— Ну что, еще по одной, Любаш, и спаточки?

— Свет, мне хватит, правда.

— Ты у нас останешься сегодня? Или я обижусь. Сильно обижусь. Смотри, я тебя предупредила.

Я все понимаю. Ну и или почти все. Кроме одного: куда укладывать Любовь Михайловну? Мама вообще головой не думает, похоже. У нас же все кровати с диванами заняты. Не на полу же важной гостье стелить?

Вернулась я домой вся заплаканная, так и не ведая, в каких масштабах расцарапала лицо Роману. Но, судя по тому, во что превратились мои руки, ему не повезло, от слова, совсем. Так и не решилась поглядеть на результат своих стараний. Но зато поняла, в какой агонии колотился Роман, когда осмыслил, что натворил в ту ночь.

Роман довел меня до квартиры, но заходить со мной не стал. Понятно, в таком виде, да еще в порванной рубашке ему нельзя показываться не только перед Ариной, но и перед своей матерью. Да и моя мама хай бы такой подняла, что всех соседей пробудила бы.

И что бы я сказала Любови Михайловне, если б она увидела сына в таком состоянии? Да, пронесло, не увидела. Но увидит же. Не сегодня, так завтра увидит. Как буду в глаза его матери смотреть завтра? Она ведь добра мне желает, переступив через себя, пришла сюда и выложила все, как есть, без испуга и без прикрас, чтобы попытаться достучаться до нас всех и упрашивать не пороть горячку.

А я же в ответ на ее доброту поступила более чем подло и эгоистично. Да еще и Романа отпустила, не зная, сможет ли он машину вести после такого. А вдруг он в обморок снова упадет, и вторая авария будет? И я останусь в том виновата.

Надеюсь, в этот раз обойдется. Буду наивно верить, что он завтра сам позвонит и скажет, что доехал без происшествий и что с ним все в порядке.

Постояв в ванной, потупив какое-то время и смыв кровь с рук и лица, я сняла и завернула в пакет кольца, из которых от ударов повылетали камни. Выбросила их в ведро, даже складывать, чтобы потом продать в качестве лома или отлить что-то более качественное, не стану. На этом золоте чужая кровь, не нужно его держать в доме.

Затем, насколько это было возможно, пригладила растрепанные и застывшие солнечными лучами, а точнее, лепестками мерзлого одуванчика после бомбёжки, пряди волос и вернулась на кухню.

Присела на табурет рядом с бабушками-выпивохами, гляжу на них с тоской и непониманием.

А эти две пьянчужки, мама и Любовь Михайловна, до сих пор обсуждают, останется она у нас или нет.

— Так неудобно вас стеснять… — монотонно гудела Любовь Михайловна. — У вас и так в квартире места нет. Но, и чтобы Ромка меня забирал, не хочу. Извините, но я лучше тут останусь. Такой он меня еще не видел.

Любовь Михайловна икнула в подтверждение тому, что накидалась более чем прилично, а затем залилась краской. Комично она выглядит сейчас.

Я и представить не могла, что Любовь Михайловна способна пить до победного состояния «нестояния». Это все моя мама ее, правильную, надоумила талант в себе новый открыть. Моя мама непьющая, конечно, но, если ей налить, перепьет любого, даже самого стойкого мужика, у которого в том занятии богатый и очень завидный опыт. Как говорится, глотка у нее луженая, а язык всегда как помело, и алкоголь в крови для того излишен.

Я же никого не трогаю, сижу и думаю о своем. Делаю вид, что слушаю их. Тело мое здесь, а вот мысли сейчас там, где Роман. Интересно, как далеко он отъехал? И отъехал ли? Вставать, чтобы поглядеть в окно, стоит ли там его машина, не хочу и не могу. Ноги не держат.

— Даша, а где Рома?

Спустя какое-то время я медленно повернулась на голос.

Любовь Михайловна пьяно таращится на меня и что-то бегло говорит при этом. Слышу отчасти ее штилевые фразы, отчасти бульканье, будто под водой нахожусь. Я где-то на глубине сейчас плаваю, потому что уши неслабо закладывает. Скорее всего, давление подскочило, надо бы померить. Перенервничала я знатно.

— Почему он не зашел, Дашенька? Ты его не впустила? И что это с тобой? Странно ты выглядишь.

— И правда... — мама моя тоже сконцентрировала на мне пристальное внимание, а затем расхохоталась. — Где ты лазила, красотка? Вы с Ромкой, что, подрались или ступеньки вместе пересчитали, а поделить поровну хотели, но не смогли? А прическа у тебя… Ишь, как пудель нечёсаный. Что сидишь, глаза навыкате? Блым-блым, блым-блым… Ой, не могу с тебя! Ты б себя видела сейчас, дочка! Улыбнись, зубы ж при тебе остались! А дружеский Бобслей — это не про вас с Ромкой, предпочитаете экстремальное одиночное катание. Ромка, дай угадаю, зубами по бетону проехался, а ты — пальцами, а затем патлами подмела, чтобы уж наверняка выделиться и обойти его по очкам. А надо тебе было, только поняла, что падать собираешься, на шею к нему запрыгивать, за уши хватать и рулить ими. Смелости не хватило, что ли? Или думала, что Ромка этого позора не стерпит? — мама сообразила, что ее словечки меня не веселят, а потому прокашлялась и продолжала начатую тему, но уже всерьез. — Ладно, отстаю, шуток ты все равно не понимаешь. Даша, угрюмая ты наша. Так как все случилось, расскажи по порядку.

— Ну почти так... Ничего от вас не скроешь, блин. Ну упала я. Роман не зашел, потому что поехал домой. Спешил он. Мы обсудили с ним кое-что, и разошлись. В общем-то, так все и было…

М-да, вру я очень неубедительно и тягомотно, но отвечать более-менее внятно все же придется, чтобы не вызвать у них никаких подозрений, хоть и нет смысла отнекиваться и спорить с теорией «не в бровь, а в глаз» в мамином исполнении. Глядя на мои руки, создается такое впечатление, что к Роману я по дереву спустилась, а не на лифте. Причем, быстро спустилась, без помощи ног.

— Хорошо ты упала. Это из разряда «рожденный ползать» … Когда ж ты летать научишься уже и сдрыснешь из-под моей юбки. Ой, быстрее б тебя мужу отдать, пусть он терпит твои заскоки вместе с плохим настроением. — мама развела руками, продолжая при этом ехидничать и ржать как конь. — Удивительно, что лицо твое уцелело после смертельного номера. А говорят, пьяным падать безопасней. Где-то я читала, как один дурак выпрыгнул из окна высотки, будучи нетрезвым, и выжил. Встал и пошел, представляете? Вот чудеса науки! А был бы трезвым, шлепнулся б, и поминай как знали. Костяную лепешку б соскребали с асфальта. Небось, и Ромка рядом с тобой упал, если не на тебя сверху. Кровь, смотрю, на тебе чужая. Вон на кофте пятна, а лицо, как ни странно, не побитое. Ромка нос разбил, что ли?

— Наверное. Разбил нос и вытер об меня. Или губу... Мы оба поскользнулись на катке перед подъездом и какое-то время пролежали в обмороке. Потому я не особо помню, что случилось.

— Судя по твоему, дюже унылому настроению, разговор о важном почти удался. Ну и? — мама придвинулась ближе и уставилась на мои руки. —Теперь вы все между собой порешали? Мир, дружба, жвачка? Когда свадьба, обговорили хоть?

— Наверное, ее не будет. Свадьбы этой. — я опустила взгляд и глубоко вздохнула. Стыдно мне. Роман меня, идиотку, теперь стороной обходить будет. Небось, жалеет, что жениться на мне хотел и что дочка у нас есть общая. — Если Роман захочет, то я соглашусь. Но он вряд ли захочет, потому и я не хочу настраиваться на хорошее. Лучше уж не надеяться, чтобы потом не огорчаться...

— А почему он должен передумать? — мама, встрепенувшись, погладила меня по голове. — Ромка же не из тех павлинов, у кого семь пятниц на неделе. Правильно я поняла, Любаш? Они с Женькой твоим разные?

— Ромка другой, не такой как Женя. Так ты решила с ним попробовать налаживать контакт, Даша? — Любовь Михайловна, услышав в моих речах то заветное, сразу повеселела. — Я так рада за вас, мои милые. Простила его? Ну или…

— Я просто согласна выйти за Романа. Насчет «простить» пока не думала. Это и многое другое нужно решать на трезвую голову. Но зато теперь мы оба виноваты, а не только он. Вы уж извините, но это я так, к слову. — налила себе вина, которое теперь стояло на столе взамен распитому коньяку, и, осушив рюмку залпом, даже не поморщилась. Незаметно влезла в меня та порция, надо бы повторить, а то и вкуса почувствовать не успела.

Не могу сказать ни себе, ни им, что простила Романа. Не простила, и ему ничего внятного не ответила. Просто смолчала, потому как не хотела его обижать. И так вон, что вычудила со своим внезапным вторым дыханием и пьяным рассудком, который руководил моим поступками, а теперь со стыда сгораю… Сейчас-то я понимаю, что сглупила, можно было как-то иначе попытаться искоренить в себе чувство неловкости и победить страх.

В итоге, я показала себя не с лучшей стороны, но, тем не менее, дело уже сделано, и назад время не повернуть. Женщину, как говорится, украшает ее слабость и женственность, а мускулинность, навязанная извне, отбирает то естественное, что нам, женщинам, присуще и дано самой природой. Именно женская слабость привлекает сильных мужчин и побуждает их проявлять заботу и внимание.

А моя же слабость и женственность приказали долго жить. И теперь мы с Романом оба монстры, потому я и не строю из себя ангела, у которого однажды насильно отобрали и сожгли крылья на моих же глазах. Не ангел я, и никогда им не была. Все мы люди не без греха, но по сути, в чем-то я куда хуже Романа. Он хотя бы всегда жил правильно и оступился всего лишь раз, а я только и делаю, что допускаю ошибки. Сколько себя помню, мама меня практически не хвалила, только отчитывала. То я не так сделала, это не так… А я не исправлялась, просто шла напролом, терпела придирки и показывала при этом, что мне все равно. На самом же деле мне не хватало похвалы всегда, потому и выросла я такой твердолобой.

Сейчас так и подавно хвалиться нечем. Не поймут они меня, если скажу, как все произошло на самом деле, и откуда на моей кофте взялась кровь Романа. Боюсь даже глядеть, что стало с пуховиком, если и на кофту попало немало.

Бедный Роман... С другой стороны, у мужчин кровь не обновляется, а я ему, считай, дала шанс избавиться от всяких там гадостей, что в его крови поселились. Теперь почувствует себя лучше…

Успокаивай себя дальше, Дарья. Ты даже не знаешь, выжил он или нет. Идиотка… Надо было хоть кольца не надевать. Поздно раскаиваться и думать, как надо было поступить, когда самооценка твоя упала и находится где-то между полом и земным ядром, а Роман уже пострадал. Руки мои до сих пор пламенем горят. Кажется, я их отсушила, а потом слишком долго подержала в снегу, хоть и не чувствовала холода, иначе бы вытащила их и не издевалась над собой. Жарко мне тогда было настолько нестерпимо, что разделась бы догола, если бы не Роман, который стоял рядом и обнимал меня, не давая этого сделать. Но сейчас это жгучее ощущение мало-мальски, а прошло. Огонь внутри погас, оставив взамен чувство опустошенности и никчёмности; обугленное пепелище вместо души, пустое и нафиг никому не нужное.

Это ведь правда. Я никому не нужна, даже себе.

Мне страшно оттого, что я могла убить и при этом чувствовала отраду и необычайный прилив сил. Я способна улыбаться и при этом наносить удары. Сегодня руками, а завтра в руках моих может оказаться нож…

Эта жуткая истина хлещет больнее любой, даже самой жесткой плети, да и зародившийся во мне процесс проявления жестокости как способа утвердиться перед другими, печален, но уже необратим.

Я знаю, что смогу повторить это снова, но смогу ли сдержаться, если в следующий раз почую, что жертва проявила слабость, развязывая мне этим руки?

Тяжело это признавать, но, победив один страх, я заимела другой. Я начала бояться саму себя.

Только маме и Арише я нужна такая дурная, и то пока они не узнали, что я наделала, когда ненадолго отлучалась.

Мама, выложи я ей правду с порога, сразу дала б мне по голове, затем бы связала и вызвала неотложку, чтобы меня, неуравновешенную психичку, оградить от ребенка и пролечить как следует до состояния безобидного овоща. Если б не выбила из меня дурь самостоятельно, а она вполне на это способна...

Раздумываю о насущном, перетираю все это по нескольку раз и начинаю потихоньку понимать, что мы с Романом не такие уж разные люди, если присмотреться повнимательнее. Роман тоже никому не нужен, кроме матери, брата и Арины.

Мы похожи с ним не только в этом: мы оба неправильное, оба дикари по отношению к нормальной человеческой любви и заботе. Нас предали и продолжают предавать, нас как не понимали, так и не понимают; а мы, как можем, так и влачим свое существование, невзирая на камни, попадающиеся на пути, и об которые мы то и дело спотыкаемся, но все равно движемся вперед.

В данный момент мне кажется, что мы с Романом подходим друг другу, причем идеально. Мы будто две половины одного целого, как бы дико и неправильно это не прозвучало. Вполне возможно, что завтра я проснусь с этой глупой мыслью и первым делом покручу у виска и посмеюсь с самой себя.

А возможно, что и нет. Потому что мне так думать комфортно и просто, мне хочется знать наверняка, что я, наконец-то, села в свой поезд, на котором доберусь до конечной станции, и не будет больше никаких пересадок. Мне нравится видеть в Романе образ того человека, который создан только для меня и любит только меня, проще представлять, что Роман и есть тот самый принц, которого ждала. Причина этому вполне логична: ведь я замуж за него иду, жизнь с ним связываю, да и дочь свою единственную родила от него же. Как тут думать иначе, когда судьба сама все решила за нас?

Только бы Роман не передумал... Я бы на его месте бежала куда подальше от такой жены, которая может и задушить ни с того ни с сего, и яду подсыпать, припомнив старые обиды, и топором зарубить, пока спит.

Мне же так не хочется, чтобы Роман исчез после всего, что мы пережили вместе. Не уверена в том, что Роман не уйдет, но и удерживать не стану, гордость не позволит так опускаться.

Такая вот загвоздка…

— Даш, ну ты с Аринкой тогда примостишься. — мамин голос отвлек меня от риторических рассуждений, которые все успешней заводили мой разум в тупик. — А Люба на твоей скрипучей койке, где пружины в попу упираются, поспит, лады?

— Лады. — кивнув маме, я криво, но искренне улыбнулась при упоминании о своем любимом «царском ложе».

Пружина та гадкая уже несколько лет как впивается туда, куда ее не просят, а на новую кровать жалко тратиться. Буду спать на старой до тех пор, пока каркас не просядет так, что моя спина достанет до пола. Эта кровать пришла ко мне из детства. Сколько себя помню, всегда на ней только и спала. Еще одеяло любила из верблюжьей шерсти, зеленое в шашечку. Одеяло то давно как моль пожрала, а кровать прошла со мной сквозь годы и осталась. Память, все-таки… трудно расстаться с тем, что напоминает о детстве.

Взяв кружку с полки, я подставила ее поближе к бутылке и подмигнула маме, намекая на продолжение пьяного банкета. Рюмка с кукольной дозой сейчас слишком мала, чтобы реанимировать меня и вернуть к полноценной жизни.

— Наливай, только с горкой. Ты умеешь, я знаю. Составлю вам компанию. Пока спать не хочу.

Не последую я совету Романа, не пойду купаться и спать, чтобы проснутся завтра иной. Другая жизнь мне не нужна и даром, поняла это с запозданием, правда. Я хочу жить там, где есть и будет он. Только там и только с ним.

Роман Быков, прежде мой заклятый враг, к которому испытывала глубокую ненависть и очень ранимую тягу, а ныне мой будущий муж, которого я, как ни крути и не буйствуй, не хочу терять.

Не знаю, получится ли у нас создать семью в обычном понимании этого слова. Но я хочу попытаться ему понравится, хочу угодить ему как жена, хочу, чтобы он был рядом со мной и дал Арине замечательное будущее. Роман мне нужен куда больше, чем я могла представить себе когда-то с другими. Ни один мужчина так меня не цеплял, ни к кому я так не тяготела и не привязывалась. Хочу видеть Романа только таким, каким привыкла его видеть, со всеми его недостатками, пошлыми намеками и смешками. Даже буду рада слышать его издевательское «моя хорошая» хоть каждый час, пусть Роман только обнимет меня еще, спокойствие подарит и погладит по макушке, как сделал сегодня. Как же с ним уютно рядом находиться, когда мы оба молчим и ни о чем друг другу не напоминаем...

Роман обязан понять, почему я сорвалась, и не должен отказаться от брака. Не может же он просто взять и испариться после всего, ведь пообещал, что поможет мне справиться с душевной болью и прогнать тоску.

Зря я себя накручиваю плохими мыслями, ведь завтра Роман позвонит обязательно. Он не относится к той категории людей, которые бросают слова на ветер.

***

Полночи я слушала, как поют за стенкой наши приличные бабушки. Они так и не легли спать, сидели и горланили то хиты их бурной молодости, то о своем, бабушкинском, перетирали. Слишком много тем для разговоров эти неугомонные женщины подняли за раз, и до следующего утра их обсудить времени не хватит, даже если очень хорошо постараться.

Когда кто-то из них начинал впадать в грусть и монотонно вздыхать, другая запевала песню. Особенно популярностью пользовались «Зачем вы девочки, красивых любите?» и «Черный ворон». Именно эти две песни бабули по-солдатски чеканили с периодичностью через две других, менее плаксивых и более современных. Ну и Лолита с ее «Пошлю его на небо за звездочкой» разок проскакивала в меню, правда, дальше припева дело у них не двинулось.

Арина спит крепко, ей все равно, что конкретно ее бабушки распевают и распивают сейчас. Соседям, кажется, их народное творчество тоже спать не мешает. До сих никто не постучал в стену или в дверь с угрозами вызвать полицию, если они не смолкнут.

А я лежу на полу, чтобы перегаром на дочь не дышать, и тихо смеюсь в подушку. Удивительные они женщины! И как моя мама раньше не разглядела в Любови Михайловне родственную душу? Да такую родственную, что не оторвешь их теперь друг от дружки. А говорила, что выдерга она старая, не общайся с ней и с остальными Быковыми. Угу, а теперь что?

Откинув логику и заткнув уши, я позволила себе шалость и представила, что Роман тоже здесь, со мной в этой комнате. Почему-то мне очень сильно захотелось, чтобы он сидел с нами и увидел все это собственными глазами. Представила, как бы он отреагировал, лицезрев Любовь Михайловну в таком виде. Но я бы отвлекла его кое чем другим, более важным. Ну и рядом бы мы спали сейчас, втроем с дочкой.

Лежу и мечтаю, поглаживаю свою руку и представляю, что это делает Роман. Теплом приятным веет от той невероятной и противоречащей прежним суждениям мысли, почему-то. Страх мой многолетний улетучился, гнев сгинул вместе со страхом. Мне спокойно на душе, легко и уютно. Роман же пообещал, что так случится. Выговорилась от души, если так можно назвать мой слет с катушек, и полегчало.

В конце концов, это когда-нибудь должно было произойти. Психологический эффект бумеранга сработал безотказно. Много кто меня третировал, гнобил и пытался раздавить. Я же годами терпела все это и не позволяла себе такой роскоши взять и выплеснуть наружу истинные эмоции. Никогда не давала никому сдачи, просто принимала любые удары от судьбы и от людей. А тут раз, и неконтролируемый взрыв, а за ним наступило облегчение. Роман ведь еще в прошлом году говорил о том, что мне необходимо выговориться. Как в воду глядел… Лучше бы я доверилась ему еще тогда, и не было бы всего этого.

Худо-бедно, с ошибками и тумаками, но половина пути осталась за спиной. Впереди самое основное: как и когда познакомить Арину с отцом. И тут снова возникает проблема… Не хочу в этом деле торопиться, а на меня давят со всех сторон, не давая тянуть резину дальше. Наверное, все дело в том, что я хочу решить сама, когда и как это сделать, а у меня снова и снова отбирают право выбора.

А может, это я слишком медлительна, или же все вокруг меня спешат? Но все равно я мать, а значит, последнее слово должно быть за мной, и только за мной. Встреча Арины и Романа должна пройти в моем присутствии. Я так хочу. Нет, не боюсь, что что-то между ними может пойти не так. Всего лишь хочу поглядеть на этих двух счастливцев. Позавидую своей дочке белой завистью и всплакну втихую, ведь мне за свои тридцать лет так и не посчастливилось увидеть родного отца и поговорить с ним хотя бы минуту. Даже фотографий его ни разу не видела. Мама сожгла все снимки, в том числе и свадебные, а памятные вещи его выбросила.

А вот у Ариши моя печальная история не повторилась и уже не повторится, хоть я и проводила вполне четкую и устойчивую параллель с собственной жизненной ситуацией и ситуацией дочери. Арише повезло в сотни раз больше, чем мне, ведь у нее есть отец, который ее любит и которому не плевать, как она и что с ней. А это о многом говорит. По крайней мере, для меня, никогда не знавшей, что такое папина любовь. А дочь моя этого заслуживает и вполне может узнать.

Я готова поделиться с Романом собственным смыслом жизни. Пусть приходит к нам. Завтра же обрадую его, как только доберусь до офиса.

Пора менять друзей и что-то в себе.

Менять паденье на полеты…

ВИАгра, «Сумасшедший».

Дарья.

Вопреки моим грандиозным планам, Роман в понедельник и даже во вторник не появился ни в офисе, ни у нас дома. Не звонил, не писал, не приходил. Пропал бесследно тот лечебный кот, как будто и не было его.

А всё я ждала и ждала, впустую считая дни и не выпуская из рук мобильник, и даже ночью держала его под подушкой, чтобы не пропустить звонка. Волновалась страшно, куда исчез Роман, и все ли с ним хорошо, но позвонить самой было совсем уж неловко и стыдно.

Видимо, зря я так беспечно понадеялась на то, что Роман не передумал на мне жениться. Он, как мне видится, посидел в одиночестве, поразмыслил хорошенько, на какой кошмар подписался, и понял, что ему это не надо.

Что и требовалось ожидать, Роман отвернулся от меня так же легко, как и поворачивался. Либо же он ждет, что я сама сделаю первый шаг и позвоню. Возможно, это так. Но я, как женщина, жду первого шага от мужчины, и сама не стану напрашиваться на общение, если ему этого не нужно. По-моему, это вполне логично.

Но почему же Роман молчит? Неужели тяжело кратко обозначить ту причину хотя в сообщении, а после молчать себе дальше сколько приспичит? Может быть и такое, что дело вовсе не в отказе Романа от брака, и в его поведении имеется несколько иное основание, о котором я не предполагаю. Но как узнать наверняка, если я стесняюсь ему позвонить и напомнить о себе?

Возможность выяснить мучившую меня причину я получила уже во вторник и немедля воспользовалась этим шансом.

Вечером мы с Аришей прибыли в гости к ее бабушке, Любови Михайловне Быковой. Та еще днем по телефону упросила меня остаться у нее на ночь. Аргумент для того привела нерушимый: она же в нашей квартире ночевала, стесняла нас своей худосочной тушкой, а теперь настала наша очередь. Потеснить Любовь Михайловну, конечно же, не получится, ведь в доме ее два этажа и куча комнат, но компанию мы составим с большим удовольствием.

Дочка моя, только переступила порог шикарного особняка, сразу взялась третировать свою бабушку расспросами о том, где папа и почему его нет здесь.

Любовь Михайловна поначалу отмалчивалась, как партизан на допросе. Благо, эта неудачная пародия на «скользкого ужа, извивающегося на сковородке» продлилась недолго; Ариша ее, молчунью, разговорила после того, как в обиде надула губки. Та и растаяла.

В итоге, Любовь Михайловна сдалась, но не совсем; принялась лгать не краснея, что дела рабочие ее сына поработили, и ему пришлось срочно уехать в главный офис, потому как он настолько незаменим, что без него там ничего не сдвинется с мертвой точки. Насколько затянутся те невероятно важные дела сына, Любовь Михайловна не располагает ни подробной информацией, ни хотя бы ориентировочной. В общем, отделалась она обтекаемыми фразами, которые обычно прокатывают.

Ариша в тот бред бабушки, совершенно не умеющей врать красиво и гладко, поверила, а я вот не настолько доверчивая особа. Для меня это вообще не отговорка, а пустой треп как реакция на приставучие раздражители, чтобы мы поскорее от нее отвязались.

Настолько сильно Роман занят, что даже сообщение написать некогда? Не верю, и все тут. Но придется закрыть эту тему, ведь правды от его матери все равно не добиться.

***

Накормив нас с Аришей до отвала, Любовь Михайловна предложила переместиться в гостиную и закончить ужин чаепитием там.

Пока мы с дочкой завороженно наблюдали за тем, как потрескивают поленья в удивительно красивом камине, а это зрелище и впрямь затягивало, нещадно убивая время, Любовь Михайловна вошла в комнату с подносом, на котором уместились три чашки, чайничек, гора выпечки и шоколадных конфет, которые любит ее сын. Так пояснила Любовь Михайловна, заметив мой интерес при виде знакомой обертки.

Роман знает толк в шоколаде, и, кажется, я начинаю понимать, почему. Гормон радости он, как мужчина, обделенный женским вниманием, берет только из шоколада. Мне даже жаль его, озабоченного беднягу.

Хорошо, что Быковы к полноте не склонны, а то раздуло бы Романа за восемь лет уплетания сладостей вместо удовлетворения сексуальных потребностей, да так раздуло бы, что двери в офисе пришлось бы расширять, чтобы Роман смог попасть в кабинет.

— Ну, мои хорошие? Вам нравится у меня дома?

— Да, баба Люба! У вас классно! — Ариша громко облизнулась при виде шоколада и, в предвкушении бесконтрольного поедания того, чего не разрешает в большом количестве есть мама, то бишь я, но позволяет бабушка, а потому мама смолчит, потешно потерла ручки.

— Кушай на здоровье, внученька. Расти на радость своим родителям и нам, бабушкам твоим. Мы все тебя очень любим. Никогда об этом не забывай.

Любовь Михайловна поцеловала Аришу в макушку, а затем разлила чай по чашкам.

Только села в кресло, ей пришла в голову гениальная идея; задумчивый вид ее сразу бросился в глаза. Помычав пару мгновений, Любовь Михайловна щелкнула пальцами и подошла к стеклянному шкафу, какое-то время водив взглядом по полкам. Отыскав то, что нужно, она достала толстый фотоальбом в кожаном переплете темно-синего цвета и вернулась к нам.

Я подвинулась и села на край дивана, чтобы дать возможность Любови Михайловне поместиться между мной и Аришей.

Сейчас будем смотреть семейные фотографии четы Быковых… Так я подумала поначалу, но на самом деле, как узнала немного позже, этот альбом был посвящен всего одному человеку.

Любовь Михайловна, любовно погладив обложку, открыла альбом на первой странице и повернулась к Арише.

На старой черно-белой фотографии был изображен голенький мальчик, лежащий попой кверху, довольно милый, щекастый и улыбающийся.

— Посмотри, Ариночка, это самая первая фотография твоего папы.

Этот мелкий складчатый карапуз, больше напоминающий беззубого, но до опупения счастливого шарпея, и есть тот самый Роман? Хмурый и дотошный тип, которого я знаю?

Присмотрелась к чертам лица ребенка повнимательней, еле сдерживая при этом умиление, готовое вот-вот показаться на лице, но не скрываемое взглядом. Какой Роман был хорошенький, когда кусаться не умел. Весь излучает счастье, даже попа его, кажется, улыбается.

— Когда он был маленький, ползал везде и всюду. Очень любил укрываться тазиком. Да! — Аришка рассмеялась, а Любовь Михайловна продолжала рассказывать историю о темного прошлого ее сына. — Вот перевернет тазик дном кверху, залезет в этот домик, спрячется и сидит молча. Час сидит, два сидит, а мы с папой бегаем по дому с криками и ищем его. Думаем, ребенок наш пропал или украл кто. А еще твой папа, Ариночка, очень старательно прятал от нас соски-пустышки. Помню, как я отучала его, отберу все соски и в кроватку его спать укладываю. Время проходит, слышу «чмок-чмок». Подхожу к кроватке, нету соски. Сын спит. Только отошла, опять «чмок-чмок». На третий раз я встала у двери и прислушиваюсь. Так папа твой, оказывается, поныкает соски под подушку, под матрас и ждет, когда я уйду. Обнаружила я столько сосок, и самые первые где-то он отыскал, были. Запас стратегический был в кроватке. Вот такой вот у тебя папа бережливый. С ним не пропадешь…

— Соски — это и наша больная тема. — с большой охотой я поддержала, хоть и давно утратившую силу, но изрядно наболевшую тему. — Как долго мы отучали Аришу, а она все не хотела расставаться с ними. Думали, безнадежно, уже в садик с соской пойдем, но в какой-то момент до Ариши дошло, что это не красиво и что над ней будут смеяться, и сама отказалась от них.

— Нельзя так говорить насчет детей. Дети есть дети. Заставлять их ничего делать не надо. Они сами знают, когда наступает время осваивать одно занятие и бросать другое. Вот старший мой самостоятельно изъявил желание помогать мне по дому, в отличие от младшего, который до сих пор этого не делает. Я обоих воспитала так, что дела домашние — сугубо женское дело, а мужчины даже посуду мыть не обязаны, не то, что пыль протереть или погладить занавески. А вот сынок мой старший, папа твой, Ариночка, когда его папа погиб, понял сразу, как мне тяжело управляться одной, и помогал мне морально и физически. Чем старше он становился, тем усердней старался. Работал и учился, ведь денег не хватало. Золото, а не сын. Горжусь им и буду гордиться. А Женя как был маленьким и капризным, так и остался. Ну ладно, что-то мы вперед сильно забежали. Давайте по порядку обо всем.

Любовь Михайловна медленно перелистывала страницы альбома, подолгу останавливаясь на каждой фотографии и что-то рассказывая. С каждым снимком была связана определенная, эмоционально подкрашенная история из жизни Романа.

Память у Любови Михайловны отменная, даже я много чего не помню уже из раннего детства дочери, хоть это было относительно недавно, если сравнивать с детством ее отца.

По мере того, как черно-белые фотографии закончились и сменились цветными, я начала понемногу улавливать очевидное сходство Романа нынешнего и тогдашнего. Ну а если смотреть на его образ в целом, то можно подумать, что это два разных человека. Жизнь его знатно потрепала, не позавидуешь.

Слушая о его школьных годах, первых пятерках, двойках, поступлению в университет и прочем, мало интересующем меня, я мысленно приближала тот момент, когда дело дойдет до взрослых фотографий Романа. Но альбом был невероятно толстый и забитый, кажется битком. Любил Роман фотографироваться до аварии, да и ни на одной фотографии я не видела его грустным или серьезным. Всегда улыбка до ушей и открытый добрый взгляд.

Не то, что сейчас…

Подобравшись, спустя несколько минут, показавшихся для меня вечностью, к его взрослой жизни и первых днях работы в офисе, в котором он сейчас числится как заместитель генерального директора и где закончилась юность и началась его молодость, меня так некстати отвлек телефонный звонок.

Мама моя беспокоится, что нас так долго нет, на часах уже половина девятого вечера. А я забыла позвонить ей, замоталась совсем. Да и расстроилась я, что Романа нет в доме у матери, вот и вылетело из головы то важное.

Чтобы не отвлекать Любовь Михайловну от рассказа и не мешать им, я вышла из комнаты. Надеюсь, что я не пропущу историю о том, как Роман женился.

Мама моя даже обрадовалась, что мы сегодня не придем и завалила меня отчетами о том, как сегодня встретилась с соседкой и как она нам теперь завидует. Сказала, что позовет в гости эту соседку Таньку, а в миру самую отъявленную сплетницу. Хочет похвастаться, что папа Арины вернулся со спецзадания. И то, что говорить другим соседям, она продумала до мелочей. Роман — суперкрутой спецагент, который участвовал в какой-то тайной разработке чего-то не менее секретного и побывал в плену.

Теперь о нас весь дом будет думать, как о героях боевика.

Ну мама дает… Ей бы в Аншлаге выступать, цены б не было.

Она не возражает против того, что мы находимся в доме Быковых, и Любовь Михайловна для нее больше не старая сварливая баба и не грымза со старческим маразмом, которую пора усыпить, чтобы не напрягала. Они с моей мамой теперь подружки закадычные.

Пока болтала с мамой, побродила по дому, оценивающе изучая все вокруг. Представила, что я здесь живу, в том доме, где прошло детство Романа.

Потом меня потянуло обратно в гостиную. Отлучалась я ненадолго, как показалось.

Любовь Михайловна тоже разговаривала по телефону. Рядом с ней сидит Ариша с закрытым альбомом, прижатым к груди, широченной улыбкой и сверкающими глазками, обращенными на бабушку.

Уж не Роману ли звонила та ушлая бабушка, пока меня не было?

Любовь Михайловна, только увидев, что я зашла и наблюдаю за тем, что она делает, тут же окончила разговор и соорудила на лице вид как ни в чем ни бывало.

— Ну что, продолжим рассказ?

***

Нам с дочкой выделили комнату Романа. Но на сей раз войдя туда, я не увидела инвалидной коляски, угол был пуст. Куда-то ее снесли, чтобы люд вроде меня не пугать и с толку не сбивать.

Ариша, разместившись на кровати, вся залипла на фотоальбоме. Моей дочери вполне комфортно находиться здесь, в спальне, которая принадлежит Роману, лежать на кровати, на которой совсем недавно спал Роман. Она чувствует себя в своей тарелке, будто не в первый раз уже бывала тут.

А мне не по себе. Такое ощущение, что Роман вот-вот зайдет в комнату и увидит нас. Понимаю, что его нет ни в доме, ни в городе, но все равно внутри поселилось странное предчувствие: ощущение, что он здесь, не отпускает и тяготит, вдобавок ко всему прочему.

Дарья.

После купания Ариша не захотела расставаться с фотографиями отца. Улеглась прямо с ними, вся светится от счастья, на соседней подушке разместила открытый альбом, обняла его и уснула быстрее, чем я успела переодеться в рубашку Романа, которую отыскала в шкафу. Ни сказок Арише не надо, ни песенок в моем исполнении. Папа своего ребенка заочно убаюкал. Молодец, папа…

Я же не могу сомкнуть глаз. Лежу в его рубашке, аккуратно вытащила альбом из-под руки дочери, неслышно перелистывая страницы, рассматриваю по новой фотографии Романа в детстве, молодости, юности… Теперь могу и спокойно приблизить снимки к лицу, и смотреть на них сколько угодно, все равно об этом тайном желании никто не узнает.

А вот, ближе к середине, и свадебные фотографии пошли мелькать… Просмотрела я их по нескольку раз, свирепо фыркая при этом. Шикарная свадьба у них была, меня аж жаба задушила, что такие твари, как его бывшая, были достойны сказки и нежности, а меня обделили. У меня и с Колей была всего роспись, по-студенчески отметили в квартире с друзьями, даже на платье свадебное не тратились. А эту Вероничку принцессой вырядили. Даже не принцессой, Королевишной!

И Роман какой красивый: галстук-бабочка, белый цветок живой из кармашка синего пиджака выглядывает, брюки белые, рубашка...

Роману так идет улыбка... Жаль, эта улыбка обращена к той Вероничке. Любил он ее безумно, это обидное сразу бросается в глаза при виде его счастливого лица и томного взгляда, обращенного к невесте.

Отвернулась я от снимков и тяжко вздохнула. Надо бы подумать о чем-то менее удручающем. В конце концов, чего я злюсь? Я ведь знаю, что он был женат и по какой причине развелся, зачем же сейчас вздергиваться по пустякам?

Но, как бы я не старалась, глаза мои все равно тянулись в альбом и яростно сверлили Вероничку.

Нашла в себе последние силы и перелистала в самый конец. Да, внешне Роман сильно изменился. Практически до неузнаваемости. Вот взять хотя его последние фотографии, сделанные незадолго до нашего, так сказать, знакомства, ну совсем другой человек. За восемь лет грусти, боли и печали он стал не похож на себя: лицо в морщинах, шрам, холод в глазах. Не знаю, насколько велика вероятность того, что Арина узнает отца, если увидит его вживую.

А еще мне придется подбирать слова и искать нужный момент, чтобы объяснить Арине, что ее отца звать не Валерий, а Роман. Любовь Михайловна ни разу за вечер не назвала его Ромой, только папой или старшим сыном. Понятное дело, она считает, раз Арина знает о существовании отца, то и имя его знает.

Ну и что следует сказать дочери? Что у меня память короткая, и я забыла настоящее имя того мужика, от кого родила ребёнка, причем, первого и единственного? Или Роман, если идти по фантазии моей мамы и поддерживать ту безумную импровизацию, действительно служил в секретной разведке и скрывал свое истинное имя даже от меня? Если б знала его настоящее имя, не стала бы придумывать хоть какое, чтобы у отца Ариши имелось имя. Но Роман же сам это утаил, а я спрашивала, как его звать, вообще-то. Сам виноват, пусть сам и представляется теперь, а я сделала все, что могла.

Ладно, об этом нелегком задании я подумаю позже, а сейчас интересует другое. Даже не просто интересует, а покоя не дает... Снова перелистнула альбом на то место, где остановилась. Вслед за свадебными фотографиями пошли снимки их медового месяца. На каком-то море отдыхали. Вот оно что…

Теперь я хотя бы имею представление, как выглядит его хорошая Вероничка, бывшая неверная жена. Похожа на меня, и впрямь. Но более искусственная она, что ли, а я настоящая. Наверное, и посуду Вероничка никогда не мыла, и не плакала вовсе. Лицо гладкое, как будто фарфоровое, грудь торчит так, словно на подставке размещена, а не в тряпичных шторках дюже откровенного для замужней женщины купальника. Точно же, как под прямым углом грудь… А такое вообще бывает, если без операции? От трусов — тоже одно слово, так, веревочки и сзади, и спереди. Можно было и не надевать их, зачем портить загар?

А Роман рядом с этой Вероничкой на каждой фотографии, и в шортах чуть выше колена. Почему он не без шорт? Не соответствует развратной жене его скромный внешний вид. Но зато вниманием Роман жену не обделил: тут он ее целует в щечку, на следующей фотографии — в губы со всех ракурсов, потом уже в шею чмокает… листаю дальше, а тут Роман обнимает женушку сзади, тут сбоку примостился и тискает нежно, пальцы его на бедрах ее лежат...

Куда ни глянь, везде Роман бескрайне счастлив. Аж доводит до белого каления, что он был счастлив с этой выдрой! Дурак! Разве можно было так доверять ей?! Ой, дурак! Ну где ж ты раньше был, лет так десять назад???

Наверное, я должна была улыбнуться хоть разочек, пока рассматривала фотографии, которые излучали позитив. Однако, когда я увидела эту парочку вместе, да так близко, на душе стало не по себе. Осадок гнусный с привкусом горечи появился и никак не хотел уходить

До оскомины, просто… «Молодожены Быковы», «Рома и Ника», «Совет вам да любовь», «Наши любимые и прекрасные», и много чего другого было начёркано под снимками. Читая все это, жгуче сильно мне хотелось разорвать каждую фотографию пополам и оставить только половину с Романом, а с женой его выбросить в камин или по ветру развеять.

Кстати, удивило меня, почему эти фотографии не сожжены если не самим Романом, то его матерью? Зачем им нужна эта память? Может, Роман до сих пор к Вероничке что-то испытывает?

Ну точно испытывает! И они там сейчас, в главном офисе встретились, наверное, поговорили, вспомнили былые времена, поужинать вместе пошли, а он ее потом поцеловал, обнял так же кайфово, как и меня…

Кажется, я ревную, причем неслабенько так. Да я просто сгораю от ревности! Ой, не могу, как хочу рожу ей начистить! Была б эта Вероничка тут, я б ей все патлы ее идеальные повыдирала, а затем бы голову ее красивую оторвала и в окно выбросила, чтоб на жениха моего не глядела никогда больше! Пусть даже не надеется, швабра! А я все равно красивей и лучше, чем она!

Довольно странно испытывать подобное желание прибить кого-то из-за мужчины, а тем более, из-за Романа. Может, моя больная симпатия к нему незаметно переросла в более глубокое чувство, которое носит название «влюбленность»? Не уверена, правда ли это, ведь меня не устраивает придирчивый характер Романа, как таковой, но нравится сама внешность. При этом, я довольно-таки сносно отношусь к его недостаткам, хоть для кого-то они покажутся чудовищными. Вернее, я считаю, что это вовсе не недостатки, и меня не отпугивают его шрамы, не отпугивает протез и прочее, что у него есть и чего нет. А если я так отношусь к недостаткам мужчины, значит, во мне появилась любовь к этому мужчине?

Как так вышло, что я успела влюбиться в Романа, перескочив с первой отметки «симпатичен» и минуя срединное состояние «влюбленности»? Не могу этого объяснить логикой, хоть женской, хоть какой. Просто хочу, чтобы Роман был со мной. Чтоб он моим был мужем, а не чьим-то еще. Мне не страшно находиться с ним рядом, мной руководит интерес и желание почаще чувствовать его тепло, а еще лучше, чтобы это ощущение длилось постоянно. Вот теперь я жалею, что в машине не воспользовалась шансом целоваться с Романом подольше. Лучше бы другое сделала, чем руки распускала. Злобу бы свою в правильное русло направила.

Я боюсь остаться одной, полагаю, в этом причина моей агрессивности. С другой стороны, секс с тем, кто меня обидел и унизил, вряд бы помог справиться с психологической травмой, ведь я до сих пор не понимаю, как смогу раздеться перед Романом, и смогу ли вообще. Ну хочу же его, тело мое изнывает без ласки. Как понять себя? Только представлю, как его руки скользят по мне, гладят плечи, опускаются к бедрам, так сразу трясусь вся в нетерпении... Да стоит только мысленно подставить себя на место Веронички на снимках, и все, теряю контроль над собой. Массаж волшебный хочу в его исполнении, и уверена, что Роман и на эротический способен. Но и не могу пойти против себя, и разум неустанно вопит, что я никогда не смогу переступить через обиду и простить его, ведь та ситуация в любой момент может и повториться. Если однажды он ударил, значит, будет бить всегда… Это и останавливает. Только это.

Слышу, как моя дочка мерно посапывает, улыбается во сне, короткими периодами тихо хихикая. Сон приятный снится Арише. Небось, с отцом своим вместе сейчас.

Я же не знаю, как заставить себя успокоиться и не думать о Романе. Тоже хочу туда, где он. Жаль, не могу попасть в Аришино сновидение. Только представлять и остается. С воскресения уже и так представляю, что Роман рядом со мной находится, и спит и ест, и говорит, и обнимает, как в ту ночь: мы оба в снегу, на коленях стоим, в крови, греемся друг другом… В общем, я уже замужем, считай, только Роман о том не в курсе.

Не стала я делать так, как посоветовал Роман, и не проснулась я другой. В чем-то я изменилась, этого не скрыть, но улыбаться все равно не хочется. Его же нет, и смысла радоваться тоже нет. Скучаю по нему, хочу прогуляться с ним прямо сейчас и снова поскользнуться, и упасть в снег, облившись кофе. И чтобы Роман на меня упал, хочу, и в этот раз я бы его сама поцеловала. И не отпустила бы домой.

Так я и пролежала в мечтах о несбыточном, вдыхая ставший любимым запах его подушки, пока за окном не начало светать. Ближе к утру я уже нестерпимо ждала, чтобы Роман вошел в эту комнату, мысленно упрашивала его прийти поскорее и не мучить меня. Но этого не случилось. Даже дверь не скрипнула ни разу, а я на это очень надеялась. Нет Романа здесь.

Если отбросить бессонницу, хорошо в этом доме, спокойно, но мне пора вставать и топать на работу, а Аришу — в садик собирать. Проблемы и обязанности суровых будней никто не отменял. Жаль, что безмятежная сказка для меня не длится вечно. Не то, что для некоторых Вероничек, которым все сошло с рук и до сих пор сходит…

***

За завтраком я выпросила у Любови Михайловны адрес Романа. Якобы, на всякий случай. И здесь, и в Краснодаре записала. Может, и приеду когда-нибудь.

И Арина загорелась желанием устроить папе неожиданный сюрприз. Ну что ж, поедем туда на выходные, если Роман сам не объявится на этой неделе. Заявимся без приглашения и обрадуем папочку, так сказать.

И все равно, что он побитый.

Подумаешь, побитый… Да к чему зацикливаться на таких мелочах, когда хочется его увидеть, наконец-то! Он же обещал мне помочь. Так где же он? В этом заключается его помощь? Отлеживаться после битвы и зализывать раны в тишине и покое? Не помогает, лучше бы он вблизи маячил и снова задирал меня, надоедая «моей хорошей» и прочими плоскими намеками. Как же я соскучилась по всему этому! Ну где ты, Роман???

До выходных, однако, моей терпячки не хватило. Уже через пару часов не удержалась и позвонила в главный офис, потому что Роман и в среду не пришел на работу.

На вопрос, могу ли я поговорить с Романом Яковлевичем Быковым, секретарша его ответила, что тот в данный момент находится в командировке в одном из филиалов и продиктовала номер телефона нашего директора.

Вежливая секретутка у Романа, на удивление, голос у нее молодой и свежий. Небось, красивая, стройная, высокая. А Роман выбирал для той должности модель с приятным голосом, как у работницы секса по телефону, специально же, чтобы глаза его радовала, уши и другие места…

Дарья, не нервничай, это всего лишь его сотрудник. Простой сотрудник.

Значит, на работе Роман не появлялся. И я сегодня с работы сбегу под предлогом, который потом придумаю. Поеду к Роману, погляжу, чем он там занят, что позвонить не может и сказать, все ли с ним в порядке. Может, в больницу попал или еще что-то, а мы не знаем, и мать его молчит.

В городе его нет, я проверила, полчаса звонила в квартиру. Значит, Роман в Краснодаре. Путь до Краснодара неблизкий, около четырехсот километров мне придется преодолеть ради того, чтобы увидеть Романа и спросить, как ему живется.

Да еще и метель, как назло, началась.

Ну что ж, я, как и следовало ожидать, не ищу легких путей, никогда не искала и не буду. Выставила навигатор на нужный адрес, улыбнулась себе в зеркале заднего вида и помчалась на всех порах. Сама с себя в шоке, но надо действовать, пока я в состоянии повлиять на ситуацию. Предчувствие у меня плохое, что-то может случиться, если я не поеду туда.