— Где анкета вот этой… лошадки? Марии Макаровой? — спросил он отца, и тот непонимающе поднял брови:

— Тебе зачем?

— Запал я на неё, — сварливо буркнул Тёма. — Нет, правда, где анкета?

— На ресепшне, полагаю, — рассеянно отозвался отец. Поднялся и подошёл к нему, внимательнее вглядываясь в монитор с Машкиной записью. — А она неплохо держится, не вульгарна, и голосок есть… И фигурка на уровне, и мордашка. Репертуар вот только оставляет желать.

— Слушай, пап, она мне нужна, — решительно заявил Тёма, подымаясь из-за компа. — Ты её пристрой куда-нибудь, а?

— Зачем она тебе? — уже серьёзно повторил тот, закрывая файл и поворачиваясь к сыну.

— Она пришла с парнем, — нехотя пояснил Тёма. — И этот самый парень обозвал меня наследным принцем и брильянтом, посоветовал брать уроки у ассенизаторов и технично свалил в закат… Пап, если ты будешь смеяться, я обижусь!

Отец, широко улыбаясь, потрепал его по плечу:

— А я-то уж начал надеяться, грешным делом… на грядущее появление наследных внуков.

— Па-па!

— Всё, всё, молчу! — Галицкий весело поднял руки ладонями кверху, демонстрируя, что сдаётся. — Возьми её анкету на ресепшне. И если разыщешь девицу, скажи просто, чтобы пришла ещё разок. Пригодится, правда. В хозяйстве.

Он опять усмехнулся.

Тёма только махнул рукой, поспешно направляясь к дверям. Мать когда-то говорила, что он, мол, желает получить всё и сразу. А кто не желает?! Сама-то она всегда жадно хватала то, что считала лучшим. А вот он, Тёма, для неё лучшим не оказался.

Тряхнув головой, он отбросил некстати включившиеся воспоминания и спустился к стойке администраторши Светочки. Сейчас он заполучит Машку, а через неё — Трубадура.

Машки Тёма не опасался. Он готов был дать голову на отсечение, что она для Роста — не «такая» подружка. В смысле, что Рост с ней не спит. Это было очевидно после его шуточки про смену гендера и после братского чмока в макушку. Между этими двумя не чувствовалось той химии, что неизбежно чувствуется между партнёрами по постели.

Так что Машку следовало отыскать — и срочно, хотя бы в том Мухосранске, откуда эта парочка заявилась.

Мухосранск оказался Кинешмой — вот названьице-то! Какая-то дыра то ли под Архангельском, то ли под Костромой. Следовало бы это прогуглить, — Тёма не терпел непоняток, — но… попозже. Сейчас важным было то, что Машка училась здесь, в Москве, в каком-то колледже связи, проживала, как явствовало из анкеты, в общаге при этом же колледже, а значит, и она, и Рост были очень даже досягаемы!

Номер Машкиного сотового тоже значился в анкете, и Тёма немедленно его набрал.

— Алё! — жизнерадостно отозвалась Машка. Так жизнерадостно, словно это и не она горько ревела тут каких-то полтора часа назад. Тёма даже позавидовал такой незамутнённости. Здорово, наверное, быть всегда свежим, как молодой редис, и незатейливым как грабли. Копирайт, О’Генри.

— Где вы сейчас находитесь, Мария? — поинтересовался Тёма, вертя в пальцах её анкету.

— Мы гуляем! — всё так же жизнерадостно доложила Машка. — Гуляем по Арбату! Сейчас кофе будем пить! А кто это?

Тёма чуть было не рявкнул: «Дед Пихто это!», потому что мгновенно вскипел, как чайник, от этакой детской доверчивости. Она не знает, кто ей звонит, но моментально докладывает, где находится! Кофе она будет пить… Кинешма непуганая!

Но она сказала самое главное: «Мы гуляем». Мы! Значит, Рост всё ещё с нею.

— Это Артём Галицкий, — сказал Тёма с усталым вздохом. — Андрей Филиппович ещё раз просмотрел запись вашего кастинга и хотел бы с вами встретиться. Лучше бы сегодня. У вас будет для этого время?

Ликующий Машкин вопль просто оглушил его, и он, страдальчески закатив глаза, быстро отвёл трубку от уха.

— Правда?! Нет, правда?! Ой, мамочка! Мы сейчас же, сейчас же приедем!

Отбой.

Мамочка, значит…

Саркастически усмехаясь, Тёма перезвонил. «Абонент временно недоступен», — проквакал механический голос в трубке.

Тёма горячо понадеялся, что сия пылкая кобылица на радостях не раздолбала несчастный телефон вдребезги. Как-никак, она была единственной ниточкой, — ничего себе ниточка! — связывавшей его с Ростом. И ещё он надеялся, что Рост приедет вместе с нею.

Рост приехал. Они с Машкой телепортировались с Арбата, не иначе, потому что не успел Тёма хорошенько прошерстить социальные сети в поисках Машкиного профайла — а через неё, понятное дело, профайла Роста — как оба уже вывалились из бесшумно поднявшегося лифта. Машка так сияла, что Тёма невольно заулыбался ей в ответ. Хотя перед этим поклялся себе хранить вид невозмутимый и ироничный. Как у отца.

Он почти величественно, впрочем, указал ей на дверь студии:

— Прошу. Андрей Филиппович ждёт вас.

Машка явно заробела, ойкнула, умоляюще покосилась на Роста, который ободряюще ей подмигнул. И, наконец, тихонько поскреблась в дверь и исчезла за нею.

Рост остался стоять посреди холла. Беспечная улыбка, с которой он провожал Машку, враз растаяла, и его физиономия сразу стала настороженной и даже суровой.

Тёма хмыкнул, плюхаясь на огромный кожаный диван у стены, и очень доброжелательно похлопал по нему ладонью:

— Ты чего там, пророс и заколосился, что ли? Она нескоро вернётся, папа будет обговаривать с нею формальности. Садись сюда, не бойся.

— Чего мне бояться? — совершенно предсказуемо взъерошился Рост. Ещё немного потоптался, подошёл к дивану и пристроился на самом краешке.

Тёма оглядел его со скучающей, как сам надеялся, улыбкой и раскрыл было рот, чтобы поддеть парня по поводу такой смешной настороженности, но Рост его опередил.

— Ты зачем это всё выкомариваешь? — жёстко спросил он, в упор глядя на Тёму сузившимися глазами. — Машка же вам не нужна, сам сказал. Так чего ты ей голову морочишь? И отцу своему? Передо мной-то хоть не виляй, скажи прямо.

Да уж, Ростислав Прохоров никакого удовольствия от игр в «кошки-мышки» не получал и признавал только лобовые атаки, как советский истребитель. Спасибо, не добавил: «Будь мужиком»!

Тёма покривился, но ответил почти чистую правду:

— Она — самая годная из сегодняшних претендентов, Машка твоя, Мария Александровна Макарова, девяносто пятого гэ-рэ, студентка колледжа связи… видишь, я всё про неё запомнил.

Колючий взгляд Роста нисколько не смягчился, вот ни капельки. Упёртый, зараза!

— Отец её пристроит — найдёт куда, если она реально хочет петь, — примирительно добавил Тёма. — И если она не дура, то ухватится за этот шанс. Но ты прав, у меня есть и свой интерес. Я хочу, чтобы ты тоже прошёл кастинг для возможного участия в проекте. Пожалуйста, пойдём в студию, и ты споёшь.

Голос его против воли прозвучал просительно. А ведь он собирался логически доказать этому упрямцу, в чём преимущества такого предложения, а не канючить!

— Какого хрена ты в меня вцепился, как репей? — помолчав, хмуро осведомился Рост. — Ничего себе мотивация: «Я хочу»! Мне до одного места, чего ты там хочешь, принц наследный. Я, может, и петь-то не умею! И… — он чуть помедлил, всё так же остро, исподлобья, глядя на Тёму. — Я натурал, извини.

«Извини-и!»

Тёма невольно ухмыльнулся. Это было так умилительно: моралфаг его обламывал, хамил и одновременно просил за это прощения! Прелесть какая.

Моя прелесть… Копирайт — Горлум.

— А ты принципиальный, да? Прямо как волонтёр у метро с флаерами: «Скажи наркотикам «нет»! И вообще перестань разговаривать с наркотиками… Супернатурал выискался! — Тёма вдруг почувствовал, как горячо становится щекам, и опять разозлился. — ЧСВ свое пригаси! До одного места ему, подумаешь! Нужно мне это твоё место! Решил, что я на тебя запал, что ли?!

В его голосе зазвенели нотки неподдельной обиды.

— А что, нет? — Рост явно смешался, и Тёма ощутил неимоверное облегчение, одновременно скручивая эмоции в узел. Он переламывал ход этой партии, потому что Трубадур, чудо и упрямая зараза Ростислав Прохоров оказался совестливым!

Теперь надо было только не переборщить…

— Я в тебе вижу потенциального партнёра для дуэта, вот и всё! — горячо заявил Тёма — опять же почти чистую правду.

Рост беспомощно взъерошил обеими пятернями свой белобрысый «ёжик»:

— Да ты даже не слышал, как я пою! Машка гонит, она вообще свистунья та ещё!

— Вот именно! — торжествующе подтвердил Тёма. — Сам сказал! Не слышал и поэтому хочу послушать. Пошли. Пошли-пошли!

Он вскочил, ухватил Роста за руку повыше запястья, с удовольствием ощутив силу мускулов под гладкой загорелой кожей, и заставил подняться. Рост, опомнившись, легко отнял руку, но Тёма успел повернуть её ладонью к себе и заметить свежие извилистые шрамы пониже локтя, уходившие под полосу напульсника.

Ого!

Оба они оказались совсем рядом, лицом к лицу, и Тёма испытующе уставился в голубые глаза Роста, хмурые и смущённые.

— Вены резал, что ли? — растерянно спросил он дрогнувшим голосом. Да быть того не могло, чтобы такой вот правильный и простой, как горбушка хлеба, парень — и… что?

— Консервы открывал, — лучезарно ухмыльнулся тот. — Пошли уже. Настырный ты, как… пиявка.

Тёма на «пиявку» не обиделся. Всё равно первый раунд был за ним. А дальше… он надеялся сохранить преимущество. Очень сильно надеялся.

И, к счастью, была ещё Машка. Тёма не сомневался, что она ответит на все его вопросы насчёт Роста.

Про этого наследного принца, про Артёма Андреича, бабуля сказала бы: «Вот ещё назола!». И это слово объясняло всё, что Рост чувствовал по отношению к нему. «Назола» было как «назло» и «назойливый», а ещё — «зола».

«Тоска-кручина, подколодная змея, догорай, моя лучина, догорю с тобой и я…»

Гибкий, как хлыст, горький и тёмный, как крепкий кофе, изломанный и хитрющий — вот каким он был, Принц! Рост чувствовал это так ясно, словно знал его всю жизнь, а не три часа.

Рост вообще чуял людей. Вот то, что кем-то и откуда-то было ему дано. Чутьё, благодаря которому — он чуял и это! — к нему приходили его песни. Хотя Машка сто тысяч раз в сердцах обзывала его бревном и поленом бесчувственным, а он в ответ только весело угорал. Он всегда угорал, собственно, потому и являясь этим самым бесчувственным поленом. «А чего мне, плакать, что ли?» — ухмыляясь, вопрошал он Машку.

У самой Машки слёзы всегда были наготове, впрочем, как и смех. Машка вообще была ясной, как… дождь.

Вот и с Принцем Росту тоже всё сразу стало понятно. Если бы они встретились сопляками где-нибудь в школе, такой пацан регулярно огребал бы от него люлей — только в путь. Потому что Рост выпендрёжников с выебонами на дух не переносил. Вне зависимости от их сексуальной ориентации.

Ну, а если всё же учесть, что Принц оказался тонким-звонким пидорасом, явно и беззастенчиво положившим на Роста глаз… то вообще не следовало сюда возвращаться.

Со времён своего уличного детства Рост люто ненавидел гопарей с их погаными тюремными «понятиями», в том числе касавшимися лиц «не такой» ориентации — «петухов», «опущенных», с которыми реальный пацан и за руку здороваться не должен. Для гопарей и Фредди Меркьюри стал бы «петухом опущенным». Рост жил по правилам братской рокерской тусовки, где считалось, что это личное дело каждого — как ему трахаться и с кем. Но это было и личным делом самого Роста, если на то пошло! Так что поважать Принца не стоило — даже ради Машки. Но кто ещё прикрыл бы эту доверчивую дурынду, чтобы её не облапошили?

Рост досадливо вздохнул и хмуро покосился на сияющую дурынду, которая едва головой в потолок от счастья не врезалась, когда они с Принцем вошли в студию. Потом он так же хмуро покосился на Галицкого-старшего, восседавшего в своём кресле с лёгкой снисходительной полуулыбкой на чеканном лице — восседавшего, словно на троне. И наконец — на Принца, который так старательно копировал скучающую полуулыбку отца, что это было бы смешно… если бы сквозь эту натянутую маску не пробивалось столь же яростное детское нетерпение, что и у Машки.

Вот оно что! Эти два чудовища были в чём-то отчаянно схожи! — осенило вдруг Роста. Что и подкупило его в Принце… чтоб того приподняло да пришлёпнуло, как опять же сказала бы бабуля.

Рост тяжело вздохнул, мысленно почесал в затылке и пробурчал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Гитару бы.

Гитара, которую Принц немедля выволок откуда-то из угла, оказалась вусмерть расстроенной балалайкой, предназначенной, видать, исключительно для упражнений приходивших на пробы претендентов… но Росту и не на таких дровишках приходилось играть. Он поднялся на пятачок сцены к микрофонам и привычно её настроил.

— Палка-палка, два струна, я хозяин вся страна, — вполголоса прокомментировал из своего кресла Андрей Филиппович, за что сразу же удостоился негодующего взора от сыночка, а Рост расхохотался. Ей-Богу, Галицкий-старший был толковым мужиком!

Рост пару раз задумчиво провёл пальцами по струнам, а когда наконец взял первый аккорд и перебором начал играть мелодию, то с удовольствием увидел, как у Машки округляются её синие глазищи, и как она привычно уже зажимает себе рот обеими ладонями. Она знала наизусть все его песни.

И эту, конечно, тоже.

— Жаль, подмога не пришла, подкрепленья не прислали.

Нас осталось только два, нас с тобою наебали.

Все братушки полегли, и с патронами напряжно.

Но мы держим рубежи, мы сражаемся отважно.

Пушка сдохла, всё, пиздец, больше нечем отбиваться,

Что ж, закурим, брат-боец, нам от смерти не съебаться.

Жаль, подмога не пришла, подкрепленья не прислали.

Что ж, обычные дела, нас с тобою наебали...

Рост посмотрел уже не на Машку и не на Галицкого-старшего, а на Принца. И поразился. Глаза у этого стервозного выпендрёжника вдруг стали совершенно Машкиными — обалделыми и… беззащитными.

Он чуть передохнул, прижал струны ладонью, тряхнул головой и начал другую песню.

— Не успели все разлить, а полжизни за кормою,

И ни с лупой, ни с ружьём не найти ее следы;

Самый быстрый самолёт не успеет за тобою,

А куда деваться мне — я люблю быть там, где ты.

Вроде глупо так стоять, да не к месту целоваться;

Белым голубем взлететь — только на небе темно;

Остаётся лишь одно — пить вино да любоваться;

Если б не было тебя, я б ушёл давным-давно.

Всё, что можно пожелать — всё давным-давно сбылося,

Я ушёл бы в тёмный лес, да нельзя свернуть с тропы;

Ох, я знаю, отчего мне сегодня не спалося —

Видно где-то рядом ты, да глаза мои слепы.

Так что хватит запрягать, хватит гнаться за судьбою,

Хватит попусту гонять в чистом море корабли:

Самый быстрый самолёт не поспеет за тобою —

Но, когда ты прилетишь, я махну тебе с земли…

Когда за Ростом и Машкой закрылась дверь студии, Тёма так и остался стоять возле микрофонов, машинально сжимая в руке гриф гитары, которую сунул ему Рост перед уходом.

Он всё равно не знал бы, о чём с ним сейчас говорить. По спине у него всё ещё бежал мороз, а затылок будто горел.

— Пап… — еле вымолвил он. — Это что вообще было?

Отец задумчиво повертел в руке валявшуюся возле компа флэшку:

— Дворовая романтика… но не только. Он обещал подумать, твой Ростислав Прохоров… но он подпишет контракт, не сомневайся. Ему хочется, чтобы эти его песни слушали — и не только девчонки в общагах. И… — Галицкий побарабанил пальцами по краю стола, — в соответствующей обработке, естественно, они могут рвануть на всю страну. Этакий народный язык, простенькая, но цепляющая мелодийка и заряд эмоций… Ниша рокопопса сейчас мало кем занята, вы оба молоды и можете быть популярными несколько лет… Чёрт, я даже не ожидал! — он всё так же задумчиво усмехнулся и внимательно взглянул на притихшего Тёму: — Не боишься, что этот самый Рост перетянет на себя всё одеяло в вашей связке?

Тёма молча качнул головой, проглотив реплику о том, что многое бы отдал за то, чтобы Рост оказался под его одеялом.

Очень многое.

Почти всё.