, глупая ты…нельзя его искать!

– Я буду! Слышите? Буду! И от вас не уеду!

– Уедешь! Тебе нельзя здесь оставаться! За мной постоянно следят!

Так…давай дам номер телефона и позвонишь ему сама.

– Кому? Петру? – аж сердце зашлось.

– Нет! Какому Петру! Гройсману позвонишь. Он мне запретил…но я тоже

рисковать не хочу. Ты, как и всегда, придурошная. Подставишь меня.

Вытащила ручку из сумочки и написала на моей ладони.

– Выучи наизусть. Нигде не записывай.

– Спасибо! – сжала ее руку, но она выдернула пальцы.

– Из-за тебя Милы не стало. Ты многим на горло наступила только своим

существованием. Но…я слишком люблю ЕГО, чтобы ненавидеть тебя. Уходи. И

больше никогда сюда не приезжай. Ты уже давно не моя забота. А я вспомнила

как увидела ее впервые…Это была наша последняя встреча и прощание. Она

умрет спустя несколько дней. Некролог о ее смерти я увижу в газете, всего на

один абзац. А пока я могу только вспомнить нашу с ней первую встречу.

***

– Как отвратительно вы орете! Примерно так же отвратительно, как и

одеваетесь!

Женский голос заставил меня обернуться. Передо мной стояла

женщина…без возраста. Из тех, по кому видно, что они совсем не юные и даже

не молоды, но их шарм и красота идеальны настолько, что кажется, у вас

перехватывает дух от одного взгляда на них. Такой могла быть Коко

Шанель…наверное, или…или Джулия из «Театра» Моэма. Да, такой могла

быть именно Джулия Ламберт с серебристыми прядями волос, уложенными в

короткую, изысканную, пышную прическу, умопомрачительными синими глазами

и точеной фигурой балерины.

– Идемте, Мэри, вас привезли ко мне. И меня зовут Эллен.

У нее был легкий акцент и очень красивый бархатный голос. Кутаясь в

роскошную шубу, женщина последовала к дому, и я поплелась за ней, а следом

Глеб с моим чемоданом.

Едва мы вошли в ее квартиру, в голову ударил запах дорогих французских

духов и…какого-то раритета. Здесь было уютно, и в то же время отдавало

временем. Мебель с завитушками на ножках, тяжелые шторы, хрустальные

люстры на высоких потолках и белый рояль в гостиной.

– Пьер сказал, зачем отправил вас сюда?

– Нет.

– Ну да…не в его стиле сообщать женщине о своих намерениях.

Пьер…как интимно звучит его имя, произнесённое ею. Интимно и с

любовью. С трепетом.

– Снимите ваши ужасные туфли и оставьте возле двери. Тапочки в

шкафу у вешалки.

Она прошла грациозным шагом куда-то вглубь квартиры, а я поискала

тапки и, надев их, поторопилась за ней. Стало нудно, скучно и ужасно

захотелось сбежать. Зачем я здесь? Я хочу домой…к нему. Почему он не

приехал и не сказал мне об этой поездке?

– И…зачем я здесь?

– Хотя бы для того, чтобы научиться открывать рот, когда это нужно,

и уметь вовремя замолчать. А еще не опускаться до уровня слуг и не

верещать на улице, как истеричка. Ума не приложу, где он вас подобрал…но

работы будет очень много.

Она сняла тонкий шарфик, сложила на тумбу возле зеркала и поправила

свои невероятно красивые густые волосы. Он…отправил меня учиться у нее?

Кто она ему?

– Я не хочу. Я вас не знаю, и в мои планы не входило проводить время

с…вами…

– Вы не хотите? – она рассмеялась и с жалостью на меня посмотрела,

как будто всем своим видом говоря мне, что ее вынудили снизойти до меня.

Я судорожно глотнула воздух и попятилась назад к двери.

– Я могу вернуться к себе?

– Можете. Вас не заставляют здесь находиться.

– Тогда я, пожалуй, поеду обратно.

Она поднесла к губам тонкий мундштук и прикурила от изящной

зажигалки.

– Как пожелаете. Я говорила Пьеру, что эта затея может быть

неудачной.

Усмехается загадочно и презрительно. И я чувствую себя рядом с ней,

как та второсортная актрисулька чувствовала себя рядом с Джулией, когда та

играла на сцене.

Ну вот и хорошо. Вот и прекрасно.

Я снова надела свои туфли, натянула пальто.

– Тапки поставьте обратно в шкафчик!

Я смотрела на грозовые тучи, сбившиеся в темно-сизые обрывки грязной

ваты, нависшей над старыми домами. Казалось, небеса вот-вот рухнут на

землю. Мои давно уже рухнули, и я не знаю, какими правдами или неправдами

держусь, как выживаю. Мне уже не верилось, что когда-то я была счастлива,

улыбалась, смотрела на небо и испытывала какие-либо эмоции кроме вот этих

мрачно-давящих жутких ощущений, что меня разрывает на куски.

(с) Черные вороны 8. На дне. Ульяна Соболева

– Здравствуйте, это я.

Голос звучит хрипловато, дрожит так, что мне самой трудно дышать.

Потому что боюсь, что повесит трубку, заблокирует меня, пошлет подальше.

Страшно, потому что он моя единственная надежда, и понимание, что сейчас все

зависит только от одного его слова, заставляет дрожать от страха. Просто вот так

быть в волоске от собственного апокалипсиса и сходить с ума в ожидании. И мне

кажется, прошло не полгода, а целая вечность… я не видела моего Айсберга

целое столетие, и за это время я медленно угасала, медленно превращалась в

жалкое подобие себя самой. Как же это невыносимо – быть с ним, но еще более

невыносимо – быть без него.

– И? – у Гройсмана твердый голос с командными и очень властными

нотками, и я уже перестаю верить самой себе, что когда-то этот человек был

каким-то испуганным дворецким, казался мне противным и жалким стариком. Как

же я тогда ошибалась…Как же гениально он играл свою роль, и теперь я

понимаю, почему его выбрал Петр – Гройсман сильная, несгибаемая и

выдающаяся личность. И если я сейчас не буду убедительной, у меня ничего не

получится. Я могу остаться ни с чем.

– Почему ты сюда звонишь? Разве мы с тобой не попрощались навечно?

– Я хочу знать. Я не уеду отсюда. Я выйду на дорогу, я пойду к

журналистам… я лягу под поезд. Я просто так не сдамся. Где ОН?

– Оставайся там, где стоишь, за тобой приедут.

И отключился. Оглянулась по сторонам. То, что за мной следят, уже

понятно. Но зачем я им? До сих пор нужна? Откуда он знает, где я? Как он верно

сказал – мы же попрощались. И какое-то адское облегчение – он мне поверил.

Наверное, потому что я, и правда, дошла до того, что могла бы все это

совершить, в безумном желании найти ответы на свои вопросы. В адском

желании увидеть Петра хотя бы один раз.

Я прижала руки к груди. Замирая и слушая, как стучит собственное сердце

где-то в горле. Посмотрела на сотовый – пришла смска от Ларисы Николаевны – у

них все хорошо. Защемило внутри нежностью. Она мне, и правда, очень близка,

ближе кого бы то ни было. Почти как мама. ЕЕ защита и любовь греют душу

только от понимания, что ты кому-то нужен и кто-то с волнением спрашивает «как

ты?». И, наверное, это самое сильное, самое преданное проявление любви — вот

это простое словосочетание, в котором вложено все тепло человеческого сердца.

Не долгие беседы по душам, не беспрерывные звонки и болтовня о здоровье, а

просто два слова «как ты?».

Ко мне подъехала машина, приопустилось стекло. Как же они быстро. Как

будто, и правда, находились где-то рядом со мной.

– Марина?

Кивнула и села в машину. Человек мне незнакомый, но я точно интуитивно

знаю, что его послал Гройсман. Я уже могла узнавать людей, работающих в этой

сфере. Я их чувствую за версту. Поворот головы, прямая спина, уверенная

посадка и эти руки на руле. Они словно напружинены. Они сделаны из жидкого

металла и совершенно лишены человечности. Роботы. Именно таким мне всегда

казался и Айсберг. Только он был выкован из самого льда, словно вытесан

неумолимым художником в нереальной, невыносимой красоте холодного света,

доводящий своей ледяной красотой до одержимости. Говорят, лицо стирается со

временем? Ложь. Я помнила не только его лицо, я помнила и сеточку морщин в

уголках глаз, зная наизусть сколько их там, я помнила темно-синие точки-крапинки

в его глазах и светлую голубизну солнечной Арктики.

Машина была без номеров, но ее ни на одном посту не остановили.

Выглядывая в окно, я увидела, что мы едем в спальный район города. Значит,

скорее всего, домой к Карлу Адольфовичу…Вспомнила, как называла его

Гитлером, и улыбнулась слегка сама себе.

Когда я увидела Гройсмана, я не удержалась и почувствовала, как по

щекам текут слезы. Он сунул руку в карман и протянул мне аккуратно сложенный

платочек.

– Моя покойная жена всегда говорила, что у мужчины обязательно должен

лежать в кармане пиджака платок, чтоб утереть женские слезы.

– Правильно говорила…

Вместо того чтобы вытереть лицо, я бросилась к нему в объятия и ощутила,

как он обнимает меня в ответ, как поглаживает мою спину.

– Я тоже скучал по тебе…Мэри. Упрямая девочка.

И от этих слов стало очень горячо где-то в горле, защипало глаза еще

сильнее и захотелось разреветься. Но он отстранил меня от себя и поджал губы.

– А теперь скажи, какого черта ты приехала? Закончились деньги? Я,

кажется, позаботился о том, чтоб тебе хватило на три безбедные жизни, и тебе, и

ребенку.

– У меня закончились нервы…закончились слезы, закончилось все, что

могло быть без него.

– И ты приехала, чтобы кинуться ему в объятия?

Говорит жестко, отрывисто, а сам наливает мне чай и достает конфеты в

красивой коричневой коробке, завязанной серебристой нитью. Коллекционный

шоколад. Я видела такой в доме Айсберга.

– Я приехала увидеть его…узнать, как он.

– Нормально. Вот я тебе ответил. Теперь ты уедешь?

– Нет. Не уеду. Мне нужно с ним встретиться, один раз. Я готова ради этого

на что угодно. Просто увидеть и сказать несколько слов, просто…посмотреть в

глаза. Пожалуйста.

– Ты не сможешь увидеться с Петром. Даже если бы я этого захотел.

– Почему? Он…он не хочет меня видеть? У него…у него другая женщина, и

он отрекся от меня?

А внутри бешеный, дикий страх от мысли, что он мог умереть, от мысли, что

могло случиться непоправимое.

– У женщин только одно на уме… Нет.

– Тогда почемуууу?

– Петр в тюрьме!

– Я хочу его видеть…

Гройсман поставил чашку и посмотрел на меня из-под круглых очков. У него

очень настырный взгляд, пронизывающий, ковыряющий до костей. Как же раньше

он казался мне совсем другим. Вот почему Петр настолько безоговорочно ему

доверял – Гройсман предан ему до невероятности.

– Я, кажется, русским языком сказал – он в тюрьме.

Я услышала. Только принимать отказывалась. Как и отказывалась верить в

то, что не смогу с ним встретиться, не смогу дотронуться хотя бы до его руки.

Возвращаться ни с чем. Возвращаться и понимать, что я поставила крест на всем,

что было раньше, на своей любви.

– А я русским языком сказала, что хочу его видеть.

Наверное, это был момент откровения для меня, для него. Потому что мы

оба помнили, как я стремилась избавиться от этих отношений, сбежать. Помнили,

как я ненавидела Петра и кричала, что желаю ему смерти. Боже…я даже дошла

до того, что ударила его ножом, а теперь…наверное, если бы не Льдинка, я бы

могла умереть вместе с ним и ради него.

– То есть ты считаешь, что вот так просто сейчас сели и поехали?

Сказал с насмешкой. Язвительно и посмотрел мне в глаза с укором…как

будто мы с ним вместе вспомнили одно и тоже.

– Не считаю…я хочу знать, что нужно сделать, чтобы его увидеть…Я не

уеду, понимаете? Я не сдвинусь с места. Хотите, я встану на колени и буду вас

умолять. Я буду целовать ваши ботинки и просить вас, заклинать помочь мне.

Встал со стула и склонил голову к плечу. Это раздражение во взгляде и

пренебрежительный жест рукой. Такой, словно я ему надоела.

– Девочка, ты можешь давить на меня сколько угодно. Если ты думаешь,

что я привез тебя сюда, потому что ты начала меня шантажировать, то ты

ошибаешься и очень сильно. Ты здесь, потому что я не хотел, чтоб ты стояла там

на улице одна со своим чемоданом и не знала, куда тебе пойти. Любая истерика

может стоить тебе жизни. Тебе и твоему сыну. Но ты об этом даже не думаешь!

Когда он это сказал, я сильно вздрогнула.

– Считаешь, никто не знает о твоем существовании? Ты настолько наивная

идиотка? Мне всегда казалось, что ты эксцентричная, но не тупая. Тебя спрятали

и спрятали хорошо. Замели все следы. Никто и никогда не смог бы тебя

найти…Но ты самостоятельно вылезла из укрытия и усложняешь всем жизнь. Как

только поймут, кто ты такая – ты превратишься в то самое слабое место, по

которому так легко найти Петра, в орудие давления, шантажа и ультиматумов в

лучшем случае. В худшем – тебя просто убьют. Тебя, твоего сына, твою эту

Ларису Николаевну и даже ее соседей, чтоб меньше народа трепалось. Так что

давай вали отсюда, пока никто не пронюхал.

– Я никуда не поеду…Я хочу увидеть Петра. Я хочу ему помочь…хочу…я

просто больше не могу быть вдали от него. Поймите…не могу.

По щекам градом покатились слезы. Меня просто трясло от отчаяния и

этого невероятного ощущения бессилия.

– Не моги. Мне насрать. Давай, всё. Разговор окончен. Тебе пора. Коля

отвезет, куда скажешь. Хочешь, дам еще денег?

– Нет…

– Нам дорогого стоило его спрятать. Сделать так, чтобы он исчез, и никто

не мог его найти. Но ты только одним своим появлением ставишь под удар все то,

что мы делали все это время. Откажись от него…как он отказался от тебя!

И слышать это не просто больно, а невыносимо. Настолько больно, что я

захлебываюсь слезами. Отказался…оказывается, услышать это вот так,

настолько прямо и откровенно было намного болезненней, чем если бы с меня

сняли кожу живьём.

– Я не понимаю…

Медленно ответила, а потом рухнула перед ним на колени и обняла его за

ноги. Вцепилась изо всех сил, вцепилась так, чтоб он не мог пошевелиться, не мог

от меня отпрянуть или оттолкнуть, мои пальцы скрючились и дрожали, а его

штанина мгновенно стала мокрой от моих слез.

– Пожалуйста, заклинаю, умоляю, сделайте что-нибудь…вы ведь такой

хороший, такой умный, такой…Прошу вас, Карл Адольфович…я люблю его, я так

сильно и безумно его люблю, что готова на все. Прошу вас…Ведь есть какой-то

выход…вы ведь можете придумать. Умоляююю…

Он просто оторопел. Вытянулся в струну и застыл словно изваяние.

– Не рви мне душу, дочка.

Хрипло, срывающимся голосом.

– Представьте, если бы я ею была…если умоляла вас, как отца. Дайте

увидеть…дайте хотя бы издалека.

– Ты не понимаешь, о чем просишь.

– Заклинаю! Я умираю…мне кажется, что я живу под землей, в могиле и

больше не вижу света. Мне кажется, я в вечной темноте или ослепла, потому что

не знаю, как жить без него дальше.

Смотрел на меня долгим взглядом сверху вниз, потом поправил очки. Он о

чем-то думал. Напряженно, с борьбой, с внутренним апокалипсисом, который

отразился на его лице и запутался между седых косматых бровей, которые

сошлись на переносице его длинного и крючковатого носа.

– Ты можешь отправиться к нему только в одном качестве…и то нет

гарантии, что он этого захочет и не отправит тебя на хер.

Сказал и резко выдохнул, словно сожалея о своих словах. Словно понимая,

что лучше бы он этого не произносил, и обратно этих слов теперь не вернуть.

– В каком…?

– В качестве дорогой элитной шлюхи.

Кровь отхлынула от лица и заставила сердце бешено заколотиться. Я

могла ожидать чего угодно, только не этих хлестких и в какой-то мере очень

страшных слов.

– Согласна? Если не выберет…пойдешь ублажать другого мужика. У Петра

там право первого. Если не захочет, ты будешь подстилкой любого морального

урода, который заплатит за твою дырку. И что он с тобой сделает, неизвестно

никому.

Судорожно сглотнула и стиснула пальцы. Сердце бешено колотилось, и в

горле пересохло так, что хотелось закашляться, но и на это не было сил. Я вся

превратилась в каменное изваяние.

– Да, по любой причине можешь стать девкой другого. Иногда проституток

меняют местами. Это риск. Это настолько огромный риск, что я говорю тебе это

прямо сейчас. Так, чтобы ты знала. Ты сейчас будешь играть в русскую рулетку, и

мы не знаем, не выстрелишь ли ты себе в голову.

– Я…я готова на любые риски. Как…как это происходит? Что я должна

сделать?

Поднял меня за локоть с пола и усадил на стул.

– Зарегистрирую тебя в агентстве, которое поставляет девочек зэкам. Не

просто отморозкам, а элитным влиятельным людям, которые по той или иной

причине оказались за решеткой. У них есть достаточно денег, чтобы баловать

себя всякими ништяками. Начиная от сигарет и мобильника, и заканчивая

наркотой, шлюхами и даже сауной. Обычно новенькие и красивые проходят через

клиентов вип. Петр – клиент мега вип. У него есть право выбора девочки первым.

Но…он может от него отказаться по любой причине. Буквально банальной

«сегодня не хочу», и тогда тебя возьмет любой другой следующий за ним, и никто

не сможет отказаться. Ни ты, ни агентство, которое тебя поставляет. Дней десять,

а то и четырнадцать тебя будет еб*ть во все дыры какой-то зек. И ты ничего не

сможешь сделать. Только терпеть. Какой ты потом вернешься к своему сыну

неизвестно…Так что думай. Никто, ни одна живая душа не предупредит Петра

насчет тебя. Потому что некому и потому что не надо.

– Я…согласна.

– Он может подумать что угодно на твой счет…абсолютно что угодно, и

никто не подтвердит, что ты не шлюха, которую отправили сосать у зэков за

огромные бабки по доброй воле, а то и по огромному желанию продать свою

дырку подороже.

– Я согласна.

– Уверена?

– Уверена.

– Хорошо…Значит с этого момента ты больше не будешь Мариной. Ты

будешь девочкой агентства, в которое я тебя отправлю. Я маякну, что это для

НЕГО…но не могу дать тебе гарантии, что ты не попадешь к кому-то другому.

– Пусть… я рискну.