Задача Розалии была выполнена, и она, развернув кобылку, пустилась в обратный путь. Только теперь она гнала её во весь опор, опасаясь, что стемнеет раньше, чем она доберётся до города.

К его воротам она подъехала в час, когда солнце уже почти скрылось за горизонт, и в небе догорала верхушка его багряного диска. Золотые шары минаретов купались в его последних лучах. Над розовым городом носились протяжные голоса муэдзинов, но Розалии, стосковавшейся по родимой стороне, казалось, что они не призывают людей на молитву, а поют солнцу прощальную мантру.

На улицах города ей не встретилось ни одного человека. В это время все собирались по домам или в мечетях, чтобы совершить вечерний намаз, и спросить дорогу до царского дворца было решительно не у кого.

Розалия как неприкаянная блуждала по городу, заворачивая то в один, то в другой проулок, который либо приводил её к исходной точке, либо заканчивался тупиком. Под конец она так уморилась, что уже с трудом держалась в седле. Решив больше не петлять по лабиринту, а спокойно дождаться того, кто послужит ей проводником за умеренную плату, она слезла с лошади и утомлённо прислонилась к стене одного из домов. Здесь они стояли почти впритирку друг к другу и были похожи так, что не отличишь один от другого.

Спустя некоторое время Розалия разглядела в конце улицы дряхлого седобородого старика, ковылявшего домой после вечернего азана (прим. автора: призыв к молитве: в данном контексте молитва, совершаемая группой людей в мечети или на площади перед мечетью), опираясь на деревянную клюку.

Девушка рванулась ему навстречу, не выпуская из рук поводья.

- Умоляю, помогите мне, почтеннейший! Проводите меня до дворца, а если вам это трудно, укажите дорогу. Я из свиты принцессы, нечаянно отбилась от каравана и заблудилась в незнакомом городе.

От волнения она говорила по-арабски ещё хуже, чем обычно. Во всяком случае, старик её не понял, потому что сначала замахнулся на неё клюкой, напугав серую кобылку, а затем осенил себя Кораном, как бы отгоняя злых духов.

- Да покарает тебя Аллах, распутница! А ну, прочь с моей дороги, гулящая тварь!

Розалия могла бы подумать, что превратно истолковала брошенные им слова, если бы не презрительная интонация его голоса, не оставлявшая сомнений в том, за кого он её принял. Она разрыдалась от обиды.

- Пресвятая дева, куда же я попала! Что это за город, жители которого так враждебны к иноверкам!

Старик проковылял мимо, продолжая насылать на неё кары небесные. Не успела она прийти в себя, как от ближайшего дома отделилась чья-то зловещая тень. Девушка остолбенела от страха. Было уже так темно, что она разобрала лишь очертания крадущейся фигуры и её светящиеся, как у кошки, глаза.

- Караул! - заорала она, как сумасшедшая. - Помогите! На помощь!

Она вскочила верхом и вонзила шпоры в бока своей кобылки. Лошадь скакнула вперёд, но в это время другая тень, подскочив к ней откуда-то сбоку, схватила её под уздцы и накинула ей на морду что-то наподобие плаща, чтобы не дать ей всполошить своим ржанием квартал.

Между тем первая тень, поймав Розалию за ногу, стащила её с седла и распластала по земле с явным намерением ограбить или, того хуже, изнасиловать. Жадные руки стали шарить по всему телу девушки в поисках денег. От ужаса и отвращения она дико завизжала, но бандит, выругавшись сквозь зубы, заткнул ей рот и продолжил поиски.

В следующий миг она почуяла, как его отрывает от неё чья-то могучая рука и, легко подняв в воздух, швыряет об стену дома, точно нашкодившего кота. Второй бандит, увидев, что сталось с его собратом, поспешил ему на помощь, но так же был отброшен и рухнул на камни мостовой, перекувырнувшись в воздухе.

Нежданный спаситель что-то прокричал резким голосом, разнёсшимся по всему кварталу. На его зов сбежались ночные дозорные с горящими факелами и, повязав обоих бандитов, уволокли их за собой.

Розалия лежала на земле, ни живая, ни мёртвая от страха. Вокруг что-то происходило: она слышала, как распахивались и чуть погодя захлопывались окна, как переговаривались мужские и женские голоса, как шаркали ноги тех немногих смельчаков, что, привлечённые шумом, отважились выйти на улицу.

Но вскоре всё затихло, а она продолжала лежать на земле, скованная страхом, пока не услышала хрипловатый голос, спросивший с участием:

- Не хотите ли подняться, ханум (прим. автора: форма обращения к женщине в ряде восточных стран)? Опасность уже миновала.

Узнав голос человека, так вовремя пришедшего ей на выручку, девушка подняла на него глаза и не смогла подавить невольной дрожи. На его лице, отчасти скрытом капюшоном чёрного плаща, выделялись только белки глаз и ослепительно белые зубы; всё остальное сливалось с темнотой. Её спаситель оказался чернокожим. Она почувствовала такое же мучительное разочарование, какое уже пережила в пустыне во время бури. Снова судьба посмеялась над ней, послав ей не того героя, о каком она мечтала.

Она почти заставила себя протянуть ему руку. Помогая ей подняться, незнакомец отметил:

- Вы вся дрожите, ханум. Позвольте предложить вам свой плащ.

- Не нужно, - поспешно отказалась Розалия. - Я дрожу не от холода.

- А отчего же тогда? От испуга? Но вам больше нечего бояться. Как я уже сказал, опасность миновала. Вы можете продолжить свой путь, а я вас провожу, чтобы вы больше не угодили в схожую неприятность. В такое позднее время женщине опасно бродить одной по городу.

- Да уж, - поёжилась девушка, - я столько всего перенесла за этот вечер, что, наверное, до конца жизни не забуду. Мало того, что меня хотели ограбить, так ещё и гулящей девкой обругали.

- Вот как? - заинтересовался незнакомец. - Расскажите поподробнее.

- Я повстречала одного старика и подъехала к нему спросить дорогу, так как плохо ориентируюсь в темноте, а он... замахнулся на меня своей палкой и обозвал распутницей.

- Ну, это же естественно, - натянуто рассмеялся незнакомец.

- Что естественно? - не поняла Розалия.

- Его реакция на вас. Он решил, что вы хотите предложить ему свои услуги.

- По-вашему, я похожа на продажную женщину? - возмутилась она.

- Нет, но только такие женщины и ходят по улицам в этот час.

Незнакомец с интересом посмотрел на Розалию.

- Судя по вашему произношению, вы чужестранка, ханум?

- Да, - подтвердила Розалия. - Я впервые оказалась здесь.

- В таком случае, вам простительно, что вы не знаете наших обычаев. Женщинам воспрещено выходить из дома после захода солнца.

- Какой всё-таки странный этот город! - пробормотала она.

- Это замечательный город, ханум, но в нём бытуют свои правила и порядки. Ворота каждого квартала на ночь запираются.

- Зачем это делается? - удивлённо спросила Розалия.

- Так легче ловить злодеев. Каждый квартал должен сам отвечать за свои ночные безобразия. Так что вы рисковали остаться не только без денег, но и без крыши над головой. Вам пришлось бы заночевать под открытым небом, и с вами могло произойти всё что угодно, потому что никакие замки и задвижки не могут сдержать разгула преступности.

Розалия притихла, мысленно рисуя картины, одну страшнее другой. Чернокожий незнакомец бережно взял её руку и немного подержал в руках, делясь с ней своим теплом.

- Не сочтите мой вопрос за праздное любопытство, но как случилось, что вы оказались на улице одна, без провожатых в такой поздний час?

- Я отбилась от свиты принцессы Раминан, - выпалила заготовленную на всякий случай фразу Розалия.

Его рука, державшая её руку, чуть заметно дрогнула.

- Вы из свиты принцессы Раминан?

- Да, я её новая служанка из Камбея.

- А-а, - издал он, - теперь я узнал вас, ханум.

- Узнали? - удивилась девушка. - Но мы с вами незнакомы.

- Да, нас не знакомили, и виделись мы только мельком, в гостинице вашего бывшего хозяина и на стоянках во время путешествия. Но это легко исправить, ханум. Позвольте отрекомендоваться: Бехрам, начальник стражи его высочества.

- Ах! - прижала ладонь ко рту Розалия. - Это вы!

- Собственной персоной, - усмехнулся Бехрам. - Как могло случиться, что вы отбились от каравана, ханум?

Розалия плотнее закуталась в свою накидку и, оставив его вопрос без внимания, спросила:

- Чего мы выжидаем, сударь? Я ужасно устала и умираю от жажды.

- Сейчас на улицах зажгут фонари, сразу станет светлее, и тогда мы тронемся в путь.

По дороге во дворец Розалия трещала безумолку, делясь с новым знакомцем своими впечатлениями от города. Боясь, что он снова задаст ей вопрос, на который у неё не было удовлетворительного ответа, она попросту не давала ему вставить в разговор ни слова.

«Этот человек слишком умён и проницателен, - думала она, - каким и должен быть глава стражи. Он моментально различит ложь, если я наплету ему про неожиданно понёсшую лошадь или другую столь же неправдоподобную небылицу. Пусть лучше считает меня простушкой, стыдящейся признаться в том, что постоянно влипает по своей простоте в неприятные истории».

Но, похоже, несмотря на все старания Розалии казаться простоватой, мавр не счёл её таковой. Проводив её до двери, ведущей на женскую половину дворца, он сказал ей на прощание:

- Позвольте дать вам совет на будущее, ханум. Если вы соберётесь в город по каким-нибудь делам, старайтесь вернуться до того, как зайдёт солнце. И надевайте чадру, чтобы не привлекать к себе косые взгляды. - Он чуть помолчал и добавил. - Чтобы вас не принимали за ту, кем вы на самом деле не являетесь.

- Прощайте, сударь, - пропищала в ответ Розалия, протянув ему руку.

- Как твоё имя, ханум? - внезапно перейдя на ты, спросил Бехрам.

- Розалия, - смущённо опустила густые ресницы девушка.

- До свидания, дикая роза! - усмехнулся он, склонясь над её рукой.

Ощутив его губы на своей коже, она с чувством неприязни отдёрнула руку и унеслась прочь. Он продолжал столбом стоять у входа в зенану (прим. автора: женская половина дворца), прислушиваясь к топоту её маленьких ног, пока рабы, охранявшие двери, не стали перемигиваться за его спиной и корчить потешные рожи.

На женской половине Розалия быстро нашла Махмонир, которая размещала попарно рабынь принцессы по пустующим комнатам. Места для них было хоть отбавляй, поскольку в настоящее время здесь обитала только жена царя со своей малочисленной свитой.

- Ну, вот и ты, наконец! - завидев Розалию, обрадовалась Махмонир. - И где тебя носило так долго?

- Лучше не спрашивай, - сердито ответила Розалия. - Я очень зла на тебя, Махмонир. Ты должна была подумать о моей безопасности.

Она без утайки выдала старшей подруге всё, что с ней приключилось.

- В моих глазах тебя оправдывает лишь то, - закончила она рассказ, - что ты и сама не знала, какие в этой стране суровые обычаи. У нас в Индии женщины пользуются гораздо большей свободой. А здесь без чадры даже на улицу выйти нельзя.

- Это было наше упущение, Рози, - признала свой промах Махмонир. - Но так даже лучше. Под чадрой легче скрыть наши тайные дела.

- Нет и ещё раз нет, Махмонир! - запротестовала Розалия. - Я такого страху натерпелась, что ещё долго не осмелюсь высунуть нос из дворца.

- Пока этого и не требуется, - успокоила её Махмонир. - Кажется, этой белобрысой рановато рожать. Но в скором времени тебе всё-таки придётся наведаться к ней, чтобы выяснить примерную дату родов.

- И как я это сделаю, по-твоему?

- У нас будет время придумать. А пока обживайся тут помаленьку. Я выделю тебе отдельное жильё, так как лишние уши нам ни к чему. - Махмонир блаженно вздохнула. - Здесь хорошо, Рози - вольготно, просторно, совсем как в нашем дворце в Кашмире. Надеюсь, госпожа скоро освоится на новом месте, и не будет чувствовать особой разницы.

- А где она сейчас? - спросила Розалия.

- В своих покоях. Возносит молитвы за исцеление свёкра.

- Значит, он ещё не умер?

Махмонир подняла глаза к потолку, украшенному гипсовой лепниной.

- Возвращение сына вдохнуло в него немного жизни. Врачи надеются, что её хватит на то, чтобы выразить ему свою последнюю волю.

Стоя на коленях у ложа умирающего царя, Сарнияр с болью в сердце вглядывался в заострившиеся черты его пергаментного жёлтовоскового лица. До этой минуты он надеялся, что врачи ошибаются, но теперь и ему стало ясно: отец долго не протянет. Казалось, смерть подошла к нему так близко, что воздух вокруг стал отдавать не ладаном, а тленом.

Несчастный умирающий тоже почувствовал запах смерти. Внезапно свет в его глазах погас. Его окутала непроглядная тьма, в которой он различал только руку, занесённую над ним - безобразную, костлявую с выпущенными, как у хищного зверя когтями.

- Это конец, - произнёс он, - смерть уже накрыла меня своим чёрным саваном. Надо поторопиться, сынок; скоро она схватит меня за горло, и я не смогу сделать последнее признание, чтобы облегчить мою грешную душу.

- Батюшка! - ободряюще сжал ему пальцы Сарнияр, но Аль-Шукрейн, собрав последние силы, освободил свою руку и, нашарив в темноте его рот, прижал к нему ледяную ладонь.

- Молчи... - прохрипел он, - не говори ничего, сын... не трать время на слова ободрения, когда оно так быстро ускользает, точно вода сквозь песок... Молчи и слушай. Этот недуг - кара господня за мои грехи... и я принимаю её безропотно... потому что заслужил проклятие небес.

Сарнияр досадливо поморщился. Лепетание государя казалось ему бредом. Если бы он, действительно, переживал, что не успеет сделать важное признание, обошёлся бы без многословного вступления. Сарнияр не мог понять, как нелегко отцу решиться на покаяние, даже стоя на пороге смерти.

- Не надо, не продолжайте, отец. Поберегите силы.

- Нет, сынок... Господь был милосерден, позволив мне дождаться тебя. Как же я смолчу и уйду, не покаявшись в своём грехе перед вечностью, что ждёт меня за гробом? Я совершил тяжкое преступление, за которое последовало неминуемое наказание... Скажи... ты нашёл убийцу своих детей и жены?

- Нет, отец, - прошептал Сарнияр, леденея от ужасного предчувствия. - Камал будто в воду канул.

- Не в воду, - с усилием улыбнулся Аль-Шукрейн, - а в огонь. Ты не мог найти его в Индии, и ни в каком другом месте... потому что его нет на земле... Он уже жарится в аду! Он ждёт меня там... он сказал перед смертью, что будет ждать меня в геенне огненной!

- Вы... бредите, отец!

- О, никогда ещё мой ум не был так ясен, как в последние минуты моей жизни! Камал мёртв... я велел умертвить его...

- Ах! - вскрикнул Сарнияр, прижав руку к сердцу. - Вы велели казнить убийцу моих детей и Сервиназ? А в Индию меня послали по его ложному следу затем, чтобы я там женился на принцессе Раминан? Ну, теперь я понял ваш тайный замысел, отец!

- Ты ничего не понял, сынок. Камал был не убийцей, а исполнителем. Исполнителем моей воли...

- Что?!! - Сарнияр подпрыгнул на месте, словно подброшенный пружиной.

- Да-да, ты не ослышался... Камал исполнил мою волю. Я приказал ему убить Сервиназ и Данияла, а в награду обещал отдать ему твою сестру Марджин. Я выбрал его в убийцы моей невестки и внука, потому что у него был личный мотив для убийства - ты отнял жизнь у его братьев и отца. Око за око, кровь за кровь...

- О боже, пожалей мой разум! - Сарнияр сжал голову обеими руками, боясь, что она взорвётся, воспринимая эту жестокую правду.

- Да, именно так, - продолжал царь, неожиданно почувствовав прилив новых сил. - А когда твоя сестра не приняла, оттолкнула его, у Камала появился ещё один мотив для мести, посвежее, что было крайне важно. Тебе уже не показалось бы странным его внезапное желание отомстить за то, что случилось много лет назад. Так что Камал был идеальным орудием в моих руках.

- Орудием для чего, отец?!!

- Для осуществления моих планов. Ты должен был поехать в Индию и жениться на дочери Могола вместо Зигфара. Если бы Зигфар женился на принцессе, Голконда, которой он правит, была бы навсегда потеряна для нас. Акбар прибрал бы её к рукам, так или иначе. Твой братец не шевельнул бы пальцем для Румайлы, потому что родился и прожил почти всю жизнь в Индии, а Румайла ему чужая. Он никогда не любил её так, как любишь ты, как люблю её я.

- Ладно, отец, - сдерживая бушующий в нём гнев, проговорил Сарнияр. - Я понимаю, почему вы хотели смерти Сервиназ, но мои дети, ваши внуки... Как поднялась у вас рука на ваших внуков, вашу родную кровь и плоть?

- Если бы всё получилось, как я задумал, Акбар возложил бы корону Моголов на голову своего внука, а не чужого ему по крови. Даниял как твой старший сын мог помешать созданию империи.

- Какой империи? Что за бредовая идея, отец? Где империя Моголов, а где мы? Как можно было мечтать объединить столь отдалённые друг от друга земли?

- Мы живём в эпоху колонизации, сынок. Времена, когда владения расширялись за счёт сопредельных территорий, уже ушли в прошлое. Я думал о будущем Румайлы и ради неё принёс в жертву Данияла.

- А Наргиз? Моя любимая крошка Наргиз, в которой я души не чаял?

- Я не желал ей смерти. Она стала случайной жертвой.

- Как и жена моего телохранителя, их сын и дитя в её чреве.

- В таком деле трудно обойтись без побочных эффектов.

- Побочных эффектов?!! - вскипел Сарнияр. - Что вы наделали, отец? Кем себя возомнили? Господом богом, вершителем человеческих судеб? Как вы могли погубить столько ни в чём не повинных людей, преследуя свои цели? Сервиназ, Даниял, Наргиз, Зальфия, Абдулла - все они пали жертвами вашей безмерной гордыни и раздутого тщеславия!

Аль-Шукрейн беспокойно задвигался на ложе.

- Вашего желания из творения превратиться в Творца! - продолжал сыпать упрёками Сарнияр.

- Сынок, - взмолился царь слабеющим голосом, - послушай...

- Нет, это вы меня послушайте, - перебил царевич, закрыв ему рот ладонью. - Ваша честолюбивая идея не увенчалась успехом. Я отказался от короны Великого Могола, завещанной его внуку, словно предвидел, что она достанется ему слишком дорогой ценой! Вы окропили её кровью стольких жертв, что мой сын стал бы убийцей, возложив её на голову!

- Ты... отказался от короны Великих Моголов? - пролепетал царь, чуть приподнявшись с постели.

- Да, и горжусь этим. Я женился на принцессе Раминан, и счастлив в своём новом браке. Теперь она принадлежит мне, и все дети, которых она родит, будут принадлежать мне, и только мне.

- Значит... всё было напрасно... все мои старания...

- И ваши жертвоприношения, отец!

Государь с протяжным стоном откинулся на ложе. Силы, внезапный прилив которых он почувствовал в момент откровения, так же внезапно оставили его. Он лежал неподвижно, словно отгородившись глухой стеной от внешнего мира. Глаза его остекленели почти как у мертвеца. О том, что он ещё жив, сообщали только его конвульсивно шевелившиеся губы. Навострив слух, Сарнияр с трудом разобрал:

- Я иду к тебе, Камал! Я иду к тебе...

Аль-Шукрейн попытался ещё что-то сказать, но вместо слов с его губ слетели только сдавленные звуки.

Сарнияр склонился к царю и прошептал ему на ухо:

- Ты не должен уходить так, отец. На тебе слишком много грехов. Я не хочу, чтобы ты горел в аду вместе с Камалом. Ты должен прожить ещё много-много лет, дабы искупить свои грехи добрыми делами и молитвами.

К его облегчению, в глазах отца вновь затеплилась жизнь. Очевидно, слова сына дошли до его сознания и придали ему сил.

Сарнияр кликнул Хаджи-хакима, ждавшего за дверью, когда его пригласят констатировать смерть царя. Увидев, что он ещё не умер, старик был так поражён, что почти уверовал в живительное могущество сыновней любви.

Сарнияр прочитал его мысли по глазам, но для большей уверенности спросил:

- Это ведь ещё не конец, доктор?

- Нет, - смущённо ответил старец, - но ваш отец потерял зрение, а следующей ступенью может стать агония или, в лучшем случае, паралич.

- Что может спасти отца?

- Только чудо, если господь пожелает сотворить его.

Сарнияр обвёл взглядом застывшее лицо Аль-Шукрейна, на котором продолжали жить лишь его незрячие глаза.

- Это не господь, а я сотворю такое чудо, отец. Прошу тебя, дождись меня. Я скоро вернусь.

Он выбежал из спальни царя, оставив Хаджи-хакима у его изголовья терпеливо дожидаться обещанного чуда.

* * *

Ворвавшись в дом Сун Янга, Сарнияр чуть не сбил его с ног. Увидев свалившегося на него словно с неба царевича, китаец с перепуга уронил связку сушёных водорослей в миску с шафрановым рисом, а миску на пол.

- Ага, - нахмурил густые брови Сарнияр, разглядывая рассыпанную по полу зеленовато-жёлтую массу. - Вижу, ты так и не стал мясоедом, кафир (прим. автора: неверный, иноверец).

- Свидетельствую, что не стал, - поддакнул Бехрам, входя в дом вслед за ним.

Сун Янг упал на четвереньки, поспешно собирая с пола свой постный ужин.

- И что у вас за мания такая, - проворчал он, - вламываться ко мне в дом в самую неподходящую минуту...

- Тому, кто ведёт праведную жизнь, - ответил Сарнияр, - не страшны мои неожиданные визиты. А у тебя вечно рыльце в пушку. Ну что ж, кафир, можешь считать своё дело проигранным. Если меня не подводит память, как раз нынче истекает срок, назначенный тебе для исправления кадием (прим. автора: мусульманский судья). Я и мой телохранитель, а также Альяс и твоя жена составим ту необходимую четвёрку свидетелей, которая потопит тебя на суде.

- Вы пришли мне напомнить, что завтра состоится новое слушанье по делу о моём разводе с Гюльфем?

Насмешливое выражение на лице Сарнияра сменила угрюмая гримаса.

- Не совсем так, кафир. На самом деле меня привело сюда не это. Мой отец при смерти, вот-вот отойдёт, и если бы ещё в лучший мир! Но его душу ждёт геенна огненная, а этого я не могу допустить.

- Вот оно что, - сразу оживился Сун Янг, бросив миску и поднявшись на ноги во весь рост, - кажется, ветер опять подул в мою сторону.

- Меня всегда восхищала твоя догадливость, кафир, - глядя на него с непередаваемой смесью уважения и антипатии, произнёс Сарнияр. - Я пришёл предложить тебе сделку.

Заслышав его гулкий голос, сидевшая за прялкой в смежной комнате Гюльфем вскочила с камышовой циновки и на цыпочках прокралась к решётчатой переборке, через мелкие отверстия которой было видно всё, что происходило в гостиной. При виде возлюбленного её сердце бурно заколотилось о решётку. Она слегка отступила назад, чтобы не выдать себя.

- Помнишь, - продолжал Сарнияр, не заметив её появления, - в день, когда я разрешил тебе жениться на Гюльфем, ты синтезировал в покоях Лейлы так называемый «эликсир бессмертия»? Я тайком изучил твои записи и понял, что ты считаешь его панацеей от всех болезней. Кончина моей несчастной жены, которую ты пытался спасти, подвигла тебя на создание этого универсального средства.

- Да, я хорошо помню тот день, ваше высочество, - подтвердил Сун Янг.

Гюльфем затаила дыхание, прислушиваясь к их разговору.

- Ты сохранил его, кафир? - с надеждой спросил царевич.

- Да, ваше высочество, - гордо ответил китаец.

- У него ещё не истёк срок годности?

- У «эликсира бессмертия» отсутствует срок годности, сахиб. На то он и «эликсир бессмертия».

Сарнияр выдержал паузу, на всём протяжении которой Гюльфем ощущала себя как на иголках. К Сун Янгу же напротив, вернулось его обычное спокойствие, нарушенное внезапным визитом царевича. Что до Бехрама, то он, не упуская ни слова из их разговора, в то же время высматривал за переборками Альяса, которого отчего-то нигде не было видно.

- Ты вылечишь своим эликсиром моего отца, - прервал затянувшееся молчание царевич.

- Да, конечно, - вкрадчивым голосом отвечал Сун Янг. - А что получу взамен?

- Я оставлю тебе твою лавку после развода, несмотря на то, что она входит в приданое Гюльфем, - обещал Сарнияр. - Ну как, по рукам?

- Нет, - решительно помотал головой китаец. - Я не согласен.

Сарнияр смотрел на него, с трудом сдерживая себя.

- Чего же ты хочешь? Говори, не стесняйся. Чтобы спасти душу отца, я готов отдать тебе всё, кроме, разумеется, моей жизни, семьи и короны.

- О, не волнуйтесь! Мои запросы не заходят так далеко. Но всё же вам придётся кое-что сделать для меня. Первое: вы не допустите никакого развода. Второе: вы уберёте из моего дома вашего соглядатая, который в своём стремлении подловить меня шпионит за мной даже в отхожем месте, словно мусульмане и буддисты справляют нужду по-разному. И последнее: вы никогда в будущем не станете вмешиваться в мою семейную жизнь.

У стоявшей за переборкой Гюльфем закружилась голова. Ей пришлось схватиться за решётку, чтобы устоять на ногах, и в этот миг Бехрам, высматривая Альяса за сквозными перекрытиями, заменявшими в доме двери, обнаружил её и больше не выпускал из виду.

Сарнияр всё ещё старался не давать воли копившемуся в нём гневу.

- Но... я не могу не вмешиваться. Эта женщина мне... небезразлична. Я доверил её тебе, а ты обижаешь её.

- Я знаю, что она вам небезразлична, - сверкнул глазами Сун Янг, - поэтому и выдвигаю такое условие. Вы должны дать мне новую клятву на Коране, что никогда больше не почтите мой дом своими визитами. По-моему, я немногого прошу за спасение вашего батюшки: всего лишь оставить в покое меня и мою семью!

Сарнияр больше не мог сдерживаться.

- Как ты смеешь торговаться со мной за его жизнь? - воскликнул он. - Речь идёт о твоём повелителе, государе! Ты изменник, кафир!

- Вы можете казнить меня, - не дрогнув, ответил Сун Янг, - если считаете мои требования изменой, но я не откажусь ни от одного из них.

- Ты играешь с огнём, кафир!

- Не в первый раз.

- Ты испытываешь моё терпение.

- Мне не привыкать к этому, ваше высочество. Похоже, мы с вами фатально зависим друг от друга: вы всегда будете нуждаться во мне, а я - испытывать ваше терпение на прочность.

- Клянусь Пророком, когда-нибудь я положу конец этой зависимости! - прорычал Сарнияр.

- Но не сегодня, - ухмыльнулся Сун Янг. - Вы хотите, чтобы ваш отец встал на ноги? Согласны, что, кроме меня, его никто не поднимет? Тогда кладите руку на Коран и клянитесь, что никогда в будущем не потревожите ни моего дома, ни моей жены. Только меня самого, если я опять понадоблюсь вам.

У Гюльфем сжалось сердце, когда он, не помыв предварительно рук, как сделал бы любой мусульманин, снял с полки Коран и протянул его царевичу. В эту минуту одна из переборок, ведущих в лавку, отъехала в сторону, и в гостиной появился Альяс.

- Сахиб! - воззвал он, увидев в руках китайца Коран. - Не давайте себе обмануться показной набожностью Сун Янга. Свидетельствую, что он читал священную книгу только в присутствии духовного наставника, которого назначил ему кадий, а всё остальное время Коран пылился на полке.

- Это уже неважно, Альяс, - отмахнулся царевич и выхватил у китайца Коран, даже не задумавшись о том, что прежде чем брать его, а тем более клясться на нём, следует вымыть руки.

Невозможно представить, какие адские мучения переживала Гюльфем, пока он послушно повторял за её мужем слова священной клятвы. Для неё они звучали как смертный приговор, потому что совместная жизнь с Сун Янгом была для неё подобна смерти; лишь надежда на скорое избавление от него весь последний год придавала ей сил. Она считала часы до того благословенного дня, когда кадий снимет с её шеи ярмо их ненавистного брака. И вдруг такой непредвиденный поворот судьбы... А впрочем, так ли это? Слишком уж самоуверенно Сун Янг держится, и слова у него как от зубов отскакивают, будто он заранее выученную роль исполняет.