«Вы когда-нибудь играли сами с собой в философа? Так монотонно рассуждать о жизни, как о глубокой бездне сомнений и незнания, но и так же глупо. Чем больше времени вы тратите на мысль, как исправить свою ошибку, тем больше понимаете, что усугубляете ситуацию. Вы делайте только хуже себе! И я считаю… "

— Арту Спайдервик! — строгий голос раздался над ушами.

Я резко вскинул голову, после чего последовал удар указки о парту.

— Спать надо ночью! — даже через очки, сидевшие на носу у мисс Бёрт, было видно, как её узкие глаза метают молнии. — Ты можешь повторить мои последние слова?

Я замялся, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Сегодня выдалась тяжелая ночь. Моей голове досталось больше всего, чтобы сообразить сейчас очередную отмазку о плохом состоянии слуха. Я любил размышлять о своём, но иногда не в самое подходящее время. Я еле разжал сухие губы:

— Нет, мисс.

— Тогда и мне придется сказать «нет» твоей успеваемости, как и чистоте твоего лица.

В классе раздался смех, и только спустя минуту-две я понял, что было не так: на уроке я задремал и спросонья не сразу почувствовал прикосновение небольшого листка, прилипшего к моей щеке из-за свежих следов чернил на нём. На первых минутах урока я нарисовал на листе по памяти высокий гордый фонтан, который располагался в центральном парке города на фоне солнечного неба и обильной зелени, которые теперь красовались и на моей морде, и я чувствовал, как она наливалась краской от стыда. Я быстро закрыл её ладонями.

В коридоре прозвучал оглушительный звонок.

— Не бери в голову, она, видно, не с той лапы встала сегодня, — в правое ухо мне донёсся голос моего друга, Робинзона Смаджеста, сидевшего за соседской партой, который уже вытащил из своего «рюкзака-барахольницы» салфетку.

— Что, снова бессонница? — с улыбкой спрашивал он.

Роби был признан, как самый весёлый и безмятежный пес, способный своей улыбкой затмить солнце. Конечно, за глаза. Я видел в нём лучшего и близкого друга, который ценил меня, а я, взамен, ценил его.

— Если бы… Всю ночь рисовал… Ты не поверишь, какой вид мне открывается из окна, а как мерцает ночной город, а звёзды! Какой грех был бы не изобразить такое… — с грустью в голосе закончил я, потирая уставшие глаза пальцами.

Он ничего не ответил, обойдя мою парту и облокотившись рукой на её край, а второй рукой подал мне салфетку. Улыбка не покидала его морды. Солнечный свет проникал через оконное стекло и играл светлыми лучами на его белоснежной шерсти, покрытой черными пятнами. Я принял салфетку и начал судорожно вытирать ею щеку, дабы скорее стереть остатки моего творчества. Роби пропустил моё нытье мимо ушей и добавил от себя:

— Боже, как я хочу есть!..

Нам оставался последний урок, после чего мы можем отдохнуть, не покидая пределов школы.

Раздался звонок, и при входе в класс учителя я, как и все, открыл учебник и тетрадь лишь для вида, подобающего каждому ученику, опёрся локтем о парту, опустив на руку тяжёлую голову, и снова погрузился в свои раздумия.

Наверно, читателю непонятно, кто я и где нахожусь, поэтому стоит попробовать немного прояснить обстановку. Как вы уже поняли, моё имя — Арту Спайдервик, а друзья называют меня просто Арт за пристрастие к рисованию. Я провожу все будни в школе, в десятом классе, и жизнь моя такая же серая и беспросветная, как моя собственная шкура, которую ничто не способно приукрасить. В кабинете из-за тёплой весенней погоды стояла ужасная духота. Я чувствовал, как по спине стекает пот, но не придавал этому значения, а только медленно переводил взгляд с настенных часов на раскидистые ветви деревьев за окном, не обращая внимания на слова и само присутствие учителя.

«Никак нельзя назвать мою жизнь прекрасной атмосферой в старшей школе во всей её красе, которую описывают авторы многих книг. Я прожил шестнадцать лет на этом свете, и, возможно, будущее сулит мне многое и интересное, а сейчас я будто сдаю экзамен на прочность, готовясь к предстоящим переменам в жизни?..»

В коридоре вновь послышался звонок и все, как по сигналу, вскочили со своих мест.

«Пф, боже, Арту, кого ты хочешь одурачить?» — на этом вопросе самому себе я прервал свои домыслы. Оперевшись о спинку стула и приподнявшись на окаменелые ноги, я поднял рюкзак, который всегда остаётся полуоткрытым, и стал складывать в него вещи с парты.

— Ты иди на наше обыденное место, а я в столовую и догоню! — окрикнул меня Роби, закинув рюкзак на одно плечо и направляясь к дверям класса

— Понял, — нацепив глупую улыбку, ответил я.

Роби любил поесть, и его можно было поймать за поеданием чего-то съестного в любое время, что здорово компенсировалось его увлечением спортом. Рост и хорошая поджатая фигура говорили сами за себя, чего точно не скажешь обо мне, сухой тростинке, которую сможет унести даже лёгкий летний ветерок. Что и говорить, мы очень разные фурри.

Вдруг я почувствовал точный хлопок прямо по плечу.

— Эй, Спайдервик! Чем это ты так озабочен ночами в последнее время, что спишь на уроках? Что ты пытаешься скрыть? — звонкий и оглушительный, словно звук самого школьного звонка залетел мне в уши, а после и хохот, но удар был достаточно сильный, чтобы поддаться рефлексу и обернуться.

Перед собой я увидел одноклассников, неких парней, которых даже самый добрых и вежливый фуррь не постеснялся бы назвать настоящими дураками, в чьих чертах мне было противно все: ухмылки, тянущиеся до самых ушей, брови, наоборот, наезжающие вперед; их руки, способные в любой удобный момент ударить или схватить за ворот; оскалы, подобные настоящим зверюгам; глаза, в которых прятался такой недобрый злющий огонек; даже запах был не тот, противно бьющий в нос.

— Н-не твоё дело, Том, — постарался как можно увереннее ответить я. Эти ребята много раз использовали меня как некий антистресс. Они могли просто подойти и ударить, совершенно любого, просто ударить. За такие качества их боялись, а я боялся больше остальных.

— Ты снова озорничаешь, мартовский кот <footnote>В мире фурри так называют блуда или девушку легкого поведения.</footnote>? — не унимаясь, продолжал тот. На его морде возникла та самая мерзкая ухмылка. Он обхватил рукой мою шею так, что я почувствовал, как кадык поджался выше к глотке.

— Отпусти!.. М-меня гадости не интересуют! — с обидой крикнул я, еле сбросив тяжелую мощную руку Тома и направляясь к дверям класса, слышал за спиной этот громкий и гнусный смех.

Быстрым шагом я шёл по коридорам, направляясь к выходу. В ушах звенел смех, чьи-то голоса, разговоры, крики. «Как же я устаю от этого шума!» — подумал я, открывая входную дверь, и вдруг всем телом ощутил приятную дрожь от порывистого ветра, дующего прямо в мою сторону.

Скрипнув дверным механизмом, я вышел из школы. В воздухе так и пахло весной! Тёплый бриз трепал мои непослушные волосы и, спускаясь по ступеням крыльца, я пытался придержать их рукой, слегка прищуривая глаза от яркого света. Зима наконец-то закончилась, и все радовались пришедшему теплу, выбираясь ближе к солнцу, поэтому мало кто хотел оставаться в тёмном душном здании. Я свернул с главной дорожки, ведущей к крыльцу, и направился к небольшому пришкольному лужку, который к этому времени был покрыт мягким, аккуратно остриженным газоном. Чем я любил это место, так это тем, что на обширной территории рос один, но могучий дуб, на чьи корни можно было даже прилечь, как следует вытянув уставшие ноги и разогнув спину. Подойдя ближе, я положил рюкзак меж корений, расстегнул и вытащил небольшой, плотно свернутый плед, после чего расстелил его на траву под дубом.

Присев и примяв его чуть под собой, я облокотился на ствол дерева и потянулся так, что пара моих спинных позвонков глухо щелкнули. «Отлично!» — сказал я в пол голоса и полностью расслабился. Над головой приятно шуршала листва, были слышны отголоски мелких птичек и голоса учеников в дали.

— Не спи, замёрзнешь! — послышался знакомый голос где-то очень близко.

Я открыл глаза и чуть не стукнулся головой о ствол от неожиданности.

— Зачем так подкрадываться? Я только замечтался… — простонал я, глядя, как друг кидает рюкзак на траву, а сам садится рядом, согнув ноги.

— Я уже испугался, не придётся ли мне тащить тебя до дома, а то ещё закимаришь по пути. — говорил он всё с той же улыбкой, одновременно раскладывая на пледе всё то, что он стащил из столовой. — Держи, — он протянул мне знаменитую сырно-мясную булочку, завёрнутую в бумажную салфетку, которые выпекают в каждой школе, а сам уже, держа в зубах сэндвич, пшикнул открывашкой на железной баночке газировки.

— Я уж думал не дотерплю, мой желудок требовал еды весь урок! — он пытался говорить с набитыми щеками, как хомяк, что со стороны выглядит очень комично, когда я ел свою булочку очень медленно, растягивая удовольствие.

— Я тоже…

— Э-эй! Привет, мальчики!

Наш диалог прервал резвый голосок, и мы оба подняли головы в его сторону. К нам навстречу шла, как по мне, так самая потрясающая девушка на свете. Бубенчик на её шее тонко звякал и выдавал её происхождение косули; на голове возвышались небольшие рога, прибавляя ей в росте совсем немного сантиметров. Походка была также весела и игрива, как она сама, а ветер играл с её длинными роскошными локонами, которые обычно плавно струятся на плечи; спортивная, но при этом очень красивая фигура поражала мой взор как художника. Это была наша верная подруга Мэрри Кёрлин.

— Отдыхайте, и без меня? — изобразив обиду в голосе, спросила она, подняв тонкие брови и показав свою доброжелательную улыбку.

К тому моменту Роби успел проглотить всё, что было у него во рту.

— Ну, что вы, как можно? — скопировав её интонацию, спросил он, быстро убрав дары столовой в другую сторонку и даже стряхнув лишние крошки. — Прошу, садитесь. — указал рукой на чистое местечко и ответил ей такой же доброй улыбкой.

Мэрри, подогнув подол юбки, аккуратно села между нами, а Роби опустил свою голову ей на плечо, прикрыв глаза и приобняв её за плечи, за что она даровала ему осторожный поцелуй в лоб. Я давно заметил, что между ними пробегают искорки, и, кажется, сейчас мои глаза не врут. Как весна действует на всех!

Мэрри училась в параллельном классе, но мы часто встречались на переменах и совместных уроках. Её и Роби объединяло увлечение спортом, а познакомились они как раз на показательной игре в начале учебного года, когда его только приняли в новую школьную команду по футболу, а Мэрри — в женскую группу поддержки. Для меня она оставалась подругой, да и я не претендовал на её излишнее внимание или любовь, ведь они с Роби очень хорошо смотрелись вместе и, глядя на них, во мне не возникали отрицательные чувства, вроде ревности — наоборот, это было целебным бальзамом на мои глаза.

— Арту, ты обещал дать мне твой скетчбук посмотреть, помнишь? — спросила Мэрри, слегка наклонив голову в мою сторону.

— Ох, да, конечно… — спохватившись, я занырнул рукой в рюкзак и стал наощупь искать мою ценную вещицу, вспоминая свое обещание.

— О, я тоже посмотрю! — добавил Роби, не отрывая головы от плеча подруги и положив на край пледа опустевшую банку из-под напитка.

Я вытащил свой толстый блокнот, который именовался скетчбуком, и подал в руки Мэрри. Та аккуратно сняла резинку с обложки и стала медленно пролистывать страницу за страницей.

— Как я завидую фурри, которые умеют рисовать, а твои рисунки просто бесподобны! А ты помнишь, что хотел нарисовать мой портрет? — улыбаясь, продолжала она, не отрывая взгляда от страниц.

— Написать портрет, — поправил я, смутившись, и откусив кусок булочки. — Да, конечно, помню, он почти готов.

— А вот это кто? — Роби указал пальцам на один из набросков фигуры. — Этот парень кажется мне знакомым…

— Похож на моего одноклассника, Джона…

— Вообще-то это девушка… — в пол голоса сказал я, глупо улыбнувшись, увидев реакцию друзей на мои слова.

— А я сразу понял, что она совсем не похожа на Джона! — Роби немного смутился, но засмеялся. — Ха-ха! А меня нарисуешь, друг, в какой-нибудь динамичной позе, как крутого героя аниме или комиксов? — Роби отлучился от своего местечка, выгнув грудь, пригладив волосы рукой и натянув улыбку до самых ушей.

— Да, Арту, нарисуй его в костюме Даффи Дака, этот герой ему точно к лицу! — не сдержав смех, сказала Мэрри, изобразив пальцами клюв утки. — Кря!

Роби снова смутился, застыв в геройской позе, а потом, повторив её жесты рук, громко выкрикнул:

— Тогда ты будешь моей уточкой, как насчёт поплавать наедине в пруду? Кря-кря! — он быстро метнулся к Мэрри и «клювом» ущипнул ее за плечо и волосы. — Кря!

Мы все засмеялись в голос.

Я любил своих друзей, и знали бы вы, как мне приятно проводить с ними время! Если бы мы только могли, то жили бы втроем, заботясь друг о друге и наслаждаясь общением, радуясь, что мы есть друг у друга, и никто бы не смог встать между нами! Никто не в силах разорвать те нити, что крепко обвивали нас. Я был счастлив, хотя и не мог проводить с ними каждое мгновение своей жизни, я был счастлив, что имел возможность видеть их, их эмоции, разделять их чувства и просто быть рядом.

Мы ещё немного пообщались и засобирались идти по домам. Как хорошо, что нам всем нужно идти в одну сторону! Я заглянул в школьную раздевалку, чтобы забрать свое пальто. Весеннее солнце уже неплохо припекало, даже жарило, поэтому пришлось нести одежду в руках. Мы вышли за ворота школы, пересекли пешеходный переход и направились по тротуару вдоль небольших магазинчиков, кафе и домов. На дорогах шумели автобусы и машины, а фурри меж ними мелькали своим разношерстьем. Воздух был полон запахов пыльцы цветов, немного резины и свежего хлеба. Стаухаунд расцветал!

— Как же лень делать домашку и идти на тренировку! — стонал Роби по дороге домой, завязывая рукава куртки прямо на поясе.

— Мне тоже, почему я не подалась в ПТУ? — поддержала его Мэрри опечаленно. Легкий платок, обвивающий её шею, струился на ветру, а пальто оставалось незастегнутым.

— Ты заслуживаешь лучшего, чем ПТУ, это нам с Арту надо дрожать, ведь могут призвать и к армии, — сказал он с испугом, накинув руку мне на плечо, из-за чего я даже встрепенулся

— Д-да, точно.

Мэрри посмотрела на нас двоих с удивлением:

— А ты, Арту, рождён, чтобы посвятить себя искусству. Да любой преподаватель за твой талант отхватит тебя с руками и ногами!

Я шёл между Мэрри и Роби, поэтому она так же, как и он, накинула руку на моё второе плечо, приободрительно улыбнувшись.

Я смущен.

— Да, ты же пробовал подавать документы после девятого? — Роби вопросительно посмотрел на меня, хотя сам знал ответ на свой вопрос.

На самом деле, я — художник-самоучка и никогда не учился в школах искусств, познавая основные каноны. Я считал это глупым занятием и не хотел творить из-под указки. Рисуя, я отдаюсь полной свободе своих мыслей, своих чувств и переношу их на бумагу. Главное для меня — это сам процесс. Я рисовал не только то, что видел, но и пытался уловить настроение, чувства, работал с душой, легко и свободно, и это затягивало меня целиком. Я готов был отдать всю свою душу собственному искусству и, думая о том, что кто-то попытался бы лишить меня такой своевольности, мне становится не по себе. В том году я подавал документы, чтобы учиться на бюджетной основе, но пролетел, после чего мне предложили платное обучение на том же направлении, но я отказался. Замявшись, я все-таки ответил:

— Д-да, пробовал, но их цены страшнее артблока. Да и к тому же, в том году я не прошел отбор…

— Жестокие нравы! Искусство должно поощряться, а не стоить, как билеты в поднебесную! — нахмурив свои тонкие брови, сказала косуля, встряхнув головой.

— Да, что поделать. Попробую и после десятого класса, — тихо добавил я.

— Мы всегда на твоей стороне, Арт! — улыбаясь, сказал Роби, взявшись свободной рукой на ручку рюкзака.

— Да, у нашего сына будет великое будущее! — добавила Мэрри, и вместе с Роби засмеялась.

Эти двое любили так шутить, обращаясь ко мне, как к ребёнку или брату, но я был не против. От этого мне было и смешно, и немного неловко.

Мы прошли еще немного и остановились на углу улочки, от которого отходило два пешеходных пути.

— Ну, что ж, мне налево. До завтра, ребятки! Пока, Арту, — Мэрри крепко меня обняла, сжав руки, поэтому я просто коснулся щекой её головы.

— Да, до завтра, — ответил я, улыбнувшись.

Они с Роби тоже крепко обнялись, словно лучшие друзья, но тут Мэрри резко вскинула руки на его шею, прижав в себе, и крепко поцеловала в щеку. Лица обоих налились краской. Я хотел отвернуться для приличия или потупить взгляд, но не смог. Мои глаза испытали наслаждение от увиденного.

— До завтра, — как ни в чём не бывало, Мэрри отпустила шею Роби, помахала нам рукой напоследок, развернулась и, весело цокая копытцами, направилась в свою сторону.

Мы продолжали смотреть ей вслед. Потрясающая девушка!

Роби некоторое время стоял в оцепенении, не сводя глаз с её силуэта вдали, потрагивая рукой горячую щеку, пока не спросил:

— Ты тоже это видел?

— Ой, прости, кажется, я замечтался и отвлёкся, что я должен был увидеть? — спросил я, пытаясь изобразить в голосе смешную вопросительную интонацию.

— Наконец-то она оценила мои намеки! Я же знал, что тот поцелуй на новогоднем балу был не просто так! А помнишь день святого Валентина? И тогда она дотронулась носом моей щеки не просто так!

— Роби, это был не поцелуй, ты просто её тогда за шею крепко обнял.

— Да, но я-то расценил это, как нечто иное! — воодушевлено выкрикивал Роби, будто дотянулся до заветной звезды. Они с Мэрри идеально подходили друг другу.

— Завтра я поцелую её в ответ, ведь я ни разу еще не касался её губ… — мечтая, продолжал он.

Тут мне захотелось немного пошутить:

— Это называется хотеть слишком многого, — сказал я, улыбнувшись

— Ты думаешь, у меня не получится? — Роби смог уловить мой шуточный намек. — Тогда завтра сам всё увидишь!

Мы шли в обычном ритме, погружаясь глубже в небольшой спальный район, где были как и многоэтажные дома, так и частные, аккуратно сложенные вплотную вдоль тротуара, как книги на стеллаже. Дойдя до нового разветвления путей, мы оба глянули на загоревшийся зеленый сигнал светофора.

— Ну, тогда до завтра, Арт!

— До завтра.

Мы пожали друг другу руки на прощание, и, свернув, Роби направился через пешеход в сторону своего дома. Его семья жила в квартире, а моя — в большом доме.

С наступлением весны вечера стали немного длиннее. Двигаясь вперед, я то и дело наступал на лежачие сиреневые и синие, но при этом тёплые тени, которые отбрасывали деревья, дорожные знаки и дома. Розовый закат нежно укрывал своим светом весь город, а оранжевое уходящее солнце слепило мне один глаз.

«Каждый рассвет красив по-своему, а каждый закат печален, в зависимости от прожитого дня…» — раздались в моих мыслях знаменитые строки. Город готовился ко сну. Из кармана брюк я вытащил свой телефон, скромный и раскладной, чтобы глянуть на время. Половина пяти вечера. Я посмотрел на ближайший дом, на котором висела табличка «Фруктовая улица, д. 11».

Дойдя до знакомого крыльца, я скинул рюкзак с плеч, держа пальто вместе с ним одной рукой, а другой рукой расстегнул передний карман, чтобы отыскать ключ. Провернув его в скважине, я потянул за ручку и вошел внутрь, закрыв за собой дверь. Дом, милый дом!

Наш дом состоял из одного огромного этажа, на котором умещалась и гостиная, и кухня, и кабинет, и уборная, а что меня поражало больше всего, так это широкая и высокая лестница, соединяющая нижний этаж с входом на чердак. Он достался нам по наследству от моего дяди, который сейчас лежал в больнице. Родители переехали с района бедноты со мной на руках. Мне было тогда чуть больше года, и только у меня одного была своя личная комната, когда родители спали прямо в гостиной. Когда я подрос, а отцу был нужен кабинет, я переехал жить на уютный чердак, до этого доверху забитый хламом, часть из которого я сохранил для себя, как кровать и рабочий стол. Я не жаловался, напротив, все, кто слышал о том, что я имею комнату прямо на чердаке, начинали мне завидовать, и, только повзрослев, я понял, что они были правы. Вид с крыши просто бесподобен!

Я повесил своё пальто на вешалку, положил ключи и телефон на тумбу, над которой висело круглое зеркало, и присел на обувницу, чтобы развязать шнурки кроссовок, после чего ровненько поставил их на место. Пройдя в гостиную, я вдохнул запахи своего дома. Это был запах некой старины. Он напоминал мне аромат немного влажных горящих дров в камине, сухоцветов, книжных страниц или чьей-то теплой шерсти. Я пробежался взглядом по комнате.

Напротив камина, которого украшал прикреплённый телевизор и роскошные чугунные вензеля, стоял широкий диван, а под ним бархатистый и немного колючий ковер. На нём ютились небольшие подушки, старый, потрёпанный жизнью плед, и мамина плюшевая овечка, которую папа подарил ей очень давно. Родители раскладывали его, чтобы превратить в двух, а то и пятиместную кровать. Прямо передо мной стояло крепко сплетенное кресло, на котором лежало махровое одеяло. В нём отец любил сидеть, запивая вечерним чаем только что прочитанные газетные заголовки или свои рукописи, укрыв ноги пледом. Подле него лежали и его любимые домашние тапки, а рядом стоял торшер. За двумя большими окнами, смотрящих на улицу, росли рябины, часто закрывающие своей листвой весь вид, поэтому в комнате часто царил приглушённый интимный мрак, но это добавляло ей особой изюминки. Возле лестницы, вдоль стены, располагался широкий обшарпанный шкаф и дверь в кабинет, где папа обычно погружался в тишину, работая над новой статьей. По профессии он педагог и даже немного философ, а по совместительству фотограф-любитель. Из-за его увлечения у нас очень много фото в рамках, которые просто повсюду: на стенах, на камине, в каждой комнате и в каждом уголке дома. Под лестницей ютились уборная и небольшая ванная комната. Повернув влево, я вошёл в кухню, которая считалась полностью маминым местом. Она обожала готовить и часто баловала «своих любимых мужчин» всякими вкусностями. Мама работала кассиром в небольшом местном супермаркете, и на её плечах держался наш дом. В выходные она целый день мыла, убирала, стирала, готовила и никогда не жаловалась на усталость. Я подошёл к круглому столу, на котором, как обычно, стояли в подставке аккуратно сложенные салфетки и сахарница. Рядом тарелка, сверху прикрытая другой тарелкой, а на ней записка — «Не ходи голодным до ужина». По возможности, мама приходит на обед домой и оставляет мне что-то поесть, а сама с отцом возвращается часов в семь-восемь вечера. Я отложил записку в сторону и поднял верхнюю тарелку. Пельмешки. Жаль, уже давно остывшие.

Я вышел из кухни и, поднявшись по лестнице, направился в свою комнату, еле передвигая уставшие ноги. Старые ступеньки издавали смешной скрипучий звук. Впереди я увидел еще одну тумбу, в которой лежали обычно гигиенические принадлежности или всякая мелочь. В углу стояло еще одно плетёное кресло, как говорится, на всякий случай, а в другом углу — немного коробок, хранящие в себе некоторые старые вещи. Вход в мою комнату отделялся от небольшого пристроя с этими вещами ещё одной, но небольшой лестницей. Я преодолел и её, надавил на ручки небольшой квадратной двери и раскрыл её наверх. Положив руки на пол чердака, я прошел последние ступеньки и оказался в комнате.

Я слышал, многие мечтают о комнате на чердаке ради какого-то уютного и романтического настроения, но для меня она была совершенно обычной. Вдоль сразу двух стен был мой рабочий стол, закрепленный к ним намертво. На нём как обычно царствовал творческий беспорядок. Ластики, ручки, даже стружка от карандашей была не сметена в мусорное ведро. Старый пенал со сломанной молнией, вчерашний конспект по биологии, крошки от маминого печенья. Открытые краски, грязная палитра с такими же заляпанными кистями рядом; вода, которую я забыл вылить, уже покрылась зелено-серой пленкой. Канцелярский ножичек, скомканные неудачные листы, учебники, тетради и даже скотч и носовой платок находили себе место. Стул на колесиках, чья спинка часто использовалась мною, как вешалка, а на полу — старый узорчатый ковер. На стенах висели фотографии и некоторые мои рисунки. Местами обои были порваны или стёрты так, что наружу выступала кирпичная кладка. Два открывающихся окна, сидя у которых я любил наблюдать за городом и небом. Я скинул школьный, немного мятый пиджак на кровать, открыл шкаф, взял с полки свою обычную домашнюю одежду и тоже закинул на кровать. Она и шкаф находились друг напротив друга буквально в метре-полутора, что значительно упрощало мне жизнь. Взяв с перекладины вешалку с рубашками и отправив её к остальным брошенным вещам, я присел на кровать, упёрся локтями о колени и, подперев руками голову, увидел себя в зеркале, которое находилось с внутренней стороны дверки шкафа, который я не закрыл.

— Ну и урод, — сказал я себе в пол голоса.

Длинная волчья морда с тонкой переносицей, глубокие зеленые глаза, волосы цвета смолы и выступающие скулы вместе с втянутыми щеками.

Немного посидев и отдохнув, я решил наконец переодеться. Стянув с шеи галстук и расстегнув рубаху, надел привычную мне измазанную красками футболку и заменил брюки на пижамные штаны с такими длинными штанинами, что мне приходилось каждый раз их подворачивать. Я повесил форму на плечики вешалки, её обратно на перекладину и закрыл шкаф. В животе раздалось предательское урчание.

— Ладно, я съем эти пельмени за мамины старания, — сказал я себе, направившись к лестнице.

Вернувшись на кухню, я взял тарелку с едой и поставил её в микроволновую печь. Включив розетку и установив таймер, я заглянул в деревянный ящичек за хлебом, но не нашёл там, ничего кроме маленькой половины буханки.

«Ну, мне хватит…» — подумал про себя.

Как полагается прифуррным* фурри, ну, или чтобы не влетело от мамы за поцарапанный стол, я взял разделочную доску, вытащил из органайзера нож и отрезал для себя небольшой кусочек корочки. Всегда доедал их за всеми, потому что многие едят в хлебе только мякиш. Раздался сигнал микроволновки. Я вытащил тарелку и, быстро расправившись с едой, вернулся к себе, чтобы начать домашнюю работу по урокам.

«Почему физика такая сложная? Почему завтра контрольная? За что?..»

Подойдя к столу, я отодвинул локтями все вещи в две стороны, как дворники на машинном стекле. «Потом всё уберу,» — подумал про себя. Включил настольную лампу, развернул стул и вытащил из рюкзака всё нужное — злосчастную физику и пенал.

Вот так незаметно прошло целых два часа, пока я и формулы были наедине. Небрежно сложив всё в одну кучу, я встал из-за стола и плюхнулся на кровать мордой в подушку и, немного полежав, обнял её. «Как я соскучился по тебе с самого утра, дорогая!». Я перебрался в более удобную для меня позу и закрыл глаза.

Едва успев погрузиться в лёгкую дремоту, я услышал скрип двери и шаги внизу.

«Похоже, родители пришли...» — эта мысль успела проскочить в моей

голове, но их голос уже окрикнул меня.

— Арту, мы дома.

Это был голос папы.

Я ещё немного полежал, но, слегка приподнявшись, решил спуститься к ним, ведь мне была уже слышна приглушенная речь:

— Помоги-ка мне с покупками.

— Давай, давай…

Я сошёл с лестницы и заглянул на кухню. Мама принесла два полных пакета продуктов сегодня, которые положила прямо на стол. Значит, будем пировать максимум неделю.

— Привет, мам, пап.

— Да, — папа тихо отозвался мне.

Видимо, он устал, чтобы тратить остатки сил на слова.

— Привет, Арту, — мама стряхнула капли воды с только что вымытых рук и погладила меня по голове. — Как ты? — она спокойно улыбнулась мне.

Я снова заметил, что она как-то округлилась в животе.

— Да, всё хорошо, а у вас?

— Наконец-то зарплата пришла. Поможешь разобрать пакеты?

— Да, конечно.

Я взял один из них, открыл дверцу холодильника и начал выкладывать в него всё то, что нуждалось в его холодной атмосфере.

— Роберт, ты присядь, если устал, — мама быстро раскладывала по нужным

местам продукты, обратившись к отцу, которую облокотился на дверной проем.

— Нет, спасибо, я лучше сразу спать, — тихо сказал он, уже собираясь

развернуться, но мама цепкой кошачьей лапкой остановила его, схватив за ворот рубахи.

— А ужинать кто будет? Я что, вчера зря готовила? Сядь, поешь и на сытый желудок пойдешь спать.

— Накорми сына. Женщина, я…

— …Быстро сел ужинать. — твердо закончила она, указав на стул. Спорить с нашей мамой всё равно, что тушить огонь бензином. Ты можешь пытаться и даже сопротивляться, но она все равно возьмёт верх.

Папа нахмурился и фыркнул носом, но послушно сел на место, снял очки, положил локти на стол и, скрестив их, опустил голову. Его белоснежные кудри упали на руки и закрыли собой всё видимое лицо.

Я разобрал свой пакет, после чего тоже сел на свое место, с тревогой

посмотрев на отца. Он проводит лекции в вузах и институтах и часто приходит домой очень уставшим.

— Трудный день? — с осторожностью спросил я.

В то время мама тоже закончила разбирать пакет. Она открыла холодильник, достала из него полную сковороду, поставила её на газовую плиту и, сняв крышку, стала

помешивать содержимое деревянной лопаткой. Рядом уже грелся чайник.

— И не говори… Ощущение, что я прихожу не ко второму курсу высшего

литературного вуза, а в детский сад… Студенты выше меня ростом, а мозгов-то… И это будущее нашей страны, Господи, Боже мой… — он говорил, не поднимая головы так, словно уже засыпал.

— Поверь, пап, в школе ещё хуже, — добавил я.

— Дурная молодёжь… — бубнил он.

— Ну-ну, не преувеличивай, есть и хорошие ребятки… — перебила его мама.

- … Которые часто теряются на фоне плохих, да? — закончил я ее знаменитую фразу.

Она хитро улыбнулась мне. Мама замечательная. Она умела сохранять

спокойствие и улыбку на лице, как бы сложно ей не было. Когда папа работал, а я был ещё маленьким, она заботилась обо мне и воспитывала. Иногда я видел на её глазах робкие слезинки, но мама оставалась сильной и очень храброй. Я всегда восхищался ею.

— К тому же, не говори такого при сыне, ведь он будущий студент, — продолжила она.

Папа поднял голову и посмотрел на неё.

— Наш сын — будущий нормальный студент, — уточнил он, поправляя свои кудряшки рукой и надев очки обратно на нос.

На кухне запахло жареной картошечкой с луком.

Мама разложила это богатство по тарелочкам и подала к столу.

— И чтобы всё съели.

— Я не смогу так много, — сказал папа, взяв вилку.

— Ничего не знаю, — мама улыбнулась, поставив на стол чашки чая и корзинку с ломтиками батона. «Картошечка на ужин, что может быть лучше? "

Папа снова фыркнул, принявшись за еду. Его характер и поведение можно разделить на два жизненных варианта: он мил, заботлив и улыбчив, когда

совершенно спокойный или когда смог выспаться. У него есть своё особое чувство юмора и эстетики, которые многие не могут понять, даже мы с мамой. Но есть и второе его проявление: он может быть равнодушным, капризным и немного грубым, когда сильно устаёт, когда ему действуют на нервы или заходят без стука в его рабочий

кабинет. Идя бок о бок по жизни рядом с мамой, они многое пережили, пройдя все преграды на пути к своему счастью. Они могли иногда поссориться, но очень

быстро остыть. Они по-настоящему любят друг друга, стараясь поддерживать взаимопонимание, а я люблю их и считаю, что это дети, которым немного за тридцать.

Моя мама Алия была серой кошкой с белыми участками на шерсти. Цвет её

игривых ярко-зеленых глаз напоминал мне свежую весеннюю травку, а чёрные как смоль прямые волосы всегда аккуратно подстрижены и причесаны. Ровное и красивое телосложение обманывало взгляд, ведь ей было в пределах тридцати семи лет, а выглядела она на мои года. Тонкая и красивая, словно статуэточка, но почему-то сейчас с небольшим округлым животом.

Папа же был словно героем из детской сказки, настоящий «серый-волк-зубами-щёлк», только красные участки и полоски на щеках, и белые, как будто седые

кудри на однотонной шубке выделялись ярким контрастом. Его карие глаза иногда

вспыхивали огоньками, а в томном и глубоком взгляде читался ум и доброта. Мама часто рассказывала, что, как только папу перевели в её десятый класс, она сразу же влюбилась в этого кучерявого очкарика.

Из-за таких разных пород, я похож на двух родителей сразу: я перенял породу отца и считался волком, но за мной волочился длинный кошачий хвост, доставшийся

от мамы, как и её природные инстинкты, поэтому вместо воя, я произносил обычное «мяур». Цвет шерсти тоже был передан мне от них. Я был и белый, и

серый, и красный, и даже местами чёрный, а вот немного прядей красного цвета мне достались от дяди. Именно так я жил, смотря на мир зелеными глазами

— А как дела в школе, Арту?

Мамин голос прервал мои мысли.

— А? .. Да, нормально, всё как обычно. Может, завтра отпустят с двух последних уроков физры, всё равно у меня освобождение.

Физрук весь год смеялся над моей

худобой. Может, это связано с моим равнодушием к сладкому и разной

гастрономической еде. Я ем совсем маленькими порциями и часто недоедаю.

— А уроки все сделал?

— Сделал.

— Тогда у тебя будет свободное время вымыть посуду, — закончила мама и

надкусила дольку лимона из чая.

— Хорошо…

Она тоже устала, просто не хотела это показывать. Мытье посуды было одним из немногих поручений, которые я выполнял по дому.

Отец встал из-за стола, опустошив свою тарелку лишь на половину.

— Всю силу оставил, Роберт…

— Я не солидарен с тобой, просто наелся, — оборвал он и вышел из кухни.

Мама вздохнула.

— Не переживай, просто он устал, — тихо сказал я.

— Угу, — она встала со своего места и поставила пустую посуду в раковину. — Не забудь вымыть.

Я кивнул, а она тоже вышла. Мы с ней тревожились за папу. Он был главным кормильцем семьи, которая держались на плаву благодаря его труду и жила от

зарплаты до зарплаты, ведь мамина работа не приносила много денег.

Я закончил с едой, вышел из-за стола, сложил всё в раковину и включил воду, осторожно заглянув в гостиную.

Папа сидел в своем излюбленном кресле, накинув на плечи одеяло. Одну руку он положил на подлокотник, а на другую руку опустил голову, напряженно закрыв

глаза. В камине уже, потрескивая, горели дрова. Мама бесшумно подошла к нему со спины и, обняв за шею, стала гладить по голове, взъерошив кудри.

— Всё хорошо, милый, сейчас я устелю кровать, — сказала она тихо, поцеловав его по голове, от чего он слегка дёрнул бровью.

Я вымыл всю посуду, обтёр руки о небольшое полотенце на столе и направился в свою комнату. Проходя через гостиную, я заметил, как мама уже разложила диван и даже расстелила на нём бельё, а папа прошёл мне на встречу, выходя из уборной.

— Спокойной ночи, пап, — сказал я ему в этот момент, но он, наверно, не

услышал и, только присев на кровать, ответил:

— Доброй ночи.

Он был уже в своей ночной льняной рубахе и штанах.

Я поднялся к себе, сложил все приготовленные учебники в рюкзак и сел на стул, положив на стол только голову, а руки свесил.

«Надо бы закончить рисунок для Мэрри,» — подумал я, взглянув на стеллаж у окна, с одной из полок которого выглядывал лист с начатым портретом.

«Нет, сегодня уже не смогу…» — решил я и широко зевнул так, что

даже издал тонкий «мяоу» и цокнул языком. На часах было уже половина

девяти вечера. Детское время. Вчера я лёг, а точнее уже сегодня, слишком поздно,

хотя точнее, даже слишком рано, около часа ночи. Мне захотелось закрыть глаза, когда я услышал приближающиеся шаги.

— Арту, тоже спишь на ходу? — мама взошла в комнату и, подойдя, тыкнула

пальцем в мою щеку.

— Да, точно, так устал… — я застонал, но тут она начала почёсывать мне за

ухом. Обожаю, когда так делают.

— Да, ещё чуть пониже… — я улыбнулся и начал даже довольно мурчать.

— Не сиди допоздна, забирайся и ложись, — она пригладила мою чёлку и опустила руку.

— А ещё? — я изобразил грусть в голосе, но улыбался.

Мама тоже улыбнулась мне и посмотрела на стол.

— Ну и бардак. Скоро я тут приберу.

Обойдя комнату и занавесив окна, она спустилась вниз, прикрыв за собой дверку.

— Доброй ночи, котофей.

— Доброй. — успел ответить я

«Да, пойду-ка спать».

Я поднялся со стула, выключил настольную лампу, подошёл к кровати и, откинув одеяло, лёг, свернувшись с нем, как в коконе.

«Наконец-то я с тобой, моя прелесть…"-думал я, чувствуя, как

тут мягко и тепло. Отключив голову от утренних мыслей окончательно, закрыв глаза и прильнув лицом к уютной подушке, я полностью расслабился. Почему-то мне вспомнились некоторые моменты из детства.

Я переехал на чердак в восемь лет и особо не возражал. Это было зимой, и

наверху было намного холоднее, чем в гостиной. Родители это понимали и

приносили мне самые теплые одеяла и вещи. Помню, как мне было страшно засыпать, когда голые черные ветки от ветра били в окна, как завывала метель в трубе, как тени от фонарей и дорожных знаков дрыгались по стенам, а иногда, словно звери, медленно крались всё ближе и ближе. Я отворачивался, закутывался с головой в одеяло и

пытался не обращать на это внимание. Мне снились кошмары в те ночи. Я держался, как мог, но бывало так, что от страха спускался вниз к родителям и ложился рядом. С ними я чувствовал себя в безопасности. Чаще они этого не замечали, только на утро, но иногда, по моей неосторожности, они просыпались.

— Я тут… «Лишний»? — спросил я однажды тихо, когда лежал между ними.

— Нет, что ты, милый, все… — начала мама, но папа её перебил, ответив мне:

— …Да.

— Ты сказал «да»? — она через меня шлёпнула папу по голове.

— Ай! За что?

— А ну тихо, ребенок спит!

— Я просто ответил.

— Лежи молча!

— Я молчу, это ты разговариваешь, а ребёнок, между прочем, спит, — закончил

он, больше укрывшись одеялом.

— …Остряк. Спи, — улыбнувшись, она слегка толкнула папу в бок и легла, а

позже обняла меня во сне. Их такие перемолвки звучали и выглядели со стороны очень забавно, и я даже иногда немного хихикал. Я люблю свою семьи и знаю, что они — самые лучшие фурри на свете.

В детстве мы обожаем родителей, в подростковом возрасте они нас раздражают, и мы начинаем судить о них предвзято, окружая себя крепостью, сложенной из непонимания,

и, только повзрослев, понимаем, как много мама и папа значат в нашей жизни и как много в своё время мы нанесли им незаслуженных обид.

Я еще раз мысленно пожелал им добрых снов и сам не заметил, как уснул.