"Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне,

Нарисуй мне портреты погибших на этом пути,

Покажи мне того, кто выжил один из полка,

Но кто-то должен стать дверью,

А кто-то замком,

А кто-то ключом от замка".

(Виктор ЦОЙ)

– Ещё раз и по-русски, пожалуйста! Значит, твои бедные гуманитарщики и знать не знают, что ты собираешься остаться в Грозном?!

– Они потом всё равно узнают... Зачем мне сейчас что-то объяснять, доказывать? Надоело. Ты представляешь, чего я дома натерпелась?

– А ты чего ждала? Что все обрадуются – наконец-то мы от неё избавились?.. Нет, Лиска, можно было бы, конечно, найти более простой способ самоубийства...

– Ага. И более приятный, хочешь ты сказать?.. Может, ты мне еще про зинданы расскажешь?

– Про зинданы пусть вон ОРТ рассказывает... войненетцы твои часто возят гуманитарку в Чечню?

– Часто.

– Ну вот, и сколько их пропало в зинданах?.. То-то же.

– Это ты меня или себя утешаешь?.. Да ладно, Лен, что со мной может случиться? Как любит говорить моя сестрица, грешно обижать обиженных Богом...

– Ей виднее, она тебя давно и хорошо знает!.. Ладно, ты хоть пиши почаще, а?

– Почаще – ручкой-то по бумажке?! Кошма-ар...

– Что, привыкла к благам цивилизации? Ничего, там быстро отвыкнешь! Хотя... если верить ОРТ, в Грозном уже Интернет появился...

– Ага. В каждом зиндане.

– Лисик!

– Ладно, Лен, прости, дура я, и шутки у меня дурацкие... Не волнуйся ты, кому я там нужна, старая вешалка? Я же еду туда с детьми работать. С деть-ми! Юбку подлиннее, платочек пониже, глазки долу... и вообще я образцово-показательная вдова...

– Угу, можно образцово показывать... В душещипательном сериале. Только ты не забудь, что любой сериал непременно кончается свадьбой героини, а не её похоронами!

– Вот и славненько, я постараюсь не отступать от традиции... Ну что, присядем на дорожку?

– Уже?

– Уже...

* * *

06.10.01

Вот, пишу сразу после приезда, как обещала. Не знаю, правда, с чего начать... и стоит ли вообще. Не имею я, наверно, права тебя грузить, когда вы там и так с ума сходите... но мне просто больше некому это рассказать. Маме я позвонила сегодня утром и болтала таким бодрым голосом, что аж самой стало тошно.

Так вот, здесь всё не так плохо, всё гораздо хуже. Гораздо.

Самое главное. Мне, наверно, придется и тебя трясти с просьбой о матпомощи. Своих я уже напрягла. Здесь нужно ВСЁ, что в голову приходит – постельное бельё (пусть старое), тетрадки, карандаши, какие-нибудь супы в пакетиках... помогите, люди добрые, чем можете, короче, сами мы не местные... Здесь НИЧЕГО нет, и самое главное, что это никого не волнует.

Приехали мы сюда, как ты помнишь, во вторник. Пока войненетцы распределяли свою гуманитарку, я пошла в РОНО с документами. Мурыжили меня там до вечера – с обычными старыми песнями о главном:

"Зачем вам эти подвиги?"

"Ведь у себя в городе вы были прекрасным специалистом! Сделали карьеру!"

"У вас кто-то из близких здесь погиб?"

"Если это романтика, то вы не в том возрасте!"

"Вы просто не представляете, с чем вам придется здесь столкнуться!"

"Вы просто не представляете..."

"Вы просто не..."

"Вы просто..."

И только когда я процитировала им Иешуа из Булгакова: "Злых людей нет на свете...", они, видимо, сообразили, что таких, как я, уже не вылечить, и...

И в конце концов направили меня на работу в детдом. Точнее, в интернат для глухих и слабослышащих детей.

Сразу скажу – по документам детей двенадцать, из них семеро глухих и слабослышащих; в наличии – семнадцать, из них детей четырнадцать.

Теперь расшифровываю. Пока этот интернат возили туда-сюда, с войны на войну, в Ингушетию и обратно, к нему прибились "посторонние" сироты и потеряшки. С семерыми маленькими глухонемыми ребятами занимается Люция Карловна, она тут за всех – и повариха, и воспитательница, тоже глухонемая, старушка уже. Она всю жизнь здесь работает, вместе с директором, Майрбеком Хизировичем, а он даже старше её, и очень больной.

Ещё семеро ребят – просто малышня до десяти. Майрбек Хизирович отдал в РОНО их данные для поиска родных, но что-то пока без толку. И ещё есть трое старших – которые давно уже не дети. То есть по возрасту им 13-15. Они тут всех и содержат, в сущности. Как? Воруют. Артур, Гелани и Сашка. Все – грозненцы из бывшего Грозного. Сашка – русский, но для него я тоже не существую. Что мне очень понятно. Просто до боли.

Короче, умереть здесь легче лёгкого, но что-то не хочется помирать как "русская джуляб". Это первое, что я от них услышала, от старших-то. Слово "джуляб" переводится... ну, сама вспомни замечательное русское слово, в котором тоже есть буквы Б, Л и Я.

Очень тяжело.

Ладно, всё. Поплакалась, и будет. Не отправлю я это письмо, наверное. Лучше бодрым голосом позвоню. Очень бодрым. Если наскребу денег.

* * *

Омоновец когда-то служил в Таёжке, – десять километров от её родного города, воистину мир тесен, – и она наконец поняла, что иначе её погнали бы отсюда сразу, несмотря на туго свернутый комок купюр разного достоинства: всё, что к тому времени вообще у нее оставалось.

Когда час назад Артур, единственный из старших, кому ещё подходило слово "мальчик": тонкий, хрупкий, глазищи в пол-лица, – буквально поволок её сюда, она выпотрошила кошелек подчистую, и теперь, безотрывно глядя дюжему капитану в глаза, пыталась сообразить, сколько же там было денег.

Заканчивались её четвёртые сутки в Грозном.

– Что ты тут забыла вообще, землячка? Да езжай ты домой, бля..!

Это было не оскорблением, а просто вербальной связкой.

Она торопливо закивала:

– Спасибо, прямо сейчас поеду, честное слово, только детей отпустите, пожалуйста...

– Да какие это, нах.., дети?! Дети, бля..! Ты что, не понимаешь, куда тебя принесло? Тупая, бля..!

Она опять послушно кивнула.

– Детей отпустите...

– Да эти дети тебя ночью от...бут и глотку перережут!

Эти дети смотрели на нее из-за решётки, из полутьмы "предвариловки". Там было много других... уже не детей, взрослых, и все они молча смотрели... слушали.

– Вот деньги.

– Я тебе добра хочу, дура, бля..!

– Спасибо, конечно, конечно, я понимаю, спасибо...

Капитан, махнув рукой, раздавил окурок в грязной консервной банке, – она следила за каждым его движением, как завороженная, – и начал сосредоточенно пересчитывать смятые купюры.

– Восемьсот. За двоих – надо бы по пятихатке...

Она сглотнула.

Капитан тяжело помолчав, опять махнул рукой:

– Х.. с тобой... дура ты, учительница, лечиться тебе надо, ей-Богу...

Она вновь кивнула машинально, как китайский болванчик, который в её детстве, – много веков назад, – стоял на бабушкином комоде, улыбался и кивал, кивал и улыбался...

– Чего стоишь, забирай своих щенков! Которые твои?

Звякнул ключ, и она кинулась, влипая в решетку, схватила своих, – Гелани, Сашку, – и наткнулась на взгляд ещё одного мальчишки.

Чуть постарше её ребят, и на голову выше, стриженный под ноль, худой как щепка, – всё это она увидела, уже держа его за костлявый локоть.

– Эй-эй-эй, ты чего, землячка, совсем ..бнулась? – Капитан ухватил парня за другой локоть, толкая его обратно за решётку. – Сдурела? Что, скажешь, тоже твой?

– Мой, – ответила она твердо.

– А за него чем платить будешь? – Капитан ухмыльнулся, сощурясь, оглядел её, – она не отстранилась, твёрдо посмотрев ему в глаза, сняла с шеи золотую цепочку с крестиком:

– Храни вас Господь...

...Остановились они, все пятеро, только в квартале от блокпоста, где-то на бывшей спортплощадке возле бывшей школы, под разбитым баскетбольным щитом, и только тогда незнакомый парень выдернул локоть у неё из ладони, метнув исподлобья тёмный взгляд.

И выругался так грязно и замысловато, что она даже и не поняла сперва этих слов.

– Ты зачем? – растерявшись, спросила она обиженно. – Зачем ругаешься? Ты бы при своей маме тоже так ругался?

И осеклась, когда он шагнул к ней, ощерясь совершенно по-волчьи:

– Заткнись, ты! Она погибла, когда вы здесь бомбили!

– Тогда она тем более тебя слышит... всегда, – будто игла вошла в грудь под левой ключицей.

Он ещё несколько долгих секунд смотрел на неё, тяжело дыша, потом обернулся к мальчишкам, спросил что-то, кивнув в её сторону и общеупотребительным жестом повертев пятернёй у стриженого виска.

Она вытерла щёки ладонью.

– Да она ж только во вторник сюда приехала, Бек, – Сашка пожал плечами, и снова заклокотала чужая речь.

Она тупо ждала, и, наконец, парень, названный Беком, нехотя кинул по-русски, – уже явно для неё:

– Ладно, я с вами.

...И опять она сразу ничего не поняла, когда Люция Карловна на пороге дома метнулась к ней, отчаянно жестикулируя, – ещё один чужой язык, – а маленькие так же отчаянно враз заревели, и Сашка, сглотнув, тихо сказал:

– Директор... Майрбек Хизирович... умер в больнице... утром.

Голова стала совершенно пустой и лёгкой, она пошатнулась, опираясь на косяк.

– Люция говорит, – перевёл Сашка сдавленно, – что вы теперь тут будете главная, если... если согласитесь.

Детский плач оборвался, теперь все они молча смотрели на неё.

Бек, по-хозяйски шагнув вперёд, что-то тихо сказал Сашке, а тот – Люции Карловне, и она, кивнув, повела детей в дом.

Глаза Бека, темные, с длиннющими ресницами, оказались прямо перед её глазами:

– Что, останешься здесь? С ними?

Она облизнула губы, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

– Конечно.

– Ты не можешь одна тут жить, – бросил он резко. – Ты женщина. И не старуха.

– Ну, знаешь, – пробормотала она, – я бы с удовольствием стала мужчиной... или старухой...

Бек наконец отвёл глаза, несколько мгновений глядел себе под ноги, потом опять повернулся к Сашке и что-то спросил, – она разобрала только слово "Коран".

– В кабинете у Майрбека Хизировича, на полке... – Она спохватилась: – А... а зачем? Я не...

Бек длинно вздохнул, поглядел в небо.

– Давай руку. Только не дёргайся.

Ничего не понимая, она послушно протянула ему руку. Бек перевёл взгляд на вернувшегося Сашку, на Артура и Гелани. Достал и раскрыл нож.

Пять окровавленных ладоней слились над Кораном.

* * *

18.10.01

Если ты сейчас читаешь это письмо, значит, я наконец добралась до почты.

Ну что, можешь поздравить меня, моя дорогая... как ни странно, но я всё ещё жива и даже обзавелась родственниками... а ещё точнее, толпой кровных братцев – аж четыре штуки. Не было ни гроша, да вдруг алтын.

Честно? Я просто счастлива.

А всё оттого, что я выменяла на блокпосту свой крестильный крестик на Бекхана, – мне повезло, что он оказался золотым. Крестик, я имею в виду... Бек, впрочем, тоже. Как и все они.

Побратались мы впятером кровью, как в индейских фильмах. Идея Бека. Не знаю, откуда он её взял. Он вообще полон идей, самых разнообразных, и рулит нашим кораблём. До тех пор, пока не приходится демонстрировать ему, кто в действительности вожак стаи.

Потому что на самом деле Акела-то здесь я, и рулю тоже я. Когда не прикидываюсь беспомощной женщиной...

Вот уж не знаю, куда только нас вынесет с такими рулевыми...

Однако, "поздняк метаться", как говорит Бек.

С остальными пацанами в чём-то проще, в чём-то сложнее. Сашка младше других и слушается меня беспрекословно. Артур и Гелани – вещи в себе. Я почти ничего про них не знаю. У Гелани есть родственники где-то в селе, но ехать туда он не хочет. У него нет руки – правой, по локоть... где он потерял руку, он не рассказывает. Артур же вообще ничего о себе не рассказывает. В отличие от Бека, который добивает меня страшилками из своей жизни.

Причём самому ему эти истории страшилками отнюдь не кажутся – они только доказывают его лихость и крутизну неописуемую... Например, история о том, как федералы его сбросили с вертолёта, а ему хоть бы хны... Уточнение: вертолёт летел над самой землёй, он этого не знал, но он же, ясен пень, нохча (чеченец) и потому не испугался ну вот ни на столько! Только ногу сломал.

Слушая это, я молчу о том, что он иногда заикается и часто кричит во сне.

Как и другие.

А двое малышей убегают при виде огня. Любого, даже в печке.

А еще двое из тех, кого я считала глухонемыми, просто не говорят. Не могут. Или не хотят. Хотя всё слышат.

Всё чаще и чаще я думаю, на сколько меня вообще хватит здесь...

И благословляю свою фотографическую память на хорошие книжки, которые пересказываю денно и нощно... До хрипоты.

Или стихи читаю. Лермонтова, Маяковского, Блока... "Скифы" особливо хорошо идут во время укладки дров в поленницу.

Да, дорогая. Дрова, поленница, печка... "Откуда дровишки? Из лесу, вестимо..." Вместо леса здесь деревья, которые ещё сохранились вокруг бывшего детсада, где нас разместили, и доски от забора... хотя забор надо бы и поберечь. Гости захаживают иногда... а гости бывают всякие. Самые безобидные – солдаты-срочники. Пока что у нас есть хлеб и каша. Кормим, если просят...

* * *

Раньше она никогда бы не поверила, что можно так радоваться трём обыкновенным, сильно обшарпанным и помятым эмалированным вёдрам, валявшимся среди разного хлама в сараюшке за домом. Удивительно было ещё и то, что никто раньше не добрался до этого сокровища.

Нетерпеливо сдувая с лица липкие нити паутины, она наконец выкарабкалась из сарая и с торжеством потрясла брякнувшими вёдрами перед носом у пацанов.

– Вот! За водой хоть сейчас можно идти! Только сполосните их сперва хорошенько... Чего вы?.. – Она осеклась.

Бек надменно сощурился:

– Чтоб ты знала – нохчи воду не носят!

– Что-что? – переспросила она, не веря ушам. Горло вдруг перехватило от обиды. – Шутишь?

Она беспомощно оглядела всех.

Гелани и Сашка отвели глаза, Артур открыл было рот, но промолчал.

– Это бабье дело – воду носить, – отрубил Бек. – Поняла?

Она с размаху швырнула им под ноги задребезжавшие вёдра и пошла в дом.

Рано утром, пока малыши ещё спали, она молча спустилась в кухню, – мимо Артура и Гелани, не проронивших ни слова, мимо Бека, прислонившегося к косяку, – обречённо считая про себя, сколько же раз придется тащиться к колонке и обратно. Завтрак. Посуда. Обед. Посуда. Стирка...

Полнёхонькие вёдра в ряд стояли у плиты. И в жестяном корыте воды было до краёв. И в помятом баке для стирки...

Она изо всех сил удерживая улыбку, выдохнула, посмотрела на подпиравшего косяк Бека – тот немедля отвернулся и направился во двор.

* * *

– Бек, послушай, а вот... Ты меня научишь?.. Говорить на вашем... на...

– Нохчийн мотт (чеченский язык)? Ха! Тебе всё равно не суметь. Ну фиг ли, спрашивай.

– Ох... Как дела, например, или вот...

– ГIуллакш муха ду.

– Ка-ак? Да мне в жизни не выговорить... Гуллаш... Ё-моё... Ну погоди же, не смейся! Как мне сказать: "Я не чеченка, я русская"?

– Со нохчи яц, гIазкхи юй... Но ты должна говорить – со нохчи юй (я чеченка). Поняла? И без нас никуда не вздумай ходить! Поняла? Сама-то не смейся, ничего смешного...

– Я не смеюсь... Бек, вот ещё что... я знать хочу... а зачем ты вообще с нами остался? Мог же сразу тогда уйти, и всё?

– Не мог.

– Почему?

– Потому что ты меня купила.

– Что-о?

– Погоди... Ну, выкупила меня. За крест за свой. Как бы я тебя оставил, тебя бы убили просто тут, ты ж ненормальная...

– Ну, спасибо, дорогой братец!

– Надо говорить: баркал, сан ваш (спасибо, брат)... Эй! Ты чего дерёшься?

– Как старшая сестра, сан ваш! Возьми других братцев, дров наколите, кончаются...

* * *

02.11.01

Можешь меня поздравить, завтра я по методу дедушки Мичурина ("нечего ждать милостей от природы, взять их у неё – вот наша задача") начну брать осадой чиновников от образования, ибо мне удалось наконец выписать счета на продукты, и теперь нужен кто-то, желающий их оплатить. Если желающих не окажется, то хоть на площади с шапкой вставай.

Что ж, и встану.

Сместилась точка сборки.

Кстати, попроси Иваныча, пусть пришлёт мне Кастанеду. Я ему попозже напишу, пускай не обижается, ага?

А кассеты, которые он собирался выслать, уже не нужны. Мы выменяли мой плейер на сгущёнку.

А ты, когда будешь отвечать мне, вложи в конверт маленький крестик, хорошо? Самый-самый простой.

* * *

Она разжала левую руку – на ладони краснели следы ногтей. Счёт-фактура, зажатая в правой руке, повлажнела и изрядно помялась.

Прошедшие две недели она практически с утра до ночи провела в "казённых домах". Заканчивалась третья неделя. Сперва она терпеливо выстаивала, – а если везло, высиживала, – очереди в отделе образования. А с понедельника начались все прочие отделы.

Схема была стандартной. Секретарши в турецком ширпотребе и охранники в камуфляже. Улыбка, от которой у неё уже сводило губы. Запись на приём. Длинная очередь. Сытая надменная рожа за необъятным, как аэродром, столом. Выученная назубок просьба. Отказ.

Она не хотела и думать о том, что будет дальше делать и чем кормить ребят, если откажут везде.

А табличка-то на двери практически в бронзе и мраморе... "Беслан Алиевич Тимурханов, министр по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций"...

– Проходите, пожалуйста, – эта секретарша, в отличие от прочих, была улыбчива и даже мила. Странно...

Она потянула на себя массивную дверь. И ей почему-то вдруг остро захотелось посмотреться в зеркало. С какого, спрашивается, перепуга: губы обмётаны простудой, косметики – ноль, но есть и плюс – волосы, срочно нуждающиеся в какой-нибудь "Велле-вы-великолепны", скрывает платок. Чёрный, само собой.

– Здравствуйте, проходите, присаживайтесь.

Про этого человека она слышала много, и всякое. И даже иногда видела его по телевизору – когда-то, в прежней жизни. Карьера его была... специфической. БТР, кожаное кресло, тюремные нары, снова БТР, и снова кожаное кресло... сейчас вот даже министерское.

– ...исполняющая обязанности директора интерната для глухих и слабослышащих детей...

– ...восемнадцать детей в возрасте от пяти до пятнадцати лет... манка, сухое молоко, мясные консервы... счёт-фактура на общую сумму девять тысяч рублей девяносто пять копеек...

– Простите, а почему ко мне? Почему вы не обращаетесь в отдел образования?

– А потому что в отделе образования меня уже послали, – она из последних сил любезно улыбнулась.

– Куда?

– В отдел здравоохранения.

А вот его улыбка уже начинала её раздражать.

– Оттуда меня просто послали.

– На каком основании?

– На том основании, что более половины детей в интернате, строго говоря, не являются глухими или слабослышащими... Это просто сироты, которые потеряли семью и живут под крышей интерната... у нас на складе есть только запас муки и овсянки, рассчитанный на...

– К сожалению, всё это не в моей компетенции...

Он снова поднялся, – красивый, чёрт, светлая рубашка с короткими рукавами, галстук в тон, едва уловимый запах дорогого одеколона...

– Так вы не хотите мне помочь?

– Лично я или министерство печати?

– Да кто угодно! Это же ваши дети!

– Вы в этом так уверены?

У неё вдруг потемнело в глазах – то ли от ненависти, то ли от голода.

– Конечно, ваши собственные дети в Москве, сыты и здоровы, правда? А ведь это и вы, в том числе, осиротили моих детей! Вы уже десять лет делаете здесь карьеру – любой ценой, деньги – любой ценой...

– Достаточно.

Она наконец осеклась, взглянув ему в глаза.

Отвернувшись от неё, он свирепо порылся в карманах висевшего на стуле светлого пиджака, вытащил увесистый даже на вид кожаный бумажник и вывернул его над столом. Посыпались записки, визитки, деньги...

– Денег вы хотите? Пожалуйста! Это всё, что я могу вам дать. Нет, вот ещё!

Зазвенела мелочь.

Оглушённая, она шагнула к столу...

...схватила купюры, мельком отметив, что среди них есть и доллары, сгребла мелочь до последней монетки, накрепко зажала в кулаке.

Дойдя до двери, она обернулась и поклонилась в пояс.

* * *

...А люди здесь всё равно называли руины вокруг: Театр кукол. Или: парк Кирова. Или: "Океан". Или: детская библиотека...

Она присела прямо на груду кирпичей, вытянула гудящие ноги – кроссовки начинали потихоньку рваться, ещё бы, такие концы пешком делать. Редкие автобусы ходили еле-еле, да и садиться в них было опасно: слишком часто останавливали их вооружённые люди. Хотя документы на себя и на мальчишек всегда были при ней, аккуратно упакованные в полиэтилен...

Сашка и Артур, которые на этот раз провожали её до районо и обратно, молча уселись рядом.

Она огляделась вокруг, вздохнула и невольно пробормотала с тоской:

– Планета Шелезяка... Людей нет... Растительности нет... Полезных ископаемых нет...

Артур широко распахнул глаза. Сашка разинул рот и, наконец, неуверенно хохотнул:

– А я помню, откуда это!

– Это мультик такой. "Тайна третьей планеты", – пояснила она, почему-то виновато, пытаясь припомнить, могли ли пацаны вообще его видеть.

– Точно. Мультик, – глухо сказал вдруг Артур.

– Да нет! Это книжка! – Сашка чуть ли не прыгал от возбуждения. – Про Алису! "Путешествие Алисы"! Я у бабушки в библиотеке её читал! Я тогда ещё маленький был...

– Я тоже в библиотеке работала... – осторожно сказала она, покосившись на хмурого Артура.

– Моя бабушка сорок лет была заведующей! – гордо отрезал Сашка. – Её весь район знал! У нас был подъезд первый, квартира первая, все знали, где она живёт! Когда бомбить начали, она почти все книжки домой перетаскала, в подвал, и люди ходили к нам, книжки брали! А потом... – Он запнулся.

– А мама, отец? – не выдержала она.

– Папа преподавал... в институте... – неохотно проговорил Сашка. – Его однажды... между первой и второй... увели. За выкуп. Так он и пропал. Мама поехала его искать... и тоже пропала. А книги сгорели, когда вторая война началась. Вместе с домом. А бабушка... просто умерла... А потом Майрбек Хизирович меня взял в интернат, он бабушку тоже давно знал! – пытаясь улыбнуться, торопливо закончил он. – Это весной было. Тогда и Артур, и Гелыч сюда пришли, он их тоже взял...

– А... – она повернулась к Артуру, наткнулась на острый предупреждающий взгляд исподлобья и проглотила вопрос.

– Пошли, что ли? – проронил тот.

Вздохнув, она поднялась.

...Гелани с Беком, конечно же, в интернате не было.

* * *

– Вежарий (братья), идите-ка сюда, поговорить надо. Давайте, давайте... Бек, ты не оглох, случайно?

– Да ну чё ты пристала, спать охота...

– Конечно, уморились на рынке карманы проверять?

– Чего ещё?!

– Не ори. Если вас убьют, мы с малышами с кем останемся?

– Прям, убьют... Не убили же пока... И потом, мы же по очереди ходим...

– Ага, утешил... Сегодня ваша очередь была, да? Пока Сашка с Артуром меня пасли!

– А чего ещё делать-то?!

– А вот завтра увидишь, чего...

– ...Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью,

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Пошёл солдат в глубоком горе

На перекрёсток двух дорог,

Нашёл солдат в широком поле

Травой заросший бугорок...

Она чувствовала, как кровь отливает от лица, когда глядела в глаза стоящих вокруг неё людей, – которые сидели возле этого казённого дома днём и ночью, – но петь не перестала.

Не могла.

Потому что пела уже не только для своих детей, – под табличкой "Просим помочь детскому интернату", – но и для этих людей, которые сутками ждали здесь: помощи, спасения, любых известий.

– ...Стоит солдат, и словно комья

Застряли в горле у него.

Сказал солдат – встречай, Прасковья,

Героя-мужа своего...

Неслышно подошедший милиционер из местных крепко взял её за локоть.

– Пускай поёт! – крикнули из толпы.

– Нигде не написано, что здесь запрещено петь, – тихо сказала она, высвобождаясь.

Помедлив, тот отошёл.

– ...Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал,

И только тёплый летний ветер

Траву могильную качал...

Хлопнула дверца подъехавшей машины. Телевизионщики.

Встряхнув головой, она пошла по кругу с бейсболкой Бека в руках.

– Талгатовна, домой пойдём, а? – безнадёжно сказал Бек, наверное, в сотый раз.

Она покачала головой. Бейсболка была полна.

– ...Ой, туманы мои, растуманы,

Ой, родные леса и луга,

Уходили в поход партизаны,

Уходили в поход на врага...

Краем глаза она увидела, как у корреспондента с бейджиком на груди – НТВ – упала челюсть, – почти со щелчком, почти до колен, как в американском мультике про Тома и Джерри.

– ...На прощанье сказали герои:

"Ожидайте хороших вестей",

И на старой Смоленской дороге

Повстречали незваных гостей.

Повстречали, огнем угощали,

Навсегда уложили в лесу...

Она проглотила непрошеный комок в горле и допела тише:

– ...За великие наши печали,

За горючую нашу слезу...

Толпа густела, кепка снова наполнялась, количество военных и телевизионщиков росло. Она вдруг с ужасом сообразила, что репортаж этот могут увидеть и мама с сестрой, и Ленка... да кто угодно!

Знакомое лицо в толпе, среди людей в камуфляже: ах да, точно, министр по делам печати.

Как всегда, улыбается. Видимо, вспомнил, как лихо она его давеча обобрала.

Она перевела дыхание. Солнце медленно подымалось, начиная пригревать.

– ...Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца

И степи с высот огляди,

Навеки умолкли весёлые хлопцы,

В живых я остался один...

На третьем куплете ей в локоть вцепилась запыхавшаяся начальница отдела образования: элегантный сиреневый пиджак "под Шанель" застегнут не на те пуговицы, в глазах – священный ужас.

– Вы с ума сошли, Алиса Талгатовна! Пройдите ко мне в кабинет!

Бедняжка нервно косилась на телекамеры, старательно отворачиваясь.

Министр круглой печати откровенно веселился.

* * *

И когда она чуть ли не с ликующей пляской влетела в кухню, размахивая подписанными счетами, то её встретили такие же радостные дикарские вопли малышей и сытный запах мяса, от которого её внутренности сразу завыли и завязались в узел. Неизменная каша и залежавшаяся тушёнка за эти месяцы не могли насытить тело, как следует, и сейчас у неё помутилось в голове просто от этого запаха.

Малыши обступили её, подняв перемазанные мордахи, а Бек королевским жестом показал на стол, где возвышался закопчённый котёл с варёным мясом:

– Садись, ешь.

Она помотала головой, прогоняя морок:

– Где вы это взяли?!

– Валлахи... – застонал Бек, подняв мученический взор к потолку. – Ну чего зря цепляешься? Мне из деревни барана привёз... дядька двоюродный... Вот, все скажут...

Люция Карловна радостно кивала, стоя у плиты, но больше всего поверить хотел желудок.

– Точно? – жалобно спросила она, обводя взглядом остальных пацанов. Ноги сами несли её к столу.

– Ешь, – сердито буркнул за всех Гелани, и они вышли, как по команде.

* * *

14.11.01.

Что-то я повадилась тебе писать чуть ли не ежедневно... Делать, наверное, нечего стало.

Но, правда, сейчас стало чуть полегче. Нам оплатили счета, мы вот-вот получим на базе продукты, на месяц их точно хватит, а дальше этого я не заглядываю. "Никогда не заботься о завтрашнем дне, он сам о себе позаботится..." – так в Библии? Как можно что-то загадывать здесь, когда ежедневно базар гудит разговорами о пропавших людях, о найденных трупах, о...

Стоп. Разболталась, понимаешь.

Знаешь, по чему я больше всего скучаю? Даже не по цивилизованной чистой жизни (отвыкла уже от горячей ванны с пеной). По газете. По своей газете. Хочу писать... нет, криком орать обо всём, что тут творится...

* * *

Тут она сообразила, что понимает то, что они говорят, и обалдела.

А потом она сообразила, о чём они говорят, и похолодела.

– Уггара коьртаниг, цуьнга хIумма а ма дийцалаш! (Вы, главное, только ей не проболтайтесь!)

– Ткъа цуна гахь, вай кхузахь доцийла? (А вдруг она увидит, что нас нет?)

– Иза цкъа-цкъа а хьоьжуш яц! (Да она никогда не смотрит!)

– Сейчас посмотрит! – мрачно сказала она, выходя из-за угла с охапкой высохшего белья в руках. – Куда это вы собрались? А главное, зачем?

Она переводила взгляд с одного на другого. Сашка присел на корточки у стены, Артур и Гелани смотрели в землю, Бекхан вызывающе осклабился.

– Давайте, колитесь! Я же все равно узнаю. Бек!

Бек со вздохом закатил глаза.

– Это наше дело.

– КIентий (парни), вы же за меня отвечаете, не забыли? А я – за вас.

– Поклянись, что с нами не пойдёшь!

Она сунула бельё в руки Артуру и бессильно опустилась на кирпичи рядом с Сашкой, глядя на Бека снизу вверх:

– Так, и во что мы влипли?

– Баран был позавчера, помнишь? – пробурчал Бек. – Которого мы съели?

– Тебе же его какой-то родственник из села привёз... О Боже... вот дура, надо же, поверила... – она застонала, уронив голову на руки. – Ясно. Мы его съели, теперь нас за это убьют.

– Меня убьют, – поправил Бек спокойно. – Я взял деньги.

– Правильно, деньги взяты, надо отрабатывать. Что? Мина? Фугас?

Мальчишки переглянулись в очередной раз.

– Фугас, – нехотя бросил Бек.

– Когда?

– Сегодня ночью. Но тебя там не будет! – ощетинился он.

– Точно! – вступил Гелани. – Не вздумай, мы сами.

– Тогда вам меня придётся связать! – рявкнула она. – Я всё равно пойду за вами, нарвусь на растяжку, на патруль...

– Вежарий, я же с ума сойду, вас дожидаясь... – жалобно сказала она, обводя их полными слёз глазами. – Вы что, не понимаете?

Бек яростно и беззвучно пробормотал что-то.

* * *

Первый раз в этом городе она надела джинсы, запрятала волосы под шапку Бека. Бесформенный свитер до колен нашёлся у Люции Карловны, смотревшей на неё печально и тревожно. Она крепко обняла старушку.

Никогда ещё ей не приходилось выходить из интерната по ночам.

...Уже привычные днём, ночью развалины казались просто страшноватой декорацией к компьютерной "стрелялке". Поднявшийся ветерок дребезжал среди ржавых арматурин там, где когда-то были дома. Пятна граффити на смутно белеющей впереди длинной стене, прыгая, сливались в непонятные буквы. Пацаны скользили в темноте, как призраки. Она плелась сзади, изо всех сил заставляя одеревеневшие ноги двигаться быстрее.

Ей не хотелось и думать о том, что несёт Бек за пазухой. Но когда он остановился за очередным углом и нетерпеливым шепотом спросил "ну, куда?", то её вдруг озарило – так, что она нервно прыснула.

– Ты чего? – даже испугался Бек.

...На рассвете, когда фугас, аккуратно опущенный в помойный бак возле Центрального РОВД, наконец рванул, а в разбитые окна РОВД полетел весь скопившийся там мусор, – они бросились бежать со всех ног. И только когда взбудораженный квартал остался позади, рухнули в сухой бурьян, как подкошенные, задыхаясь от хохота.

– Во получилось! Къамел дац!.. – наконец выпалил Бек. – Базару нет! В следующий раз надо будет ещё что-нибудь... Талгатовна, ты чего?

– В следующий раз?!

Она сама не поняла, как, взметнувшись, вцепилась ему в воротник затрещавшей рубахи и вздёрнула на ноги легко, как куклу.

– Это был последний раз! Понял?! Последний! Только посмей! Можешь убираться тогда! Прямо сейчас! Ну?

Он встряхнула его так, что голова у него мотнулась.

– Решай!

Повисла тишина.

Бек исподлобья глянул ей в лицо, потом отвёл глаза:

– Пусти... рубашку-то порвёшь, самой ведь зашивать...

* * *

Когда ещё сильнее похолодало, и пластилиновая грязь, днем жирно чавкающая под ногами, стала по вечерам схватываться морозцем, больше всего она боялась, что дети начнут болеть. Лекарств у них было по минимуму, самых простейших, тех, что она привезла с собой – типа аспирина и фталазола, да ещё у Люции Карловны оказался запас трав, которые та собирала и сушила на чердаке всё лето. Она с тревогой прислушивалась, не кашляют ли малыши, но те лишь привычно размазывали сырость под хлюпающими носами. Она и сама то и дело шмыгала потёкшим носом, да машинально расчёсывала ладони, на которых трескалась кожа – авитаминоз. Дальше этого дело не заходило.

И вдруг, буквально за какие-то сутки, слёг Артур.

Самым страшным был даже не лающий кашель, от которого его буквально выворачивало наизнанку, – самым страшным был жар, накалявший старенький, обмотанный замусоленным лейкопластырем, градусник.

Они с пацанами устроили Артура в отдельной маленькой комнатушке внизу, завалив его одеялами и притащив побольше питья, заваренного перепуганной Люцией Карловной.

я забыл вмешаться и спросить, зачем

У неё тоже дрожали руки от страха и беспомощности.

– А где врача найти, Бек?

– Какого врача? – зло бросил тот. – Ты ещё скажи – "скорую" вызвать!

– Но ведь есть же где-то врачи, – упрямо повторила она. – Хотя бы в госпитале. У военных. Я сейчас побегу туда и попрошу...

– Не смейте! – прохрипел сзади Артур.

Они оглянулись – тот полусидел, покачиваясь. На заострившемся лице полыхали глаза.

– Хорошо, хорошо, – поспешно сказала она, сглотнув. – Ты ложись. Мы что-нибудь сейчас придумаем...

Бек кивнул ей на дверь и вполголоса сказал что-то Гелани. Тот остался, а Бек подтолкнул её в спину, уже за порогом тихо процедив:

– Ты при нём про военных никогда не говори, поняла?

Она растерянно кивнула:

– Так что ж делать-то?

– Антибиотики надо.

– А где их достать? Где здесь аптека?

– Смеёшься, что ли? У солдат на базаре бывает... меняют на еду, на водку... На ханку. И наши... оттуда... – он запнулся. – В общем...

– В общем, ясно... – она с упавшим сердцем прислушалась к доносившемуся даже сюда кашлю Артура. – Сейчас я посмотрю, что ещё продать можно...

Оказалось, что продать можно почти всё оставшееся содержимое её чемодана.

Пока мальчишки бегали на базар, она осторожно присела у постели Артура, взяла его тонкие шершавые пальцы в свои, вздрогнув от жара. Разлепив ресницы, он едва пошевелил ссохшимися губами, и она тотчас поднесла ему питьё в эмалированной кружке.

– Тебе тут не надо быть... Пусть Люция придёт... – прошептал он почти неслышно. – Пацаны... где?

– За лекарством пошли... А Люция Карловна – с маленькими. Ты не бойся, ты скоро поправишься... Спи, спи...

Его губы, обмётанные коркой лихорадки, вдруг странно скривились:

– Я не боюсь... я поправиться... боюсь...

– Что? – ошеломлённо переспросила она.

Но Артур уже снова провалился в забытье.

Она повыше подтянула одеяло у него на груди и вдруг тихонько запела давным-давно слышанное, невесть откуда всплывшее в памяти:

– Остался дом за дымкою степно-ою, не скоро я к нему вернусь обратно... Ты только будь, пожалуйста, со мно-ою, товарищ правда, товарищ правда...

Допев до конца, она увидела, что Артур смотрит на неё своими огромными глазами.

– Ещё...

Она глубоко вздохнула, припоминая:

– Забота у нас простая, забота наша такая, жила бы страна родная, и нету других забот...

Допев последний куплет, она наконец оглянулась. Пацаны молча застыли возле двери.

– Принесли?

Бек протянул ей свёрток с брякнувшими внутри ампулами и поллитровку:

– Вот... всякая убойная фигня! И снотворное. А это вместо спирта... Всё продали. А ты потом ещё эту песню споёшь?

* * *

Она уже почти подошла к интернату, готовясь свернуть в знакомый проулок, когда сзади зарычало. Три БТРа вспарывали улицу рёвом моторов.

Плетень, точнее, полуразрушенный забор, вдруг как-то сразу оказался у самых её лопаток.

Второй БТР прошёл совсем рядом с ней. Молодые лица сидящих на броне солдат под зелеными касками были непривычно оживлены. И только приглядевшись повнимательнее, она заметила рядом с парнями в камуфляже трёх молоденьких девчонок, тоже вовсю таращивших на неё глаза. Одна из них что-то весело ей крикнула, тряхнув чёрными длинными волосами, остальные засмеялись, но из-за шума моторов она не поняла, почему.

– КахIпа! – процедил кто-то из-за её плеча, и она испуганно обернулась.

Гелани.

Губы его были сжаты в брезгливую гримасу.

– Что... что ты сказал? – переспросила она.

– Не ходи никуда без нас, – проронил он в ответ. И, помолчав, добавил: – Пожалуйста.

– Откуда эти девушки? – всё-таки спросила она. – Они что... местные?

Из ворот интерната вылетел запыхавшийся Бек:

– Ты опять одна свалила, блин?! Сколько раз говорить! Какие ещё девушки?

– На БТР-ах... с солдатами сидели... – пробормотала она. – Ладно, пошли скорей отсюда...

– КахIпай! – сплюнул Бек свирепо. – Суки! Убивать таких!

Она облизнула вмиг пересохшие губы и тихо проговорила единственное, что сразу пришло в голову:

– И кто из вас без греха... пусть первый бросит камень...

– Какой камень! – оскалился Бек, сверкнув глазами. – Резать этих сук! Ничего, найдётся и на них...

– Резать? – Она схватила его за рукав. – Что, и смог бы?

– Ещё бы! – Бек вырвался и, не оглядываясь, метнулся вниз по улице.

Она потёрла лоб, опять без сил прислонившись к забору.

Гелани вдруг легко коснулся её руки:

– Пойдём. Не слушай его. Девчонку – он бы не смог.

– Лани! – Она прикусила губу.

Тот вопросительно поднял глаза.

– Ты... воевал? Ты... – она запнулась. Гелани молчал. – Ты же ведь не чеченец?

– ГIалгIа, – тот неожиданно улыбнулся. – Ингуш. Пойдём.

* * *

Те пришли перед рассветом, когда она как раз поднялась, чтобы растопить в кухне плиту. Просто возникли, как серые тени, в зыбком сером свете, подталкивая перед собой заспанных Сашку с Артуром, чей черёд был караулить этой ночью. Бек и Гелани спустились сверху почти сразу же, и Бек заговорил свирепым шёпотом, что-то объясняя. Она молча стояла, сжав в руке щепки для растопки, так крепко, что занозы впились в пальцы.

Её передёрнуло.

– Суна ца лаьа, – Бек тряхнул головой.

Старший из вошедших выложил на шаткий колченогий стол, застеленный изрезанной клеёнкой, несколько купюр. Доллары.

– Суна ца лаьа, – твердо повторил Бек. – Я этого больше не сделаю.

Она шагнула к плите, распахнула закопчённую дверцу, аккуратно сложила щепки шалашиком, будто не замечая направленных на себя острых взглядов, так же аккуратно взяла с клеёнки доллары, положила сверху, чиркнула спичкой.

Крепкие пальцы схватили её за запястье.

– Бешеная! – Старший повернул её к себе, заглядывая в лицо.

– Сан йиша! – Бек отвёл его руку.

Она глубоко вздохнула и заговорила:

– У нас здесь дети. Мы за них отвечаем. Пожалуйста, не делайте нашу жизнь тяжелее, чем она есть. Ради Аллаха...

– Дай нам хлеба, – помолчав, резко сказал старший.

Она достала буханку из шкафа над плитой, подала.

– Деньги – тебе за хлеб, – бросил он.

– Спасибо. Баркалла, – пробормотала она.

Уже стоя на пороге, старший вновь повернулся к мальчишкам:

– Пойдёте с нами?

Она немо смотрела, как переглядываются пацаны. Покосившись на неё, Бек наконец покачал головой.

– Я пойду, – выдохнул вдруг Артур.

– Нет! – Она вздрогнула, как от удара, и опёрлась о стол.

– Я должен... я не могу больше, – просто сказал он.

Бек молча кивнул, Гелани отвернулся, прикусив губу. Сашка, вдруг придушенно всхлипнув, выскочил вон.

Она догнала Артура на пороге, обняла, чувствуя ладонями его острые лопатки под грубой тканью куртки.

– Пожалуйста... – попросила она срывающимся шепотом. – Ну пожалуйста!

Тот, покачав головой, осторожно разжал её руки.

Три тени растаяли в сумраке.

Она тяжело села на грязный порог. Бек подошёл, опустился рядом и, уже не справляясь с собой, она уткнулась мокрым лицом ему в плечо.

– Бек, ну почему?!

– Так надо, – сипло отозвался Бек. – Он... год назад был в фильтре... и там... в общем, там его...

Помертвев, она замотала головой:

– Не надо, не говори!

Она медленно поднялась, кусая губы:

– Ребята, но ведь надо же что-то делать!

– Идти с этими? – зло бросил Гелани.

– Есть и другая война, – сказала она твердо, обводя их взглядом. – Не только с автоматом.

* * *

30.11.01

Сейчас ты будешь смеяться или плакать – всё возвратилось на круги своя, то бишь я опять делаю газету. Чувствую себя просто как дома. Пишу стихи и прозу (суровую), Сашка – репортажи, Бек писать не умеет в принципе (он организатор и поставщик идей), Гелани рисует. Когда у него была правая рука, он хотел учиться в художественной школе. Но у него сейчас и левой хорошо получается.

А Артур... Артур ушёл.

Боевой листок наш носит кодовое название "Марша гIойла". Что означает "Иди свободным". Приветствие здесь такое.

Пока это рукопись. Спеши, торопись, покупай рукопись! Нет, продавать мы это не будем. Мы будем это максимально раздавать... Если удастся отксерить, конечно. Сейчас мы ищем камикадзе, который согласится на это, благо тут сейчас ксероксов стало предостаточно. Не меньше, чем камикадзе. Мирная жизнь в республике просто бьёт ключом...

А мои мужики бьют копытами от энтузиазма, наивные чукотские мальчики... Строго говоря, мне нужно было их атомную энергию просто направить в мирное русло. И направила.

Но ты знаешь, в самом деле получается неплохо. Местами даже смешно. Здесь надо смеяться, чтоб не плакать. И... ладно. Авось когда-нибудь я тебе покажу, что у нас получается...

И пацанов тебе своих покажу.

Оставшихся.

Если я сама на этом свете останусь.

* * *

Она перекусила нитку и облегчённо распрямилась. Ей отродясь не нравилось возиться с иголкой, но заниматься этим здесь приходилось часто – то штопая детские вещи, то удлиняя или перешивая собственные. Постоянная суета и недоедание быстренько подогнали её фигуру под "блокадные" стандарты какой-нибудь Кейт Мосс.

Она украдкой покосилась туда, где под кругом света от второй керосинки усердно рисовал Гелани – он терпеть не мог, когда кто-то видел его незаконченную работу.

Хлопнула дверь – на пороге возник Бек, невнятно буркнул: "Пожрать бы чего" и подцепил с тарелки, прикрытой полотенцем, кусок чёрствой, испечённой утром, лепёшки.

– Я с тобой, погоди, – встал Гелани.

– Слушайте, кIентий, я вот всё хочу спросить – а чего бы нам собаку не завести? – спохватилась она. – Всё вам меньше во дворе по ночам торчать...

Парни переглянулись, но смолчали.

– Почему-то тут мало кто собак держит. Даже странно... Потому что они нечистые по шариату?

– Потому что они здесь ели людей, – тихо сказал Гелани. – Иди спать. Поздно уже.

– Ага! Кто вчера под деревом заснул? – с натужной весёлостью ухмыльнулся Бек.

– ХIун бах ахь? (Чего ещё?) – возмутилась она почти искренне. – Чего несёшь-то? Я не спала!

– Ага! Храпела на весь двор!

– Я не храплю, когда сплю!..

– А-а... Она храпит, когда не спит! – Бек подтолкнул Гелани локтем.

– Очень смешно. Обхохочешься... – скорбно сказала она.

Теперь они на самом деле захохотали.

...Минут пятнадцать она добросовестно лежала с закрытыми глазами, потом сдалась. Ощупью нашарила в углу обувь, накинула куртку.

– Можно, я с вами постою? Не могу заснуть... – пожаловалась она, выходя на холодное крыльцо, где тлел алый огонек папиросы. И удивилась, когда Гелани вдруг спрятал папиросу за спину – она никогда ни слова не говорила, заставая их курящими. – Что, капля никотина убивает лошадь, а хомяка разрывает на куски?..

Дым, стоявший над крыльцом, пах знакомой тошнотворной сладостью, и, вспомнив обшарпанные подъезды родного городка, она задохнулась.

– Вы чего это, а? С ума сошли?!

– Ладно, ладно, всё уже, принесло же тебя... – проворчал Бек, спрыгивая с перил.

– Дай сюда! – Дёрнув оторопевшего Гелани за локоть, она выхватила у него папиросу, сунула в рот замусоленный кончик, и, глубоко затянувшись, отчаянно закашлялась.

Всё поплыло.

Ещё одна затяжка.

Темнота...

– ...Ох! – она снова закашлялась, теперь уже от хлынувшей в лицо ледяной воды. – Прекрати, Бек!

– К-какое п-прекрати, ты ж дышать п-перестала... – у Бека стучали зубы, но кружку он опустил.

– Да! – Она поднялась, цепляясь за перила. – Да! Застану ещё – куплю мешок этой дряни, обкурюсь и сдохну! Дала мукълахь! (Бог даст).

Бек крепко потёр ладонями затылок:

– С тобой быстрей сдохнешь...

– Вежарий, Аллахом клянусь – так и сделаю, – тихо сказала она.

– Гелани, уведи её! – Бек от души пнул жалобно хрустнувшие перила.

– ...Лани, ну почему? – еле слышно спросила она, снова устраиваясь напротив Гелани в жёлтом круге света от керосинки, которую раньше видела разве что в кино.

Он молчал долго.

– Чтобы забыть, – прозвучал наконец ответ.

– Лани... – Слова подыскивались мучительно. – Рука – это ничего...

– Ты ещё скажи, что это не голова, отрастёт, – усмехнулся он жёстко, отбрасывая карандаш.

– Нет, но с этим можно нормально жить, – твёрдо сказала она.

– Да что ты? – Он вскочил, и она тоже встала, обмирая. – А с чем вообще нельзя жить?!

Она молчала.

– Я у Абу Халида в отряде был. Ты тогда спрашивала, помнишь?

– П-помню...

– Я их ненавижу всех! Никакие они не м-моджахеды! – он словно выплюнул это слово. – У нас пятнадцать человек в отряде было, трое арабов Абу Халида, русских двое, и ещё с Украины – уна-унсовцы... Воины Аллаха! – Он сглотнул. – У меня как раз отца убили, и я с ними ушёл. А потом увидел, как они грабят, убивают... даже своих... Под знаменем Пророка!

Она крепко сжала его руку, но он вырвался.

– Один раз Абу Халид девчонку притащил, русскую. Она так кричала... А они все её... И знаешь что? Я – тоже. Они надо мной смеялись, и тогда я её... тоже.

Она могла только оцепенело смотреть на него.

– А потом Абу Халид пристрелил её, и никто её даже не закопал, так и оставили валяться голую. А через час нас миномётами накрыло, вот тогда мне руку и оторвало. И знаешь? Я рад был. Я б хотел, чтоб меня убило. Молчишь?!

Она изо всех сил стиснула его плечо, притянула к себе, глотая слёзы, чувствуя, как бухает его сердце.

– Я бы, знаешь, что сделала с теми, кто эту войну развязал? – выговорила она наконец. – Я бы выкопала где-нибудь здесь, на Минутке, такую глубокую яму...

– Живьём бы закопала, что ли? – Бек, как всегда, возник бесшумно. – Ну ты даёшь, Талгатовна...

Она помотала головой.

– Посадила бы их всех туда... а сверху построила бы уборную.

Парни ошеломлённо уставились на неё, потом – друг на друга. И сползли под стол.

– А через недельку-другую я бы их отпустила. Наверно...

– Напиши про это! – простонал наконец Бек. – Слышишь? Напиши!

– "О, вероломный король, ты платил мне неблагодарностью за верную службу! Я оставляю тебе длинные уши, дабы они изо дня в день напоминали тебе о маленьком Муке!"

Дети захихикали.

Сказки Гауфа были среди тех старых книжек и учебников, которые она собрала, обходя с пацанами подъезды окрестных домов и стучась во все подряд квартиры. Ещё не вся бумага, к счастью, была пущена в Грозном на растопку, и ей удалось раздобыть многие из книг своего детства. Даже "Трёх мушкетёров" с оторванным началом. Начало ей пришлось пересказывать в лицах, а потом ещё и сопровождать свои громкие читки песнопениями из знаменитого трёхсерийного фильма с Боярским. После чего она долго боялась, что теперь придётся всегда объясняться на пальцах – голос сел капитально.

На лестнице послышался топот, и в дверях спальни встал запыхавшийся Сашка, кивнул ей: быстро вниз!

Она изобразила улыбку для встревоженно поднявшейся Люции Карловны, знаками попросила её уложить малышей, успокаивающе погладила по плечу.

Сашка уже нёсся по лестнице, прыгая через две ступеньки. Она подхватила юбку и тоже пустилась бегом, пытаясь не поскользнуться в быстро сгущавшемся сумраке.

А внизу она зажмурилась от света направленного ей в глаза фонаря. И только, проморгавшись наконец, увидела, что в лицо ей направлен не только фонарь.

Автомат.

Камуфляжная куртка стоявшего у порога человека была залита кровью, но и фонарь, и автомат он держал крепко. Только говорил уже с трудом:

– Бинты неси, ты! А вы – стоять! – он повёл дулом в сторону шевельнувшихся было Гелани и Бека.

Она медленно двинулась вдоль стены в кухню. Время будто остановилось.

– Быстрее! – хрипло гаркнул человек с автоматом и вдруг пошатнулся, опёрся о стену. Луч фонаря задёргался, ослепляя. Она зажмурилась.

– Готов! – часто дыша, торжествующе выдохнул Бек, уже с автоматом в руках. – Вырубился. Обыщи его, Сашка!

– Надо его выбрасывать поживее, – зло отозвался Гелани и добавил ещё что-то, – она не разобрала.

– Подождите, ребят, – она присела на корточки рядом с распростёртым телом, подняла на них растерянный взгляд, – как это – выбрасывать? Раненого?

– Да он бы нас всех тут кончил! Ты что, не понимаешь?! – запальчиво выдохнул Гелани. – Пожалела, что ли?! Он бы тебя так пожалел!

– Так нельзя. Я... – Она запнулась.

– Бинты принесите. Или простыню. – Она быстро стягивала с раненого камуфляж, почти разрывая его. – И посветите!

– Его будут искать, Талгатовна. – Бек присел рядом с нею. – Нас же всех заметут из-за него!

– Принеси воды, Бек. Деладоьхь (ради Аллаха), пожалуйста...

Ключица перебита, но артерия не задета, – хотя крови столько, что непонятно, как он вообще дошёл сюда... бурой, липнущей к пальцам крови, от запаха которой горько становилось во рту. Она сглотнула.

Непонятно было даже, сколько ему лет – двадцать? сорок? – лицо заросло щетиной, волосы спутаны, кожа под пальцами обжигала.

– У него ещё СВД-шка... (снайперская винтовка Драгунова) и зарубки на прикладе, видишь? – Гелани сунул винтовку прямо ей в лицо, так, что она отшатнулась.

Раненый очнулся внезапно: ресницы вздрогнули и поднялись, глаза вспыхнули, он рванулся, скрипнув зубами, бессильно уронил голову:

– Отдайте автомат, я уйду!

– Ага, щаз! – Бек осклабился. – Пришёл в гости – будь как дома!

– Я вас не трону!

– Ещё б ты нас тронул! – вступил Гелани, нехорошо улыбаясь. – Куда тебе сейчас!

– Рентген нужен, – сказала она неожиданно для себя. – Так и руку можно потерять.

– А зачем ему рука? – прищурился Гелани.

– Ему и голова-то не нужна, – отозвался Бек, покачивая автоматом.

– Сдохнет – закопаем в саду, – Гелани пожал плечами.

– Зачем же ждать! – фыркнул Бек.

– Вежарий... – беспомощно пробормотала она.

Раненый ещё раз попытался приподняться, прикусив губу, и вдруг хрипло засмеялся:

– Волчата выросли. – Он перевел взгляд на неё: – А ты – нет, не волчица...

Тыльной стороной измазанной его кровью руки она убрала со лба взмокшие волосы и поднялась.

– Лисица я! Северная. Песец называется...

В этом бывшем детском саду, как и в любом другом, в раздевалке каждой группы, где на дверях ещё оставались облупившиеся картинки с котятами и утятами, была комнатка без окон, где уборщицы когда-то держали свои швабры и ведра. Пятачок два на два – только чтоб войти, но если загородить дверь снаружи чем-нибудь, хоть шкафом...

Безо всяких церемоний перевалив раненого на грязный матрас, мальчишки втащили его в этот закуток. Тот молчал, прикрыв глаза и играя желваками.

– Ну, ты довольна? – бросил Бек, переводя дыхание.

– Аптечку принеси. Обезболивающее, снотворное...

– Щаз! – вызверился Бек. – Я для него их на рынке выменивал?

– Ты на мои тряпки их выменивал!

Она быстро нашла в аптечке три ампулы, – третья с антибиотиком, – этого коктейля должно было хватить часов на двенадцать, а там – что Бог даст.

– Связать его, Талгатовна? – беспощадно усмехнулся Бек.

– И зажарить! – откликнулся Герани немедленно.

– Ребят, не надоело? – Силы у неё подходили к концу. А впереди была вся ночь.

– Займитесь делом, а? Проверьте там всё внизу...

Она села на край замызганного матраса, прикусила губу, встретившись с яростным взглядом раненого, и заговорила почти шёпотом:

– У царя Соломона был перстень... а на нём было написано: "И это пройдёт". Всё пройдёт. Всё обойдётся. Успокойся. Спи. Ты же устал. Ты же так устал... Отдохни. – Бешеное биение пульса замедлялось под её пальцами. – Всё пройдет. Всё заживёт. Не бойся ничего. Не думай ни о чём. Спи. Смерти нет... есть только смена миров...

Он медленно закрыл глаза, и она взяла с салфетки шприц.

– Как тебя зовут? – она встала, подняла фонарь.

– Ахмад. – Он вдруг раскрыл глаза, в последнем усилии приподнялся на локте: – Дай мне автомат... они найдут меня... заберут...

– Не найдут и не заберут, – сказала она твердо.

– Это точно, – выдохнул Бек у неё за спиной. – Потому что они заберут нас.

* * *

07.12.01

Значит, в первый раз ты меня по НТВ пропустила, а во второй раз таки углядела? И как оно? В смысле – как я? Не очень страшная в своём чёрном вдовьем платочке?.. (Очень! – сказали все радостным хором).

Прости, Лен, за такое зрелище... Слава Аллаху, мама с Татьяной его пропустили. Добрые люди им, конечно, доложили, не без этого, но они сами хоть не видели. Мать вчера в панике отбила телеграмму в РОНО, и я прямо оттуда звонила ей и успокаивала. Наробразовцы при виде меня, честно, уже в панике забиваются под стол. А я-то чё, я ничё, другие вон чё, и то ничё, а я-то чё?...

Короче, после этого репортажа Бека с Гелани, практически целых, сразу же отпустили, а я, конечно, предстала на всю Расею-матушку полной идиоткой... потому что действительно ни в какие инстанции не обращалась перед тем, как с пацанами трассу перекрыть. В этих инстанциях можно полгода провести без толку, а так... господа-офицеры-голубые-князья ещё и выглядели благородными героями на моём тупом фоне.

В общем, Лен, всё имеет свой конец, вечна только надежда, больше постараюсь вас такими зрелищами не баловать.

Признаюсь, как на духу: спрятали мы раненого, из незаконных вооруженных... и его-таки не нашли, а когда мы наконец вернулись после всех этих телешоу – тот уже тю-тю. "Я от бабушки ушел, я от дедушки ушёл..." Люцию Карловну только перепугал до полусмерти. А его АКМ остался у нас, на долгую память. И винтовка тоже. Пригодятся в хозяйстве, гвозди забивать, например...

"Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей".

Вот именно.

Ну, а вы, кто остался здесь, молитесь за нас.

* * *

Хозяин Интернет-кафе снова украдкой обшарил её глазами. Она снова сделала вид, что не заметила этого.

Сильно погрузневший аварец лет тридцати, он сильно рисковал, открыв Интернет-зал почти в центре города и поставив там три компьютера, ксерокс и лазерный принтер. Зато теперь ему в карман непрерывно текли деньги, которыми он, безусловно, щедро делился со своей "крышей".

Глубоко вздохнув, она наконец решилась заговорить:

– Простите, можно вас на минутку?

Губы его под усами тронула ухмылка, он кивком указал ей на дверь позади кассы. Мальчишки решительно вошли следом, и он чуть поморщился:

– Говори.

– Простите, ваше имя-отчество?

– Рустам. – Он перевел взгляд на мальчишек. – Они тебе кто?

– Это наша сестра, – спокойно отозвался Бекхан.

Хозяин хмыкнул, покрутил головой, но от комментариев удержался, и поведение его неуловимо изменилось.

– Говорите, – повторил он нетерпеливо.

– Вот, – она выложила перед ним на стол четыре рукописных листа с рисунками.

Рустам поднял брови, но взял первый лист, поднёс к глазам, начал читать. Через несколько минут поглядел на неё, на мальчишек, аккуратно положил на стол прочитанный лист, взял следующий.

Перечитав всё дважды, хозяин окинул их непонятным взглядом.

– Вы что, это всё сами написали?

Бек довольно кивнул.

– Вы что, психи? Жить надоело?

Она пожала плечами.

– Вы возьмётесь это размножить?

Тот коротко хохотнул, нервно охлопывая себя по карманам:

– Издеваетесь? Почему я?

– Потому что тот, кто даёт людям Интернет, всегда внутренне свободен, – мгновенно отозвалась она.

Рустам покачал головой, присев на край стола.

– Вы думаете, что я такой же псих, как вы?

Она промолчала.

– Я для того это всё вот, – он кивнул на дверь, – сюда вёз, пупок рвал? Чтобы меня в ментовке из-за вас сгноили?

– Боитесь? – спросила она тихо.

– Ты же и сама там сгниёшь, бешеная!

Он наконец вытащил из кармана пачку сигарет, вытряхнул одну, щёлкнул зажигалкой.

Она подняла глаза:

– Истинно вам говорю: война – сестра печали, горька вода в колодцах её. Враг вырастил мощных коней, колесницы его крепки, воины умеют убивать. Города падают перед ним, как шатры перед лицом бури. Говорю вам: кто пил и ел сегодня – завтра падёт под стрелами. И зачавший не увидит родившегося, и смеявшийся утром возрыдает к ночи. Вот друг твой падает рядом, но не ты похоронишь его. Вот брат твой упал, кровь его брызжет на ноги твои, но не ты уврачуешь раны его. Говорю вам: война – сестра печали, и многие из вас не вернутся под сень кровли своей. Но идите. Ибо кто, кроме вас, оградит землю эту?..

– Ты что, не понимаешь, чем я рискую? – тихо спросил Рустам. – Учтите, если меня возьмут за... – он мельком глянул на мальчишек, – за горло, я вас тут же заложу.

– Зачем же жертвовать... самым дорогим? Если так случится – что ж, мы будем довольны уже тем, что успеем сделать. Делла реза хуьлда хьуна (пусть Аллах будет тобой доволен).

Она подавила улыбку, глядя, как заморгал хозяин.

– Как вы собираетесь это... распространять?

– Как неуловимые мстители, – хмыкнула она. – Кино помните? На базарах раздавать. На стенах расклеивать.

– Ну что ж... – Рустам неожиданно усмехнулся: – По крайней мере, это будет... весело.

– Так ты согласен? – спросил Бек нетерпеливо.

– Кто бы мне ещё сказал, зачем я это делаю... – пробормотал Рустам, помотав головой. – Тоже спятил, наверно... Сколько вам надо копий?

Она оглянулась на Бека.

– Сотню для начала, – азартно подсказал тот.

– Сто на четыре, – прищурился хозяин, – множьте на два рубля...

Они переглянулись.

– Хотя восемьсот рублей... – он погасил сигарету, – за мои... моё горло – это слишком мало...

– Это точно, ему цены нет! – возликовала она. – Бесплатно распечатаете?

Рустам обречённо махнул рукой и встал.

– Йеззз! – подпрыгнул Сашка. – На следующей неделе принесём шесть страниц!

– На следующей неделе?! – Голос Рустама упал.

– Это еженедельник, вообще-то, – пряча улыбку, сообщила она. – Ну что, по рукам?

Глубоко вздохнув, хозяин протянул мальчишкам руку.

– Баркалла, – не колеблясь, она чмокнула его в колючую смуглую щёку.

Оторопев, тот только криво усмехнулся.

– Дала гIазот къобал Дойла (да примет Аллах твой газават), – процедил Бек.

* * *

И не думала она ни разу, что ей опять придётся открывать эту монументальную дверь.

"Беслан Алиевич Тимурханов, министр по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций"...

Их конвоиры попытались задержать мальчишек в приёмной, Бек огрызнулся, и в кабинет они всё-таки влетели все вчетвером.

Ни кабинет, ни его хозяин, – большие и элегантные, – со времени её последнего визита не изменились.

– Де дик дойл, день добрый, Беслан Алиевич, если он действительно добрый, в чём я лично сомневаюсь!

Бек сзади закашлялся, но оборачиваться она не собиралась.

Тимурханов поднял бровь:

– Чай, кофе?

– Потанцуем? – подхватила она, сузив глаза.

– Думаю, сегодня до этого не дойдёт. – Он был прямо-таки олимпийски спокоен, в отличие от дорогих братцев, придушенно охнувших.

Оглядываться ей по-прежнему не хотелось.

– "Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятное известие"?

– Чтобы задать вопрос, не знаю уж, приятный или пренеприятный, – парировал он всё так же невозмутимо. – Присаживайтесь.

Она опустила глаза на полированную поверхность шикарного стола, куда легли грязные, кое-где порванные, в пятнах от клейстера листы.

– Вы знаете, что это? – мягко спросил Тимурханов.

Она придвинула поближе один из листов, машинально пробегая глазами собственные строчки.

– А нам можно посмотреть? – Бек решил проявить инициативу.

– Да пожалуйста!

Зашуршала бумага.

Хозяин кабинета терпеливо ждал, но глаз она упорно не поднимала.

– Наизусть учите? – голос человека напротив стал ещё мягче.

Не дождавшись ответа, он продолжал:

– Чтоб вы себя без толку не утруждали фантастическими рассказами... почитайте-ка ещё вот это.

Два сколотых вместе листка.

Протокол.

"Я, Рустам Асламов..."

Бек, уже не спрашивая разрешения, вынул у неё из пальцев листки, глянул, тихо присвистнул.

– Вот именно, – весело подытожил министр. – Сдавайтесь, Алиса Талгатовна!

– Русские не сдаются, – мрачно пробурчала она. – И после первой не закусывают.

Тимурханов захохотал, откидываясь в кресле.

– Мне нравится то, что вы делаете, – голос его посерьёзнел. – Только вы должны понимать, что долго так продолжаться не может, верно? До этого вашего интернетчика первым добрался я... а ведь мог бы и кто-нибудь другой. Это дело времени. Вы рискуете собой и ребятами.

– И что вы предлагаете? – как ни странно, голос у неё не дрожал. Дрожали коленки, но их не было видно из-под стола.

– То, что вы у меня однажды просили, помните?

– Девять тысяч рублей девяносто пять копеек?

Он снова расхохотался и снова посерьёзнел:

– Защиту. Прикрытие. Финансирование. Любое оборудование.

– Компьютер? – выпалили Бек и Гелани одновременно.

– И не один, – подмигнул им тот.

На диване начался возбуждённый галдеж полушёпотом.

– Зачем вам это? – она вскинула глаза. – Выборы? Или другие игры?

– А в бескорыстную помощь вы не верите? – он прищурился.

– Вашу-то?.. Не смешно.

Мальчишки притихли.

Она опять опустила взгляд на свои сцепленные на столе руки, – ногти были обгрызены по вернувшейся детской привычке, – и сжала пальцы в кулак.

– Я не требую от вас ответа сейчас, – произнёс Тимурханов тихо. – Подумайте... Строго говоря, у вас ведь нет выбора.

– Тогда зачем думать? – пожала она плечами. – Скажу сразу. Нет.

Она поднялась. Он тоже.

– Почему?

Она вздохнула. Чуть помедлила.

– Потому что я вам не верю.

Угол его губ чуть дёрнулся:

– По крайней мере, честно. Ну что ж...

Он размашисто подписал пропуск.

Ребята уже стояли у выхода. Она вызывающе встретила мрачный взгляд Бека, аккуратно сложила пропуск пополам.

У самой двери она оглянулась. Тимурханов стоял у окна, повернувшись к ним спиной.

Она подняла руку, чтобы толкнуть дверь... а вместо этого постучала в неё.

Он глянул через плечо.

– Что?

Она набрала в грудь побольше воздуха:

– Давайте поговорим снова – как будто бы мы только что вошли...

Гелани позади неё глухо застонал и ударился лбом об косяк.

Министр опустился в кресло у стола и потёр ладонями лицо.

– А почему, собственно?

– Потому что вы обиделись, – сказала она чуть слышно, поднимая взгляд.

– Она это называет воспитанием по Макаренко, – хмыкнул Бек. – Методом взрыва...

– Несчастные дети, – пожалел Тимурханов, облокачиваясь на стол. В его глазах снова прыгали чёртики.

– Беслан Алиевич, я только сразу хочу предупредить, – она опять глубоко вздохнула, – что я не флейта.

Он поднял брови.

– Меня можно сломать, но играть на мне нельзя... Это Шекспир. "Гамлет".

– "Гамлет", значит? – он обернулся к пацанам. – Что-что?

– Попал ты, Бес, вот что, – ухмыльнулся Бек.

* * *

Естественно, министр самолично захотел осмотреть фронт будущих работ. Как же иначе, ведь под предлогом восстановления здесь можно было срубить любые бабки. Он и сам так делал неоднократно.

Кортеж к интернату подъехал внушительный: вороные джипы, пятнистая охрана, все дела.

Тимурханов вышел, весело поздоровался, вопросил:

– Ну что, Интернет проводим?

– Проводим, – вздохнула она, оглядываясь на возликовавших мальчишек. – Но сначала проводим проводку.

– То есть?

– Электричества-то нет, – пожала она плечами.

Он пристально оглядел заиндевелый двор, натянутые между голых костлявых деревьев верёвки, на которых стыло бельё, – с детьми это случалось почти каждую ночь, даже со старшими, и не обсуждалось никогда, но костяшки пальцев у неё долго были стёрты почти в кровь от вечных стирок. Пока её, наконец, не осенило, что топтаться босыми ногами в корыте, полном белья, тёплой воды и мыльных стружек – это не просто стирка, это к тому же настоящий аттракцион...

Вот с прищепками был напряг. Как и с любыми другими мелочами. А рекламные ТВ-ролики она теперь не могла вспоминать без слегка истерического смеха.

– Водопровод?

– Колонка, – спокойно ответила она. – Вон там, на углу. Повезло, что недалеко.

Малыши, укутанные в благотворительные одёжки не по росту, толпились у ворот, позади Люции Карловны, тараща круглые от возбуждения глаза. Та, обернувшись к ним, что-то поясняла жестами.

– Они все глухонемые? – спросил он бесцветным голосом.

– Семеро. Люция Карловна здесь единственная осталась из воспитателей, когда интернат вернули из Ингушетии. А директор, Майрбек Хизирович, умер. Через три дня после моего приезда. Сердце.

– Пройдёмте внутрь.

Тимурханов вошёл в дверь, не дожидаясь её, оглядел закопчённый потолок, буржуйку в углу.

– Отопления нет?

Она не ответила.

На длинном, грубо сколоченном столе уже были расставлены жестяные миски – недавний дар воинской части. Дымился котёл с пшённой кашей – мешок пшена ей дали там же.

– Угощайтесь, будьте как дома, – она прямо поглядела ему в глаза.

Охрана неловко переминалась в дверях.

– Почему вы мне ничего из этого не рассказали, когда приходили на приём? – резко осведомился он.

– Я не рассказала?! Это вы не слушали!

– Наш интернат не один здесь! И везде то же самое! Что, вас это хоть однажды взволновало? Ваша семья – в Москве, и вам...

Тимурханов поднял руку, и она запнулась.

– Сейчас вы переедете ко мне.

– Куда? – нахмурилась она.

– Ко мне домой, – нетерпеливо оборвал он. – Собирайся!

– Да за кого вы меня принимаете?! – вспыхнула она.

Он молча посмотрел себе под ноги, потом – на неё.

– Объясните, пожалуйста, почему всякий раз, когда мы встречаемся, вы меня оскорбляете?.. Собирайте детей, – сказал он почти по слогам, повернувшись к возникшим в дверях мальчишкам. – Пока здесь будет идти ремонт, вы все поживёте у меня.

– Да вы с ума спятили! – выдохнула она. – Ох! – И, закрыв лицо руками, присела на лавку. – Простите, пожалуйста, я не... но вы, правда... это же сумасшествие... нас тут почти двадцать человек...

– У меня много спален, – заверил он. В голосе опять слышалась улыбка. – Надеюсь, вас не шокирует слово "спальня"?